Сказки и другие истории, раскзанные Иа и его друзьями между глотками темного пива темной январской ночью Опции

[Гость_Ia-Ia_*]

Глава первая


В наш просвещёный век мало кто уже путешествует на [лошадях. Ни подрессоренные кареты, ни земские дрожки, ни тряские крестьянские арбы не вызывают восторга у изнеженного плодами науки обывателя. И поэтому, посоветовавшись с нашим семейным доктором, я решила отправиться в путешествие в Святые горы на корабле.
Ранее мне неоднократно приходилось плыть по матушке-Волге на шикарном пароходе, доверху наполненном чистой публикой, вышколенными матросами и сытыми ливрейными лакеями, улавливающими флюиды любого желания пассажира, и потому услужливо подплывающими воздушной походкой с вечным "чегоизволитес" и серебряным подносом с серебряной чаркой, наполненной ледяной водкой.
Приятные сии воспоминания утвердили меня в решении непременно отправиться в путешествие именно речным путём. Но привычка к осторожности и немалое знание подводных камней, подстерегающих российского путешественника в его тернистом пути, сподвигли меня на просьбу к моему доктору найти знатока, совершавшего подобное путешествие не по раздольной купеческой Волге, а по малохоженному и совсем ещё недавно такому дикому Дону.
Доктор мой, хоть из латинян и по слухам в молодости испытавший множество невзгод и опасных приключений, вплоть до службы на пиратском бриге, был человеком честным и предприимчивым.
Мешая в речи русские, немецкие и бог весть какого языка слова, он рассказал, что в Калаче, где мы остановились на короткий отдых и в ожидании поступления денег от моего управляющего, проживает бывший его соратник по пиратским приключениям, немец, но человек приличный. Хотя и не без странностей.
Так тому и быть. Послушаем немца. Хоть и врут они о жизни своей в России складно, но питаю себя надеждой, что односуму своему (по-ихнему буршу) врать сильно не станет.
Проживавший в пансионе майорской вдовы Кагальницкой немец явился по первому зову, долго обнимал да ощупывал моего доктора, потом передо мной раскланялся, как-то мелко засучил ногами и представился запросто Евгеном. Мол, у них в Саксонии отеческое имя не поминают, а фамилия его в Европе настолько известна, что лучше мне её не слышать, ибо упоминание о знакомстве с ним способно навлечь на меня неисчислимые беды.
Выпив подряд два лафитника анисовой и с аппетитом закусив простыми дарами гостиничного трактира, отдав должное и жареному гусю, и нежнейшему с прослойками салу, и гордости местных садоводов - ранним огурчикам, не говоря уже об икре, осетрине, пирогах с вязигой и дрожащем от предвкушения студне из осетровых голов, доктор Евген почувствовал готовность к нашему просвещению.
Выслушав наши жадные и полные любопытства вопросы, он сыто рыгнул, что у немцев является признаком благовоспитанности, перекинул обтянутые штанами со штрипками ноги друг за друга и приступил к повествованию, исполненному ужасных подробностей.
Начал он с того, что приличные пароходы по Дону не ходят. Бывое на Дону пароходное товарищество "Фрост, сын и компания" разорилось два года тому, и теперь подряд на доставку пассажиров выкупил капитан когда-то пиратского брига, на котором он, доктор Евген, учил азам и задам медицины моего доктора, почтенного Пруденса.
Доктор мой на слова сии напыжился, побурел и стал щупать себе правое бедро, то ли при воспоминаниях о годах учёбы, то ли в поисках холодного оружия. Я успокаивающе коснулась его руки и попросила доктора Евгена продолжать.
Тот, опрокинув прямо в гордо чарку аквавиты, выставленной моим доктором в память о пиратском прошлом, продолжил свой рассказ, повествующий о том, что бриг, не приспособленный к перевозке пассажиров, представляет собой ужасное зрелище. Всюду грязь, духота, крысы. Матросы и лакеи оборваны и голодны.
Бриг, не рождённый для плавания по речным водам, часто садится на мели.
И тогда капитан грубым голосом, исполненным ярости берсерка, приказывает пассажирам первого и второго классов сойти на берег, где те должны дожидаться возвращения брига на фарватер, сидя на чахлой травке и вкушая, чтобы скоротать время, что Бог послал, то есть довольно-таки чёрствые пироги и местную водку из виноградных выжимок.
Пассажирам же третьего класса приказывалось прыгать в воду и выталкивать корабль с мели, что иногда занимало несколько томительных часов.
Потом же, по возвращении на палубу, им подносили по чарке водки с неизменными вечными пирогами и отправляли в трюм до следующей мели.
Ежели же кто-то из третьего класса осмеливался перечить, то боцман, звероподобный детина, гнал такого в воду ужасной плёткой, купленной им у местных ногайцев. Вопли несчастного развлекали пирата, напоминая о годах юности и битв...
Таким образом, два дня путешествия из Калача в Ростов превращались в пять-шесть бесконечных, исполненных скуки и неудовольствия дней.
Потому Евген настоятельно рекомендовал на бриг не являться, а отправиться в Святые Горы поездом, по железной (совсем ещё недавно - чугунной) дороге, акционером коей он является и высокое качество обслуживания он гарантирует всей своей честью (тут доктор мой Пруденс неясно замычал) и своим авторитетом калачеевского доктора (на этом месте Пруденс, дабы не умереть от удушья, налил в чарки аквавиты и воскликнул "Прозт", по привычке глотая гласную).

[Гость_Ia-Ia_*]

Сказка
Бычок - смоляной бочок
"Бороться, бороться и ещё раз бороться с этой пагубной привычкой, занесённой к нам антихристом Петром Первым!" (Из "Тайной истории заседаний ГД РФ")
Бывают на свете чудесные предметы, наделённые необыкновенной силой и властью. Копьё Лонгина, ковёр-самолёт, неразменный пятак... О них рассказывают сказители, их изучают научные институты, о них знает каждый ребёнок.
Но есть артефакт, тайна которого не разгадана, а само его существование официальная наука отвергает.
Это - бычок-смоляной бочок.
В разные времена и у разных народов он являлся людям под новыми личинами, скрывающими его страшную сущность. Так, пятикласснику Пете он явился в виде длинного окурка сигареты "... табак", лежащего на парапете набережной Невы. Шёл липкий противный снег. Холодный ветер пронизывал до костей несчастного нахохлившегося пятиклассника, бесцельно разглядывающего свинцовые воды, наполняющиеся постепенно ледяной шугой.
На урок Петя не пошёл потому, что это был урок английского. Ненавистного английского, который вела ненавистная Ангелина Владимировна, приехавшая покорять вторую столицу, да так и застрявшая в системе народного образования как муха в липкой паучьей паутине. Обладая привлекательной внешностью, длинными стройными ногами и довольно изощрённым умом, она, казалось, могла бы сделать гораздо успешную карьеру, даже выйти замуж за некрасивого, но богатого и жить в своё удовольствие.
Но не сложилось. Некрасивые, но богатые почему-то её не замечали, а красивые, но небогатые встречали её по одёжке. И тут же провожали. И у несчастной не было ни любви, ни детей, ни денег... Ничего не было, только тетради, отчёты и коллеги. Что, естественно, не способствует.
Оттого Ангелина Владимировна внутренне мутировала, и изнутри выглядела совсем как рептилоид, жаждущий лишь крови невинных земных младенцев.
Петя инстинктивно чувствовал это глубокое противоречие между внешним и внутренним, а может - чуял запах рептилоида, пробивавшийся сквозь ноты парфюма.
Петя Ангелину боялся и ненавидел.
Со страху он начал курить. Табачный дым придавал ему ореол мужественности, взрослости. А взрослых рептилоиды едят не сразу: сначала - младенцы!
К моменту стояния на набережной Петя прочно втянулся в курение дьявольского зелья. Отец, заметивший, что от Пети попахивает, резко ограничил его денежное содержание, сказав: "Хочешь курить? Иди, бычки собирай!"
Курить хотелось. Да так, что уши стали свинцовыми, а горло - пустыней Сахарой. И Петя, хороший мальчик Петя, воспитанный в отвращении к несоблюдению гигиены, протиравший в школьной столовой салфеткой не только вилку, но и котлету, этот рафинированный и требовательный к миру мальчик сломался.
Прикрыв глаза, он нащупал бычок, удивившись краем сознания тому, что один его бочок странно липкий, не глядя сунул фильтром в рот и прикурил. Голова сладко закружилась, мир поплыл, вращаясь вокруг небесной оси.
Затушив на будущее окурок, Петя с тайной извращённой радостью спрятал его остаток в тетрадь по английскому. Пора было в школу: скоро должна была начаться любимая математика, которую вёл гениальнейший ровесник Лобачевского Платон Сергеевич.
Петя пробежал несколько сотен метров, успокоил у крыльца школы одышку курильщика и поднялся на второй этаж. Звонок только что попел начало урока, и Петя, скорчив умильную физиономию, бочкам втиснулся в класс.
Шок и трепет обрушились на него. Положив одну красивую ногу на другую, за столом сидела рептилоид Ангелина Владимировна.
- А где П-платон С-сергич? - неуместно спросил Петя.
- Заболел, - отвратительно ухмыльнулась Ангелина. - Сдай тетрадь и садись. Тебя сегодня ожидают необычные удовольствия!
Тетрадь, естественно, раскрылась на закладке. Отвращение, страх, любопытство пробежали волнами по красивому лицу Ангелины. Она вытянула вперёд длинный тонкий палец и коснулась окурка.
Той его стороны, на котором скопилась смола. И прилипла.
Пятиклассники любили цирк. И цирк приехал. Зашипев, как кошка, Ангелина затрясла рукой, покраснела, побурела, позеленела, потом разноцветные пятна стали пробегать по её лицу, шее и видимой части груди как лазерные зайчики по стене на школьной дискотеке.
Вскочив с места на полметра, она в воздухе повернулась в направлении двери и унеслась в неё с гулом взлетающего истребителя.
Петя лежал лицом на парте, накрыв голову ладонями и слушая отдалённые раскаты хохота одноклассников. Петя не плакал: плакать не имело смысла. Жизнь, такая короткая и гнусная, кончилась.
Дальше мир менялся дискретно. Петя на миг вырывался из багрового тумана, снова видел перед собой искаженное ужасом и отвращением лицо Ангелины Владимировны, снова слышал её меняющиеся вопросы, снова мотал отрицательно головой и снова погружался в туман.
Вопросы звучали в такой последовательности:
- Ты зачем это сделал?!
--За что ты меня ненавидишь?!
- Немедленно убери это от меня, маленький мерзавец!
- Петенька, ну пожалуйста, отлепи меня от ЭТОГО!
- Петюнечка, ну что мне сделать, чтобы ЭТО от меня отцепилось?
Влекомый жаждой мести всему миру, Ангелине-рептилоиду, отцу, толкнувшему его на отвратительный поступок, Петя пробормотал: "Выходите замуж за моего папу, тогда отлепится!"
И стал свет. И посредине комнаты стоял его отец, затуманенным взглядом глядящий в васильковые глаза Ангелины. И Ангелина стояла на подкашивающихся длинных красивых ногах, держа его отца за обе руки.
И петин отец, красивый, богатый и успешный, громко и чётко, как на плацу, скомандовал: "Геля! Выходи за меня!"
А бычок-смоляной бочок, лежавший на столе, ухмыльнулся, подмигнул Пете и растаял...