Другая Украина, Памяти Гоголя и погибшего Союза Опции

[vostok]

Николая Васильевичу Гоголю,
величайшему певцу Малоросии и России.
В это смутное время
ты не даёшь нам забыть о том,
кто мы есть.

Другая Украина.

Пролог

То, что вы прочитаете, было услышано мной в разное время и от разных людей. Я не могу ручаться за достоверность каждого отдельного факта, ибо я не был очевидцем описанных событий. По прошествии многих лет, можно сказать уже с полной уверенностью, что большая часть написанного, если не абсолютно всё – правда, это подтверждено самой жизнью. Я не решался опубликовать материал раньше, чтобы не навредить героям рассказов – реальным людям, коих лицо заинтересованное без труда опознает и под вымышленными именами. Ход времени неумолим, и большинства из них уже нет в живых, а сам я из весёлого краснощёкого юноши превратился в ворчливого бледного старика, чьё единственное развлечение – воспоминания.
Заранее прошу прощения за сумбурность изложения. Я – не профессиональный писатель, а всего лишь обычный человек, взявшийся, как говорили когда-то «за перо», чтобы ныне живущие и те, что придут после, не забывали о прошлом.
В молодости моей, в те бурные, грозные и прекрасные времена, о которых младшие поколения знают только из скучных учебников истории, либо не скучных, но мало достоверных фильмов, мне довелось очень много путешествовать. Я, не закончив третий курс, покинул альма-матер - почтенный и славный Киевский Политехнический Институт - потому что учёба на инженера-атомщика и последующая карьера показались мне уж слишком будничными и не заслуживающими того, чтобы тратить на них всю жизнь без остатка. Я рассчитывал попутешествовать по стране год-два и вернуться в Киев, но судьба распорядилась иначе. Если бы я знал тогда, что в последующие годы на мою долю выпадет куда больше тягот, чем беззаботного веселья, и трудной работы, чем приключений – может, я и не стал бы брать академотпуск весной 1998-го года.
В любом случае, события моей собственной жизни для этого повествования всего лишь фон, декорации, оттеняющие сцену и придающие ей убедительности. Я мог бы их и вовсе опустить, и суть бы нисколько не изменилась. Уж простите старика – у меня не так много поводов для радости, а осознание того, что я был пусть и не объектом, но свидетелем исторического процесса, вернувшего стране величие и сделавшего её бесспорным мировым лидером, наполняет моё существование радостью, светом и гордостью.
Прежде, чем приступить, стоило бы вкратце описать ситуацию в целом. И людям старшего возраста, и молодёжи будет нелишним освежить в памяти главные вехи той удивительной эпохи. Начну за несколько лет до начала моих странствий. В 1991-м, когда я наслаждался летними каникулами в родном Славутиче, в столице произошла попытка государственного переворота, в историю вошедшая под именем «Августовский Путч». Неудачная, клоунская, совершенно бездарная, словно командование дивизией недоучившимся кадетом, попытка эта всё же не прошла бесследно. Она разбудила дремавшие дотоле, убаюканные вражескими подлыми напевами, здоровые силы, остававшиеся ещё в Комитете, армии и партии. Именно в таком порядке. Не аппаратчики той силы, что некогда совершила величайшую в истории Революцию, не верные долгу советские офицеры, люди достойнейшие, но слабо разбирающиеся в политике, а разведчики, агенты главной секретной службы страны, сыграли первые роли в спасении нашей Родины.
Казалось, всё шло по плану наших заклятых врагов, когда в декабре 1991-го года самозванные «лидеры» трёх братских народов – России, Украины и Белоруссии – собрались в Беловежье, чтобы уничтожить страну, построенную ценой невероятных жертв, ценой пота и крови десятков миллионов людей. Всем вам, мои друзья, фамилии этих «деятелей» хорошо известны. Ельцин, Кравчук, Шушкевич, обласканные советской властью и вознесённые ею к вершинам, замыслили самое чёрное дело, которое только может себе представить простой русский, советский человек – предательство. Факт этот доказан юридически, на знаменитом Псковском процессе 1992-го года. Тогда мало кто осознавал, что страна остановилось у самого краешка бездонной, жуткой пропасти. Я живо помню демонстрации обманутого простого люда, требовавшего освободить «национальных героев» и то, с каким поистине титаническим трудом удалось избежать повторения Гражданской войны во дни, когда Народное Судилище подходило к концу. Предателей, и три десятка их ближайших сподвижников, казнили через повешение 8-го декабря, ровно через год после Беловежского Сговора. Ясно помню я и волну ненависти, мерзкой и зловонной, захлестнувшей радио, телевидение и газеты Запада. Через пару лет, когда я учился уже в десятом классе, по Первому Всесоюзному Каналу показали цикл документальных фильмов «Провал аферы тысячелетия». Сотни перехваченных разговоров, выдержки из секретных планов ЦРУ, комментарии лучших экономистов и аналитиков - всё свидетельствовало о том, что Запад планировал расчленить Союз под предлогом «самоопределения наций». А после, когда осколками нашей страны правили бы бессильные марионетки, продавшие свои души и свои идеалы, как пресловутый Мальчиш-Плохиш – нас бы ограбили до нитки. Разрушенные заводы, брошенные деревни и города, гибель миллионов и повальная эмиграция, перевранная, извращённая история, уничтожение целых отраслей промышленности и сфер науки, межэтнические войны – вот, что готовил нам Запад. Они улыбались нам во времена фальшивой Перестройки, а за спиной держали кинжал, они протягивали нам чашу с вином, но в ней был яд. Они копали яму и говорили, что построят нам новый дом, а на самом деле рыли огромную могилу. Они врали нам так же, как когда-то врали индейцам, неграм и азиатам и готовили для нас ту же судьбу – судьбу рабов, ничтожных, печальных и бессильных. Рабов, которые бродят по руинам великих городов своих предков и оплакивают свою нищету, и зябко кутаются в лохмотья, вспоминая по вечерам, у пустых своих тарелок, что прежде их народ жил с гордостью и достоинством, и задаются вопросом – и куда только всё ушло?
Жесточайший кризис, рядом с которым Великая Депрессия – не более чем дуновение свежего предрассветного ветерка на крымском курорте по сравнению с жестоким штормом, какие часто случаются на Курильских островах, разразился в западном мире в 1996-м.
И тогда все, кто ещё сомневался, и даже те, кто доверял больше двуличным СМИ с той стороны границы, чем властям собственной страны – все прозрели. Ибо случилось именно то, что предсказывали наши эксперты: капитализм рухнул под тяжестью неисправимых противоречий. Чтобы выжить, им позарез нужно было уничтожить нас в начале девяностых, но ничего не вышло.
«Спасибо Богу. Спасибо нам» - так говаривал мой вот уже полсотни лет покойный дедушка.
Итак, каковы же иные цели сей книжицы, помимо рассказа о «делах минувших лет»? Хочется мне поделиться с читателем с моей глубокой, искренней и неуничтожимой сердечной привязанностью, любовью к Малой Родине – Украине. Так уж вышло, что именно здесь довелось мне родиться, и здесь, в скорости уже, придётся и помирать. Край это чудесный, волшебный и удивительный. Мирная, богатая, цветущая земля, давшая стране столько учёных, музыкантов, космонавтов, героев войны и иных выдающихся людей, сколько ни одна другая республика, за исключением, конечно же, России. Повсюду, где бы я не оказался, встречались мне земляки – всегда приходившие на выручку в трудную минуту. И под палящим солнцем Каракум, и на ледяном ветру Севера, и в тенистых долинах Кавказа – предавались мы воспоминаниям о бескрайних полях, изумрудных лесах, аккуратных сёлах и многолюдных городах Украинской Республики. Жаль, что нет у меня талантов Гоголя, да и никто, пожалуй, уже и не сможет превзойти его в красоте написанных словом картин об Украйне, или Малороссии, как звали её в давние времена . Но всё, сколько ни есть во мне души, всё положу, чтобы и Вы, читатель мой, хоть на малую толику прониклись, хоть на малую толику влюбились в эту старинную и прекрасную землю и в народ, её населяющий.

[vostok]

Рассказ первый. Червоноградский Ковпак

В мае 1998-го года я, двадцатилетний юноша с билетом на поезд Киев-Баку и двадцатью рублями в кармане, сидел на хоть и новом, но довольно неудобном пластиковом сидении в зале ожидания, и увлечённо разглядывал окружающих. Как и все молодые люди в этом возрасте, я был уверен, что достиг зрелости, рассудительности и способности принимать взвешенные решения.
Особенное внимание привлекали две группы лиц – цыгане, похожие на любых других цыган, которых можно встретить и поныне на вокзалах страны, и галичане. Первые, в основном, были представлены смуглыми женщинами неопределённого возраста, одетыми не по тёплой погоде в куртки или плащи из болоньевой ткани и закутанные в большие чёрно-зелёно-красные платки, и ватагой кучерявых темноволосых детишек в самой разномастной одежде – от шортиков и маечек, и до тёплых спортивных костюмов. Вторые, жители Галицкой Украинской Республики, несколько лет назад возникшей и бескровно, полюбовно отделившейся от Союза, удивляли сочетанием казалось бы не сочетаемых вещей – нарочито подчёркнутой иностранности, свято оберегаемой украинскости, тщательно скрываемой бедности и желанием казаться богатыми. Их иностранность заключалась в импортных джинсах и кроссовках, но более всего - в специально широко раскрытых галицких газетах, уже тогда выходивших на латинице. Их украинскость проявлялась в рубашках-вышиванках, которые в Киеве носили одни лишь выходцы с Западной Украины. Их бедность ясно давала себя знать в поношенности большей части их одежды, кроме разве что народных сорочек, и в огромных полосатых сумках, прозванных в народе «галичанками», в которые они накупали всякий товар на рынках Киева, чтобы после перепродать в Польше, Венгрии или Словакии. Их желание казаться богаче проистекало из того, что одевались они строго в знаменитые, тогда ещё популярные и у нас, западные бренды – Найк, Рибок, Адидас, а на руках носили поддельные копии дорогих часов. В общем, вид они имели довольно комичный, но совершенно безобидный, и вызывали к себе скорее жалость, чем какие-то иные чувства.
Один из этих галичан, Дима Венько, дюжий мужик двадцати пяти лет, родом из-под Ивано-Франковска, оказался моим попутчиком. Вышиванку он не носил, но остальные атрибуты – кроссовки и спортивный костюм от «Адидас», и псевдо-золотые часы – были при нём. Ехал он в Волгоград, к двоюродному дяде, работать штукатуром на стройке нового стадиона. Как и тысячи его соплеменников, прекрасных мастеров, он всю свою жизнь шабашничал то там, то тут. После отделения Галиции и до Кризиса эти ребята неплохо подзаработали в Чехословакии, Австрии и Швеции, теперь же переориентировались на Восток. Надо сказать, что поначалу я относился к Диме с некоторой опаской, ибо тогда мы считали, что все «западэнцы» с глубокой ненавистью относятся к восточным своим собратьям, но уже совсем скоро выяснилось, что я заблуждался.
Дима прекрасно говорил по-русски и очень хвалил перемены в Киеве – новое здание вокзала, чистоту на улицах, полное отсутствие бездомных и пьяниц, и непривычно вежливых «копов». Так, на американский манер в Галичине звали бывших милиционеров, ставших полицейскими. Свои же родные, львовские власти он критиковал беспощадно, щедро посыпая головы «отцив нации» проклятиями и ругательствами. Выяснилось, к примеру, что в некоторых городах Западной Украины уже не первый год длился самый настоящий мусорный коллапс. Мусор, как выяснилось, элементарно некому убирать, так как все, кто мог бы это делать либо уехали насовсем, либо на заработки.
Воспоминания о неурядицах на родной земле испортили Диме настроение и он, чтобы исправить ситуацию, достал откуда-то – мне показалось, что прямо из-за пазухи, бутылку «Берёзовой Горилки». От водки я отказался, так как занимался в юности спортом и был в команде факультета по волейболу. А вот на предложение выпить по пивку согласился. На радостях, Дима, хоть и был старше, сам вызвался сгонять в вагон-ресторан.
Вернулся он с двухлитровой бутылкой «Янтаря», большим пакетиком чипсов и двумя поллитровыми пластиковыми стаканчиками.
Парень я был немаленький, и хоть пил редко, но за счёт физического здоровья пьянел медленно. Бутылка, само собой, была не последней. А к концу третьей «двушки», изрядно уже захмелевший Дима рассказ мне историю. Историю о Червоноградском Ковпаке.
Случилось это дело весной 1992-го года. 15 марта депутаты, в большинстве - недавние, вполне добросовестные члены КПСС, пугаясь собственной смелости и с яростной мольбой к «захидным друзям», провозгласили создание независимой и демократической Галицкой Украинской Республики, ГУР. Народу тут же объявили об этом по радио, через громкоговорители. И не успело ещё смолкнуть в Карпатских Горах эхо объявления, как новообразование было признано Польшей, США, Британией, Канадой. А через пару дней во Львове открылись и первые диппредставительства.
Запад пошёл ва-банк. Никто не мог предсказать ответную реакцию Союза. Ядерные силы США и Британии были приведены в полную боевую готовность – там ожидали чего угодно. Только не того, что случилось на самом деле: ничего. Несколько последующих недель Москва и Киев сохраняли гробовое молчание.
Но были внутри ГУР и те, кто не одобрял последние события. На самом деле, их было очень много, но по исконно крестьянской привычке народ выжидал.
Бригадир угледобытчиков третьего участка шахты Червоноградской, Мыкола Зарэма, выжидать не стал.
Утром шестнадцатого марта, сразу же после «летучки», на которой растерянный мастер как мог отвечал на вопросы подчинённых, Мыкола потребовал собрать общее заседание профсоюза. Как водится, начальника профкома шахты и обоих заместителей на рабочем месте не оказалось. Директор предприятия уехал во Львов, главный инженер упился прямо в кабинете и едва ворочал языком. В общем – все руководящие «панове» вели себя неадекватно, и влиять на ситуацию не хотели и не могли. Зарэму, который пользовался на шахте всеобщим уважением, выдвинули на должность временного председателя рабочей рады. Тот согласился.
Кто же таков был Мыкола Остапович Зарэма? Почему без промедления взял на себя ответственность, и почему коллеги эту ответственность ему доверили?
Это был такого типа человек, вся внутренняя сила, вся энергия которых в полной мере пробуждаются только в кризисных, катастрофических ситуациях. Такие люди во времена революций и войн делают головокружительные карьеры. Такие люди сражаются до последнего в окружении, когда нет ни единого шанса, ни даже самого прозрачного, самого обманчивого намёка на надежду. Когда такой человек поднимается из окопа и бежит на неприятеля хоть бы и с одной только сапёрной лопаткой – сослуживцы бегут за ним. Однажды, Зарэма и его бригада просидели в завале неделю с очень скудными запасами воды и почти без пищи – и выжили, все до единого.
Простой, и в то же время непростой украинский мужик. Крепкий, невысокого роста, с пышными усами пшеничного цвета, в которые много набивалось угольной пыли, но он наотрез отказывался сбривать их. Весёлый, в меру пьющий, не в меру работящий – он верил, что страна должна быть для людей, а не люди для страны.
Вот таким человеком был шахтёр Мыкола Остапович Зарэма.
В полдень того же шестнадцатого марта он переговорил с начальством остальных шахт Львовско-Волынского угольного бассейна. На посту оказался лишь один из директоров – коммунист, ветеран войны и ветеран труда Андрий Александрович Савчук, руководитель Великомостовской шахты номер восемь. Престарелый руководитель внимательно выслушал шахтёра и выразил ему полную свою поддержку.
К трём часам дня посланники Зарэмы и Савчука добрались до всех местных шахт. В ускоренном режиме были проведены выборы: власть перешла в руки временных рабочих рад. В семь вечера в Доме Культуры в Червонограде началось совещание председателей. Было провозглашено создание Временной Народной Рады, и решено провести выборы на всех предприятиях, всех учреждениях Червонограда, и окрестных сёл. А дальше – действовать по обстоятельствам. Председателем, разумеется, избрали Мыколу Остаповича.
В девять вечера Зарэма лично явился к начальнику милиции и заявил, что город находится под управлением ВНР. Майор Навицкий только пожал плечами, ибо разобраться, что происходит в стране было сложно. Сегодня такая Рада – завтра другая, а бандитов всё равно кому-то нужно ловить.
Попытки найти «голову́», то есть мэра города закончились провалом. Здание горисполкома оказалось закрытым на замок. Заспанный охранник, открывший дверь после пяти минут сердитого стука, непонимающе уставился на свежеотпечатанные документы представителей новой власти, а потом рассказал, что с самого утра кроме охраны на работе никто не появлялся.
Охранника вежливо попросили идти домой, а здание опечатали – до дальнейших распоряжений. Зарэма свой временный штаб решил держать в Доме Культуры: ему нужен был большой концертный зал для встреч с городской общественностью.
И все отправились спать, так как уже перевалило глубоко за полночь.
В восемь часов тридцать две минуты утра, в кабинет директора ДК, который заняли председатель ВНР Зарэма и его заместитель Савчук, ворвалась представительная делегация. Испуганный и злой депутат ранее Львовской областной, а теперь – Галицко-Украинской республиканской Рады Марчук, ещё более испуганный и более злой голова Червонограда Стержецкий, настороженно-сосредоточенный генерал милиции Костюк из Львова и майор Новицкий, который с виноватым видом, периодически тихонько покашливая, смотрел в пол.
Депутат, голова и генерал, матерились в три голоса - виртуозно, вдохновенно и даже временами, совершенно забываясь, переходили на язык идеологического противника – на русский, то есть. Они потрясали руками, брызгали слюной, стучали по столу кулаками. Костюк в запале даже швырнул оземь собственную фуражку и не заметил этого.
Савчук широко улыбался, обнажив 2 ряда почти одних лишь вставных золотых зубов. Его, прошедшего и Великую Отечественную, и без малого сорок лет проработавшего с шахтёрами, удивила изобретательность «панов», проявляемая в крепком слове. После особо заковыристого проклятия или особо страшной угрозы, ветеран с чувством бил ладонью по подлокотнику кресла, ерзал, смеялся и приговаривал что-то типа: «От вжэ ж брэшэ сучий сын!» или «Ох, добрэ загибае!» Разумеется, это бесило «можновладцив*» («*вельмож») ещё сильнее.
Зарэма же слушал молча. Он работал с какими-то бумагами: читал и отрывисто подписывал. И лишь пару раз, исподлобья взглянул он на потные, раскрасневшиеся, перекошенные от злобы лица визитёров.
Так прошло минут пять. «Панове» начали выдыхаться, а вскоре и задыхаться. Разжиревшие, обрюзгшие их тела требовали немедленного отдыха. Трое, громко сопя, отдуваясь и вытирая лбы рукавами, плюхнулись на стулья для посетителей, стоявшие у стенки. Майор же не знал, что ему делать и переминался с ноги на ногу.
Зазвонил телефон. Мыкола Остапович взял трубку, с минуту слушал, а потом бросил коротко: «Дийтэ*» («*действуйте»). Ещё через минуту в кабинет вошло шестеро шахтёров в рабочей одежде, с красными повязками дружинников на рукавах. Шахтёры деловито, но вежливо подняли чинов на ноги. И что-то было в спокойных глазах этих трудящихся такое, что даже генерал не рискнул сопротивляться – сдал табельное оружие. Голова и депутат же так перетрусили, что, наверное, не смогли бы и стоять, если бы их не придерживали.
Чинов вывели из кабинета. А майору Зарэма тихонько бросил: «Идить работайтэ, Остап Олэксийовыч». Тот кивнул и ушёл.
В одиннадцать часов из Львова прибыла колонна армейских грузовиков «Урал», привезших солдат внутренних войск. Во главе колонны ехал БТР. Чуть позже подтянулся милицейский спецназ на трёх вместительных автобусах ЛАЗ. Самыми последними добрались важные люди из новообразованного галицкого правительства – министр внутренних дел в только вчера сшитом мундире, группа львовских депутатов и какой-то таинственный человек, официально не имевший отношения к происходившим событиям. Тем не менее, любому, кто достаточно долго наблюдал за тесной группкой руководящего состава, становилось ясно, кто из них отдавал распоряжения.
Он был одет в дорогое, выделяющееся даже на фоне не бедной депутатской одежды, кашемировое пальто благородного тёмно-серого цвета, носил того же оттенка фетровую шляпу, и туфли его были вычищены до блеска. Он смотрел собеседникам не в глаза, а в район переносицы. Он говорил очень тихо, на ломанном русском языке с явно выраженным акцентом жителя Туманного Альбиона. Он примечал каждую мелочь, каждую деталь и мгновенно анализировал их так, чтобы применить в свою пользу. Он даже не старался скрывать презрение к окружающим, ловившим каждое его слово с таким подобострастным вниманием, будто он был белым джентльменом, а они – его чернокожими рабами.
БТР поставили прямо напротив входа в ДК. Солдаты в два ряда, сплошной стеной оцепили здание, а спецназовцы готовились к штурму. «Белый господин» отдавал короткие распоряжения своей галицкой свите, и в то же время с некоторым беспокойством и даже недоумением поглядывал на быстро увеличивающуюся толпу молчаливых местных жителей - в большинстве своём мрачных, крепких мужчин, чьи лица и одежда были щедро притрушены угольной пылью. В их неестественно выделяющихся на грязных лицах, и от этого казавшихся больше глазах не было и намёка на раболепие и подобострастие. Но была угрюмая решимость, и такое великодушное, почти сверхчеловеческое пренебрежение смертью, что англичанин с пугающей ясностью понял – если начнётся, то его не спасут ни автоматы, ни БТР, ни красивые, едва просохшие печати на официальных документах представителей власти новосозданного западноукраинского государства.
Человек в дорогом пальто по своему обыкновению просчитал варианты развития событий. Ему нужно было привезти войско побольше. И желательно бы взять наёмников из Польши или Западной Европы, ибо достаточно харизматичный и уверенный в себе лидер в этой ситуации может нейтрализовать или вовсе переподчинить себе военных, своих соотечественников.
Англичанина не волновало, сколько прольётся крови. Он беспокоился только о своей жизни и в меньшей степени – о выполнении задачи. Что ж. Сейчас он отступит, но через несколько дней вернётся. И если понадобится, то будет бомбить этот городок и расстреливать непокорных жителей из дальнобойной артиллерии. Он уже делал подобное в Африке. И сделает ещё раз.
Впервые за долгие годы службы Короне, он сомневался: уехать во Львов или отдать приказ на штурм. Он явно допустил ошибку в своих прогнозах по реакции местного населения, а если алгоритм составлен неверно, то шансов получить искомый результат мало.
Дверь Дома Культуры бесшумно отворилась. Из осаждённого здания вышел человек. Он был одет в шахтёрскую робу и носил старенькие, поношенные, но чистые ботинки. Лицо мужчины было гладко, до синевы выбрито, а волосы зачёсаны назад. Он остановился, медленно развернул ладони в сторону солдат, показывая, что безоружен. Спокойным шагом, будто прогуливаясь с женою в парке летним вечером, миновал он БТР и направился прямиком на строй автоматчиков.
Он не хотел войны. Не хотел, чтобы гибли люди.
Тишина стояла такая, что тихое чьё-то покашливание разнеслось над всей толпой и отправилось гулять по соседним улочкам. Все, кроме Зарэмы, замерли в тяжёлом, прогоняющем все мысли напряжении.
Он шёл, один и безоружный, против десятков молодых мужчин с автоматами. Англичанин жадно, с нездоровым, лихорадочным вниманием всматривался в лицо идущего человека. Британцу неприятно было признавать это, но он видел перед собой честного, свободного индивидуума, вольного духом и абсолютно бесстрашного. Неприятно оттого, что в типично англосаксонском высокомерии, джентльмен оставлял право на высшие проявления души только за своей расой и своим кругом. Его противник с трудно произносимой славянской фамилией не был высокого происхождения, но крупные, грубоватые, и в то же время тёплые черты его лица светились благородством, достоинством и доблестью. Это был настоящий советский воин, украинский казак, древнерусский витязь. Истинный представитель народа, который один из всех племён земных ещё противился воле англо-американского мира, ещё оставался независимым и не гнул спину ни перед кем.
Солдаты расступились. Опустились их руки, ослабли – тяжело и автоматы держать. Стыд, жгучий, жаркий, опалял их нутро, и подступал комок к горлу. Сейчас каждый из них – не защитник Родины, не верный её сын, а предатель. И не народу они служат теперь, а надменному чужеземцу и его лакеям с заплывшими, заискивающе-наглыми лицами, которыми бог метит всех жадных и жестоких, но слабых и трусливых людишек. Сгрудились, столпились в кучку солдаты, чтобы товарищеское плечо уменьшило тяжесть на сердце. Понурились головы их, позакрывались очи их, чтобы не выпустить наружу влагу, плещущую из глубин души.
Зарэма остановился. Оглядел и шахтёров, из которых каждого знал по имени, и солдат, которые прятали глаза и боялись взглянуть на него – он не держал на них зла, они делали то, что приказали. Посмотрел Мыкола Остапович и на группу ясновельможных «панив» со Львова, чьи лица напоминали восковые маски, и на их хозяина-чужеземца, у которого лицо было холёным и красивым, а глаза – холодными, волчьими. Бригадир Зарэма сказал своё последнее слово, громко сказал – так, что годами оно ещё бродило по лесам и горам древней русской земли.
- Ничего не бойтесь, товарищи! Работайте усердно, как если бы для себя работали. Живите дружно, как будто бы все вы были одна семья. Любите крепко, словно последний день у вас остался на свете. Не верьте панам - они не для вас лучшей жизни хотят, а для себя только. И верьте в то, что Родина вернётся за нами. Прощайте!
Его увели – министр и депутаты лично схватили его за руки, ибо никто из подчинённых в ту минуту не слушал их визгливые, истеричные приказы. Его посадили в уазик и сразу же увезли. Никто так и не узнал, что сделали с Мыколой Остаповичем.
В народе прозвали его «Червоноградским Ковпаком».
Мирный, древний, тихий Киев в неизбывно прекрасной столичной провинциальности своей остался позади. Растворилась в перестуках колёс, уплыла за равнинный горизонт весенняя, широкая, залитая тёплым весенним сиянием, опоясанная изумрудно-зелёным поясом, Украина.
Я покинул свою Малую Родину, чтобы познакомиться с Родиной Большой. Целый мир лежал передо мной. Я смотрел на закатное солнце и думал о невероятных, казавшихся мне сказочными землях, в которые приведёт меня судьба. И долго ещё, когда уснул вагон и погас свет, я вглядывался в проносящуюся за окном ночь и пытался представить, какие чудеса мне предстоит увидеть, какие приключения пережить и каких людей встретить на пути.