Другая Украина, Памяти Гоголя и погибшего Союза Опции

[vostok]

Николая Васильевичу Гоголю,
величайшему певцу Малоросии и России.
В это смутное время
ты не даёшь нам забыть о том,
кто мы есть.

Другая Украина.

Пролог

То, что вы прочитаете, было услышано мной в разное время и от разных людей. Я не могу ручаться за достоверность каждого отдельного факта, ибо я не был очевидцем описанных событий. По прошествии многих лет, можно сказать уже с полной уверенностью, что большая часть написанного, если не абсолютно всё – правда, это подтверждено самой жизнью. Я не решался опубликовать материал раньше, чтобы не навредить героям рассказов – реальным людям, коих лицо заинтересованное без труда опознает и под вымышленными именами. Ход времени неумолим, и большинства из них уже нет в живых, а сам я из весёлого краснощёкого юноши превратился в ворчливого бледного старика, чьё единственное развлечение – воспоминания.
Заранее прошу прощения за сумбурность изложения. Я – не профессиональный писатель, а всего лишь обычный человек, взявшийся, как говорили когда-то «за перо», чтобы ныне живущие и те, что придут после, не забывали о прошлом.
В молодости моей, в те бурные, грозные и прекрасные времена, о которых младшие поколения знают только из скучных учебников истории, либо не скучных, но мало достоверных фильмов, мне довелось очень много путешествовать. Я, не закончив третий курс, покинул альма-матер - почтенный и славный Киевский Политехнический Институт - потому что учёба на инженера-атомщика и последующая карьера показались мне уж слишком будничными и не заслуживающими того, чтобы тратить на них всю жизнь без остатка. Я рассчитывал попутешествовать по стране год-два и вернуться в Киев, но судьба распорядилась иначе. Если бы я знал тогда, что в последующие годы на мою долю выпадет куда больше тягот, чем беззаботного веселья, и трудной работы, чем приключений – может, я и не стал бы брать академотпуск весной 1998-го года.
В любом случае, события моей собственной жизни для этого повествования всего лишь фон, декорации, оттеняющие сцену и придающие ей убедительности. Я мог бы их и вовсе опустить, и суть бы нисколько не изменилась. Уж простите старика – у меня не так много поводов для радости, а осознание того, что я был пусть и не объектом, но свидетелем исторического процесса, вернувшего стране величие и сделавшего её бесспорным мировым лидером, наполняет моё существование радостью, светом и гордостью.
Прежде, чем приступить, стоило бы вкратце описать ситуацию в целом. И людям старшего возраста, и молодёжи будет нелишним освежить в памяти главные вехи той удивительной эпохи. Начну за несколько лет до начала моих странствий. В 1991-м, когда я наслаждался летними каникулами в родном Славутиче, в столице произошла попытка государственного переворота, в историю вошедшая под именем «Августовский Путч». Неудачная, клоунская, совершенно бездарная, словно командование дивизией недоучившимся кадетом, попытка эта всё же не прошла бесследно. Она разбудила дремавшие дотоле, убаюканные вражескими подлыми напевами, здоровые силы, остававшиеся ещё в Комитете, армии и партии. Именно в таком порядке. Не аппаратчики той силы, что некогда совершила величайшую в истории Революцию, не верные долгу советские офицеры, люди достойнейшие, но слабо разбирающиеся в политике, а разведчики, агенты главной секретной службы страны, сыграли первые роли в спасении нашей Родины.
Казалось, всё шло по плану наших заклятых врагов, когда в декабре 1991-го года самозванные «лидеры» трёх братских народов – России, Украины и Белоруссии – собрались в Беловежье, чтобы уничтожить страну, построенную ценой невероятных жертв, ценой пота и крови десятков миллионов людей. Всем вам, мои друзья, фамилии этих «деятелей» хорошо известны. Ельцин, Кравчук, Шушкевич, обласканные советской властью и вознесённые ею к вершинам, замыслили самое чёрное дело, которое только может себе представить простой русский, советский человек – предательство. Факт этот доказан юридически, на знаменитом Псковском процессе 1992-го года. Тогда мало кто осознавал, что страна остановилось у самого краешка бездонной, жуткой пропасти. Я живо помню демонстрации обманутого простого люда, требовавшего освободить «национальных героев» и то, с каким поистине титаническим трудом удалось избежать повторения Гражданской войны во дни, когда Народное Судилище подходило к концу. Предателей, и три десятка их ближайших сподвижников, казнили через повешение 8-го декабря, ровно через год после Беловежского Сговора. Ясно помню я и волну ненависти, мерзкой и зловонной, захлестнувшей радио, телевидение и газеты Запада. Через пару лет, когда я учился уже в десятом классе, по Первому Всесоюзному Каналу показали цикл документальных фильмов «Провал аферы тысячелетия». Сотни перехваченных разговоров, выдержки из секретных планов ЦРУ, комментарии лучших экономистов и аналитиков - всё свидетельствовало о том, что Запад планировал расчленить Союз под предлогом «самоопределения наций». А после, когда осколками нашей страны правили бы бессильные марионетки, продавшие свои души и свои идеалы, как пресловутый Мальчиш-Плохиш – нас бы ограбили до нитки. Разрушенные заводы, брошенные деревни и города, гибель миллионов и повальная эмиграция, перевранная, извращённая история, уничтожение целых отраслей промышленности и сфер науки, межэтнические войны – вот, что готовил нам Запад. Они улыбались нам во времена фальшивой Перестройки, а за спиной держали кинжал, они протягивали нам чашу с вином, но в ней был яд. Они копали яму и говорили, что построят нам новый дом, а на самом деле рыли огромную могилу. Они врали нам так же, как когда-то врали индейцам, неграм и азиатам и готовили для нас ту же судьбу – судьбу рабов, ничтожных, печальных и бессильных. Рабов, которые бродят по руинам великих городов своих предков и оплакивают свою нищету, и зябко кутаются в лохмотья, вспоминая по вечерам, у пустых своих тарелок, что прежде их народ жил с гордостью и достоинством, и задаются вопросом – и куда только всё ушло?
Жесточайший кризис, рядом с которым Великая Депрессия – не более чем дуновение свежего предрассветного ветерка на крымском курорте по сравнению с жестоким штормом, какие часто случаются на Курильских островах, разразился в западном мире в 1996-м.
И тогда все, кто ещё сомневался, и даже те, кто доверял больше двуличным СМИ с той стороны границы, чем властям собственной страны – все прозрели. Ибо случилось именно то, что предсказывали наши эксперты: капитализм рухнул под тяжестью неисправимых противоречий. Чтобы выжить, им позарез нужно было уничтожить нас в начале девяностых, но ничего не вышло.
«Спасибо Богу. Спасибо нам» - так говаривал мой вот уже полсотни лет покойный дедушка.
Итак, каковы же иные цели сей книжицы, помимо рассказа о «делах минувших лет»? Хочется мне поделиться с читателем с моей глубокой, искренней и неуничтожимой сердечной привязанностью, любовью к Малой Родине – Украине. Так уж вышло, что именно здесь довелось мне родиться, и здесь, в скорости уже, придётся и помирать. Край это чудесный, волшебный и удивительный. Мирная, богатая, цветущая земля, давшая стране столько учёных, музыкантов, космонавтов, героев войны и иных выдающихся людей, сколько ни одна другая республика, за исключением, конечно же, России. Повсюду, где бы я не оказался, встречались мне земляки – всегда приходившие на выручку в трудную минуту. И под палящим солнцем Каракум, и на ледяном ветру Севера, и в тенистых долинах Кавказа – предавались мы воспоминаниям о бескрайних полях, изумрудных лесах, аккуратных сёлах и многолюдных городах Украинской Республики. Жаль, что нет у меня талантов Гоголя, да и никто, пожалуй, уже и не сможет превзойти его в красоте написанных словом картин об Украйне, или Малороссии, как звали её в давние времена . Но всё, сколько ни есть во мне души, всё положу, чтобы и Вы, читатель мой, хоть на малую толику прониклись, хоть на малую толику влюбились в эту старинную и прекрасную землю и в народ, её населяющий.

[vostok]

Рассказ второй. Отстоять Азербайджан

Все Вы, наверное, знаете или хоть раз в жизни слышали о Петре Степановиче Котляревском, российском полководце. Он прославился блистательными, невероятными победами. Бил персов, иногда превосходящих его силы в сотню раз. Он покорил Азербайджан, навеки отбив у Персии желание владеть Закавказьем. Пушкин звал Котляревского «бичём Кавказа», Пикуль писал о нём, как о «генерале-метеоре». Его рисовал Айвазовский, в его часть назвали казачью станицу в Кабардино-Балкарии.
Он был украинцем, потомком казаков со Слобожанщины.
Почему я вспомнил о славном, героическом сыне Украины? Потому, что жизнь свела меня с не менее удивительным, чем легендарный генерал, человеком, земляком и даже дальним родственником Петра Степановича. И пусть о моём знакомом не снимают фильмы и не пишут романы – он, без сомнения, достоин всякой чести, ибо уже в наше время, он совершил почти тот же подвиг, что и его овеянный славой родич. Человек этот не вёл в бой батальоны, не штурмовал неприступные стены крепостей, но, тем менее, он тоже покорил Азербайджан. Или, если точнее – он защитил страну от неприятеля, сорвал планы по отторжению республики от Союза и превращению в марионеточное «независимое» государство, истинными правителями которого должны были стать заокеанские «друзья». И хотя многие во времена моей молодости по непонятным причинам верили, что американцы жаждут только распространять демократию, свободу и права личности – на самом деле, они жаждали лишь землю, ресурсы, которые в ней находятся и людей, которые эти ресурсы добудут. То есть – единственное, что, заботило их на самом деле это деньги.
Деньги были богом, смыслом, началом и концом всего сущего для западной элиты. Это всепоглощающая страсть к наживе когда-то возвысила мелкие европейские королевства и превратила их в мировые империи, и она же, в конце концов, уже в наше время, погубила эти несчастные народы и привела их в то бедственное и почти безвыходное положение, в котором они пребывают.
Но всё это читатель знает не хуже меня, так что перейду к самому рассказу.
В Баку я довольно быстро нашёл и работу и жильё. Надо признать, что среди восточных народов, а наших добрых братьев-азербайджанцев можно смело отнести к таковым, в большом почёте умелые механики. Я об этом знал, и в блокноте у меня ещё с Киева было записано несколько адресов автомастерских. В первой же мастерской я получил работу и койку для ночлега. Зарплата весьма неплохая по меркам студента – около трёхсот рублей, а проживание и даже питание – бесплатно. Я рассчитывал скопить несколько сотен и отправиться в путешествие по Кавказу. Но случай представился гораздо раньше, чем я рассчитывал.
Не прошло и недели моей жизни в Баку, как в гараж к нам вкатили, сверкающий каким-то дорогим перламутрово-серебристым покрытием, Линкольн Таункар. Машина эта производилась в своё время в Америке, и кроме внешнего вида достоинств у неё решительно никаких не было. Но в определённых кругах таункары ценились даже выше, чем мерседесы и бмв, и владельцы мирились с нуждой в частых ремонтах и тратили на них крупные суммы.
Хозяин линкольна Атабек Искандерович приходился троюродным братом нашему Акраму Каримовичу и был полной его противоположностью. Владелец автомастерской был высоким, простым, шумным, любил выпить и поговорить, а его родич – низкого роста, пухлый, говорил всегда тихо и тщательно следил за каждым словом. У Атабека было две оптовых овощных базы под Москвой, и по здешним меркам он был очень влиятельным человеком. Поначалу он мне решительно не понравился, ибо показался высокомерным и себялюбивым, но после я узнал, что он иногда заикался, и поэтому старался говорить поменьше и потише.
Линкольн я починил за две минуты. Обрадованный Атабек позвал меня с собой в поездку по фермам, где ему нужно было заключить договора с поставщиками. Разумеется, я согласился, ибо мне предложили и солидные деньги и возможность попутешествовать.
Не буду пересказывать всё подробно, скажу лишь, что в пути случилась авария. Мы рухнули с обрыва в какую-то небольшую речку, название которой я успел позабыть. Вода в речке была ледяная, и пока я вытаскивал Атабека Искандеровича и трёх наших попутчиков, которых незадолго до этого подобрали в соседнем селении, жутко простудился.
Искандерович доставил меня в ближайшую больницу. Это был какой-то малоизвестный, но престижный санаторий в предгорьях, в котором отдыхали и лечились важные чиновники и деловые люди. Нас даже на территорию пускать не хотели, и Атабек Искандерович ругался, уговаривал, предлагал деньги. Это не помогало. Помогло то, что пришёл доктор, взглянул на меня и тут же приказал впустить. Меня лихорадило, а температура, как оказалось, перевалила за сорок один градус.
Я был молод, и Бог не обделил меня силой, так что через два дня я уже был на ногах. Врач, Замир Салиевич, рекомендовал мне остаться ещё минимум на неделю, а лучше – на две, ибо у меня нашли ещё какую-то недолеченную с детства болезнь лимфоузлов. Я подчинился, хоть и с неохотой.
Скажу два слова о больнице. В персидские и ранние российские времена земля и поместье принадлежало роду знатных беков. Беки поддержали одно из кавказских восстаний против царского владычества и впали в немилость. Усадьба перешла к аристократической русской семье, был достроен ещё один корпус. В советскую эпоху национализирована, и с тех пор несколько раз переходила от одного ведомства к другому. Восточное очарование, живо напомнившее мне Бахчисарайский дворец, было в полной мере сохранено: изящные арки, искусная мозаика, опутанные виноградом стены, выложенные мрамором дорожки. В идеально ухоженном парке стояли кованные скамеечки и располагались три беседки из белоснежного гипса – новоделы, но искусно имитирующие старину. В беседках были установлены деревянные столы для настольных игр. На заднем дворике, вымощенном блестящими от возраста и частых прикасаний гранитными блоками, примостился эффектный фонтан из дорогого армянского мрамора давалу, с обвитыми плющом бортами. Фонтан, как ни странно, исправно работал и многие отдыхающие (или правильнее будет – пациенты), ходили к нему, усаживались на деревянные скамейки под стенами старого корпуса и кормили голубей пышным белым хлебом из столовой, слушая их довольное курлыканье и задорное журчание водной струйки.
Там, у фонтана, я и познакомился с Василием Геннадьевичем Симоновым, харьковчанином. Так уж вышло, что и он и я, хоть и по разным причинам, держались особняком и не были знакомы ни с кем из постояльцев в обычной жизни.
Василий Геннадьевич носил всегда льняную пижаму в бело-серую полоску, слегка напоминающую арестантскую робу начала века, и не по сезону тёплые махровые тапочки. Его очки были не с золотой, как у многих здесь, а в роговой оправе – такие и поныне встречаются в среде провинциальной интеллигенции. Изрядно поседевшие, но густые светло-русые волосы он тщательно зачёсывал направо, обильно применяя польскую помадку. Эту процедуру он проделывал дважды в день – рано утром и перед ужином. Брился он так же скрупулёзно, и не признавал ни электрических, ни безопасных бритв - только бритвенный нож, который сам же и затачивал о наждачную бумагу. Росту Симонов был чуть выше среднего, с великолепной осанкой, словно у молодого, едва закончившего военное училище офицера. Черты лица у него были тонкие и правильные, как у аристократов на старинных картинах. Взгляд слегка влажный, всепонимающий – такой бывает у пожилых дипломатов, писателей и профессоров. Он держался с естественными, совершенными благородством и достоинством – не теми, за которые ошибочно принимают холёность, богатство и властность, но духовными, натуральными и непоказными качествами, которые вырабатываются за долгие десятилетия непорочного служения высшим идеалам и искренней веры в эти идеалы. Всякий, кто обращался к нему даже по самому пустяковому поводу, помимо воли старался казаться лучше, чем был на самом деле. И медсёстры, и доктора, и самые высокие чины и самые богатые бизнесмены (которых тогда часто называли «нэкменами») из отдыхающих относились к нему с удивительным для них самих почтением, хотя никто, кроме главврача Замира Салиевича не знал о Симонове ничего.
Признаться, ни разу на жизненном пути не встречались мне люди, излучающие такого рода силу, какая буквально изливалась из худощавой фигуры, но всего более – из стальных, никогда не меняющих цвет глаз самого таинственного из отдыхающих санатория. Эта субстанция, почти видимая, почти ощутимая не походила на то добродушно-весёлое ощущение физического превосходства, свойственного мужчинам крупным – борцам, тяжелоатлетам, простым сельским силачам. Не была она и дерзкой, задиристой, хмельной удалью, которую часто выставляют напоказ бойцы: каратисты, доблестные наши десантники да уличные задиры – неофициальные чемпионы дворов, районов, городов. Это было нечто иное – движения Симонова были точны, скупы, даже будто ленивы и в то же время грациозны, плавны.
Мне довелось повстречать людей, похожих на волков, зайцев, кошек, лисиц и многих иных животных, даже на медведей. Но лишь одного человека я мог бы с чистым сердцем назвать львом – Василия Геннадьевича. Его одинаково легко можно было бы представить в рыцарском доспехе во главе средневековой дружины, в огромных красных шароварах и с длинным русым чубом, выслеживающим в бескрайних камышовых зарослях татарский отряд, или же в белоснежном старорежимном мундире, вальсирующим с графиней Ростовой на драгоценном паркете царского дворца.
В детстве и юности я отличался трудно объяснимым, почти мистическим почитанием и даже преклонением перед стариной. Всё, что случилось в прошлые эпохи, казалось мне святым, сказочным, более настоящим и истинным, чем происходящее на моих глазах. Чувство это распространялось и на старых людей, и оно не растворилось ещё окончательно во взрослом сознании к двадцати годам. Поэтому, Симонов представлялся мне символом прежних времён, и даже воплощением самой Руси - страны гениальной и сказочной, хмельной и раздольной.
Почему я так подробно, так детально описываю свои впечатления о Василии Геннадьевиче? Я просто не хочу, чтобы вы приняли его за очередного любителя баек. Уверен, вы многих встречали людей, у которых всегда наготове несколько невероятных историй о том, как они чуть не попали в сборную Союза по хоккею или почти отобрались в отряд космонавтов, или провели ночь в поезде с известной на всю страну певичкой. Эти люди думают о том, что бы соврать, какую из придуманных историй вынуть на свет Божий из своего фантазийного арсенала, так как в жизни их ничего никогда не происходило грандиозного, такого как в кино или книге. Есть и более искусные придумщики – они сочиняют на ходу, каждый раз по новой, и их истории никогда не повторяются в деталях: и я сейчас не говорю о таких почтенных вещах, как рыбацкие или охотничьи сказания – это святое, и без этого никуда. Симонов же был человеком совсем иного толка. Он был из тех, чьих приключений и деяний хватит на бесконечный сериал, и кому приходится тщательно выбирать, что бы такое рассказать из своего прошлого, какую тайну приоткрыть. Я хочу, чтобы вы так же поверили Симонову, как поверил ему я – каждому слову, без сомнений, без вопросов.
Василий Геннадьевич заговорил со мной, когда я, радуясь прошедшей лихорадке, но ещё довольно слабый, выбрался на уютный задний двор. Он рвал в руках ломоть хлеба и делился им со стайкой сине-сизых, лишённых всякого страха к человеку, голубей. И без того вполне сытые, птицы хаотически и жадно бегали по древнему граниту, и охотясь за каждой новой крошкой.
Узнав, что я из Славутича, а мой отец родом из Змиевского района Харьковщины, где в ту пору ещё жили мои бабушка и дедушка, товарищ Симонов сразу проникся ко мне расположением: так, два земляка неизбежно становятся близкими людьми, не смотря на разницу в возрасте, достатке и уровне образования. Они становятся друг для друга нитью, связующей настоящее человека со всем дорогим, что он оставил в прошлом на родной земле – а вспоминается, в таким случаях, только хорошее. Я рассказал пожилому мужчине о своём решении бросить учёбу и повидать мир. Он рассмеялся: ведь и сам покинул отчий дом в восемнадцать лет, горя страстью к путешествиям.
Он присматривался ко мне некоторое время, а потом решился на откровенность. Он умирал. Четвёртая, неизлечимая стадия рака. Свои последние месяцы он проводил, путешествуя по санаториям в разных уголках Союза. Мне, счастливчику, к двадцати годам познавшему смерть лишь в виде похорон прабабушки, да соседа по лестничной площадке, было жутко от спокойного, будничного тона, с которым пожилой человек говорил о скорой кончине. Его слова так разительно, так пугающе, так отталкивающе контрастировали с буйством южного лета, что у меня закружилась голова. Однако, не этим хотел поделиться со мной Василий Геннадьевич. Собственная жизнь или смерть для него мало что значили – он был из той породы людей, ныне уже вовсе исчезнувшей, которые не мыслили себя вне Отечества. Они радовались радостью Родины, горевали её горем, болели её болезнями – их дух был частью большой коллективной души страны. Не бессознательно, как у ныне живущих, но абсолютно осознанно, неразрывно и постоянно.
Итак. В июне 1991-го года, Василий Геннадьевич, тогда ещё полный сил и здоровья мужчина слегка за шестьдесят, прибыл в аэропорт Баку. Он летел обычным рейсом, и почти не выделялся на фоне остальных пассажиров. Серый костюм фабричного московского покроя, пиджак аккуратно сложен и перекинут через левую руку, в правой руке – коричневый кожаный портфель, белая рубашка, летние белые туфли. Чиновник средней руки, преподаватель в институте, врач – совершенно обычный человек, тысячи ему подобных каждый день совершают перелёты по громадной стране. Стороннего наблюдателя могли бы привлечь разве что обильно напомаженные волосы и явно военная выправка.
Василия Геннадьевича никто не встречал. Тем не менее, стоило ему только выйти из здания, и поднять руку, призывая такси и возле него тут же, игнорируя иных потенциальных клиентов, пришедших гораздо раньше, остановилась видавшая виды двадцать первая Волга. Таксист – пожилой мужчина с сильным кавказским акцентом убедительно пресёк попытки троицы развязных парней, одетых в кожаные куртки и джинсы, сесть в такси. Товарищ Симонов сел на заднее место и машина, провожаемая злобными взглядами молодых людей, тронулась.
Товарищ Симонов поселился в недорогой гостинице с ничего не значащим названием, вроде «Искра» или «Парус», в такие крайне редко попадают командировочные или туристы из Москвы. Обычно, в подобных гостиницах селятся провинциальные жители, у которых нет родственников в столице республики. Постройка шестидесятых годов, с кое-какими следами шика, с непременными пальмами в вазонах – за которыми, кстати, ухаживали намного лучше, чем за постояльцами, с десятками лиц полукриминального облика, снующими по нижним и верхним этажам, с часто ломающимися кранами и, как ни странно, с великолепным видом с балкона. Вы таких гостиниц уже не встретите даже в самом захудалом городке где-нибудь посреди снежных просторов Севера или пустынь Юга – я и сам их почти не помню, и нельзя сказать, чтобы я, или хоть один советский человек скучал бы по ним.
Таксист-кавказец, грузин Георгий Александрович, известный под именем Габо́, был старым, проверенным другом Симонова, с которым прошли они неизвестные и известные войны Азии и Африки. Пенсионер, бывший офицер одной из тех таинственных частей, номера которых никогда не печатают в газетах, прибыл из соседней республики, чтобы выполнить со своим товарищем неофициальное задание Комитета. Они действовали полностью на свой страх и риск, и в случае провала отвечали бы перед законом, как обычные граждане. Отметим, что водитель такси – довольно распространённое прикрытие в таких делах.
Габо разыскал для Симонова ещё двух отставников, осетина Ала́на и чеченца Булата и образовалась полноценная оперативная группа. Так, команда из четверых храбрецов, младшему из которых уже перевалило за пятьдесят, бросила вызов мрачной, жестокой, неумолимой силе, собиравшейся поглотить солнечный, прекрасный, богатый и древний Азербайджан.
Главной целью группы было выявление руководящего состава «рейдеров». Так на Западе называли людей, воровавших не картошку или кошельки, но заводы и стадионы, и даже – целые страны! Единственное, чем Комитет в достатке снабдил Симонова – деньгами. В его портфеле, привезённом из Москвы, были туго набитые пачки стодолларовых банкнот – в те времена они довольно бойко ходили по нашей территории, и не было ничего лучшего для взятки или налаживания контактов, чем банкнота с изображением Бенджамина Франклина, одного из отцов-основателей американского государства.
Каждый член группы занимался своим делом. Алан и Булат вели слежку, Габо собирал информацию в криминальных и деловых кругах, Симонов координировал действия , а ещё – встречался с самыми проверенными кадрами республиканского КГБ и армии, по большей части – отставниками, такими же идейными коммунистами, как он сам.
В октябре группа, наконец, локализовала «ядро» вражеской сети. Компаний с иностранными инвестициями в те годы открывалось множество, и трудно было отличить честного предпринимателя от хорошо замаскированного шпиона. Агенты всемогущей компании «Бритиш Петролеум», они же – «хорошие друзья» ЦРУ действовали под личиной совместного предприятия по производству кожаной итальянской обуви в Баку. Напрямую действовать в нефтяной отрасли они не могли – закон тогда, как и сейчас, не позволял частные нефтедобывающие или нефтеперерабатывающие предприятия.
Сложность поиска заключала в том, что по-восточному осторожные партийные боссы, внезапно возникшая буржуазия и чиновники высших республиканских ступеней никогда не встречались напрямую с западными эмиссарами. Они посылали племянников, зятьев, внуков, односельчан. Само собой, вокруг каждого уважающего себя деятеля вращалось подобной публики во множестве. Эта братия, пожалуй, больше всех выиграла от смутных времён. Раньше они были классическими «бедными родственниками» и смиренно ожидали своей очереди на милость благодетеля. А теперь, к собственному изумлению, они превратились в важных персон – иномарки, дорогие костюмы, деловые поездки заграницу. Но самое главное – контакты с нужными людьми. Прослойка посредников жирела, множилась, жаждала большего и чуть ли не в открытую ожидала прихода новых времён, когда воровать народное добро уже можно будет безнаказанно и, более того, абсолютно законно.
Но, как бы ни были хитры и осмотрительны аппаратчики, слухи всё равно появлялись. И быстрее всего они распространялись в криминальной сфере. Габо, завязавший контакты с авторитетными людьми, узнал, какая иностранная компания настойчивее прочих обхаживает родственников местной верхушки. Американцы опутали своими сетями почти всех людей, принимавших решения на местах. Их работу сильно облегчал тот факт, что от местных властей не требовали каких-либо открытых предательских действий, мятежей или чего-то подобного. Нужно было просто выжидать, и принять Беловежский Сговор.
В конце ноября, Симонов, к своему огромному облегчению, получил из Москвы приказ действовать. Всё руководство «рейдеров», пятеро американцев и двое британцев, было захвачено в течение нескольких часов и отвезено подальше от Баку. И спрятали их не где-нибудь, а в том самом санатории, где я услышал эту историю семь лет спустя!
Сговор не состоялся и в середине декабря Комитет и контрразведка начали серьёзные действия по отстранению самых активных участников переговоров с западными эмиссарами. А «команда пенсионеров» разъехалась по домам, растить внуков и ловить рыбу.
Так закончилась история о битве за Азербайджан. История, увидевшая мир благодаря чистой случайности. И кто знает – быть может, в каждой советской республике и в самой Москве происходило тогда нечто подобное?