Играя с Судьбой. Начало Опции

[Aleks]

Глава 1

Никогда не знаешь, как повернется Судьба – только расслабишься, считая, что заслужил отдых, а она вздумает пошутить и ткнет тебя носом в снег – глотай и не жалуйся.
Вызов к Азизу Каэнни застал меня врасплох. До сих пор никому из курсантов бывать у старика не доводилось: тот был нелюдим, замкнут, и второго такого въедливого, дотошного, и без меры вредного среди наставников Академии нужно было еще поискать. Не препод, а холера. Вот именно так, Холерой, мы и называли за глаза преподавателя по навигации.
Его крутого нрава боялись все: от зеленых новичков, только попавших в Академию и благоговевших перед каждым преподавателем, до прошедших полный курс обучения выпускников. Если Каэнни подозревал, что курсант недостаточно хорошо изучил предмет, то запросто мог отправить неудачника на переэкзаменовку, а то и оставить продолжать обучение – полгода, год и более. Нескольких выпускников Каэнни «зарубил» непосредственно перед подписанием контракта, аннулировав результаты экзаменов, и ни в одном из случаев ректор с Холерой не спорил.
Оставалось надеяться, что мне подобный поворот не грозит. И хотя за мной не числилось особых прегрешений, а экзамен по навигации был сдан на «отлично», вызов заставил встревожиться: от подобного внимания Холеры любому бы стало не по себе.
Строить догадки было некогда: терпением старик не отличался. «Чему быть, того не миновать», - подумал я, и схватив куртку, понесся к зданию, в котором располагались апартаменты преподавательского состава.
На бегу пытаясь справиться с заевшей застежкой, я старался не обращать внимания на ледяной, пронизывающий ветер, бросавший в лицо пригоршни снежинок. Руки подрагивали, пальцы слушались плохо, и, плюнув на безнадежное дело, я прибавил скорости. Ничего, не замерзну: от приземистых серых курсантских казарм до подсвеченного прожекторами и облицованного черным полированным гранитом здания было минут десять ходьбы, бегом и того меньше. Сбавил темп я только около крыльца.
Войдя в холл, почувствовал, что всё же замёрз: лицо и руки закололо иголочками от тепла. Оставив куртку дежурному и спросив, где проживает Холера, я взбежал по натертой до блеска каменной лестнице на седьмой – верхний – этаж, обошел выгнутую стеклянную стену оранжереи и остановился у широких дверей, чувствуя, как от волнения бешено колотится сердце, постучался и переступил порог.
О достатке преподавателей говорили открыто, но все же роскошь обстановки ошеломила, и на краткий миг я потерял дар речи. В приглушенном свете настенных бра из полутьмы выступала украшенная искусной резьбой антикварная мебель, судя по запаху мастики и полироли — из настоящего дерева, а поверх затейливого узора мозаичного паркета лежал светлый ковер с вышитой на нём картиной.
Оторвавшись от разглядывания картины, я хотел было отрапортовать о прибытии, но осёкся, наткнувшись на заставивший поежиться неприятный и оценивающий взгляд. К тому же этот взгляд принадлежал незнакомцу, неведомо каким образом оказавшемуся в апартаментах Холеры. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы взять себя в руки: никто до этого момента не разглядывал меня настолько внимательно и высокомерно.
Несмотря на то, что гость был много моложе Азиза, выглядел он весьма внушительно: широкоплечий, поджарый, высокий, одетый просто, но не выглядящий дешево на фоне богатой обстановки.
Незнакомец продолжал молча смотреть на меня и на его лице с каждым мгновением становилась все шире неприятная издевательская усмешка.
«Гляделки сотрешь», - рассердившись, я ответил ему дерзким взглядом. Но он лишь шире улыбнулся. Заметив у окна силуэт преподавателя, я демонстративно сделал к нему несколько шагов, решив игнорировать незнакомца.
– Вызывали, господин Каэнни?
Гость внезапно захохотал. А Холера-Азиз хмыкнул и залпом проглотил содержимое бокала, который держал в руке.
— Этот – лучший, - буркнул преподаватель, смотря мимо меня.
— Слушай, он же рыжий, - недовольно произнес незнакомец, приблизившись и встав за моей спиной.
— Точно, - хмыкнул препод. – Цвет взбесившейся морковки. И что?
— Да меня вся Раст-эн-Хейм на смех поднимет!
Холера неожиданно резко поставил бокал на столик и сделал шаг вперед.
— Ты просил парня для дела, - разгневанно выпалил он. – Просил, чтобы в голове было поменьше дури. Просил навыки на уровне. Не задохлика и, главное, чтобы был с характером. Так? Думаешь, таких много? Это то, что ты просил, - отрезал он. – Подумаешь, рыжий!
— Азиз, а ты уверен, что парень не кусается? - насмешка в голосе незнакомца никуда не делась.
«Кусаюсь», - ответил я незнакомцу коротким взглядом.
У меня появилось множество вопросов к старику, но, заметив, что взгляд Каэнни потяжелел, я промолчал. Холера-Азиз смотрел так, словно сомневался, не зря ли меня вызвал.
— Проходи, - предложил он через пару мгновений, сменив гнев на милость, и кивком указал на кресло возле окна. – Присаживайся. Есть разговор.
Спорить я не стал: до меня, наконец, дошло, какой характеристикой меня наградил самый въедливый из преподавателей Академии. Не ожидал от старика настолько высокой оценки.
Конечно, Холера гонял меня до седьмого пота, но я был уверен, что виной тому мои резкость и упорное нежелание держать язык за зубами. Экзаменационные задания старый навигатор тоже подсовывал из категории «повышенной сложности»: мне, наивному, казалось, из одной только вредности.
Присев в кресло, я посмотрел на преподавателя. Тот зачем-то проверил, плотно ли закрыта дверь, уселся на диван, закинул ногу на ногу, потом сел ровно, затем, чуть наклонившись вперед, сплёл пальцы в замок, и, выдержав нерешительную паузу, проговорил:
— Рокше, я никогда не упоминал, что, когда тебя привезли в Академию, то поставили довольно необычное условие?
От столь непривычного поведения Холеры мне стало не по себе: обыкновенно он говорил коротко и по сути.
Ни о каких условиях, разумеется, я не знал: мне было около десяти, когда я попал в Академию, и я не помнил своей жизни вне этих стен. Мне принадлежало только имя. А еще тело, разум, рефлексы и навыки. Слишком мало я значил, чтобы Холера заговорил со мной о чем-то, выходящим за рамки обучения.
— Что за условие? – вмешался незнакомец раньше, чем мне удалось собраться с духом.
— Никогда, ни при каких обстоятельствах этот парень не должен работать ни на одну из Гильдий, - резко отчеканил Азиз.
Ничего себе новость! И об этом Холера молчал долгих восемь лет?!
Показалось, что меня окатили ледяной водой и выставили на мороз. Опустив взгляд, я в недоумении уставился на расплывающиеся в полутьме узоры ковра.
Как же так? Для чего же тогда меня учили? Ради чего я сутками мучился в тренажерах и корпел над учебниками?
Дрогнувшей рукой я вцепился в узкий, туго охватывающий шею воротник, в этот момент показавшийся мне удавкой. Не сумев расстегнуть его непослушными пальцами, я со всей дури рванул ткань, оторвав пуговицу.
Дали небесные! Я всегда думал о раскрывающихся передо мной перспективах, о будущем. Прошлое меня не интересовало. Ну что в нем могло быть интересного? Мало ли мальчишек рекрутеры подбирали прямо на улице, если у тех оказывалась хоть капля способностей?
Я мечтал наняться на работу в одну из Гильдий, начать карьеру пилота, приобрести опыт, выплатить долги за учебу, и, накопив денег, жить, не зная нужды.
До этого вечера я даже не подозревал об этом условии, разрушившим все мои планы: ну какой смысл восемь лет из кожи вон лезть, если в дальнейшем не удастся воспользоваться полученными знаниями? Если бы только я знал об условии раньше!
До сегодняшнего дня я уверенно шел к своей цели. Я старался изо всех сил, понимая, что не стоит ждать милости от судьбы. Я вкладывал всего себя, всю душу, чтобы стать одним из лучших. Но сказанное Холерой сводило на нет все мои усилия.
Но было еще одно: в Академии не обучали бесплатно. Выпускник оставался должен кругленькую сумму, которую обязан был погашать долгие годы. Я мог бы выплатить долги в самом худшем случае лет за сорок, если Гильдия, взявшая меня на работу, не решит погасить часть долга. Впрочем, Гильдии и так хорошо платили пилотам, штурманам, навигаторам. Отставным летягам не приходилось бояться нищеты. Каждый год обучения встал бы мне в пять лет отработки, но это казалось приемлемой ценой.
Но теперь?
Я не желал провести всю свою жизнь в хибарах рабочих, тем более меня не привлекали трущобы, в которых мыкались нищие и ворье. Но как оказалось, другой дороги для меня не существовало.
Перспектива – хоть вешайся.
Каэнни подошел ко мне, его тяжелая ладонь легла на мое плечо. Жест сочувствия? Холера хотел меня утешить?
— Арвид, - резко бросил Каэнни, - только благодаря твоей настойчивой просьбе подобрать путного пилота, я не засыпал мальчишку на экзаменах. Но кроме того я дал слово человеку, доставившему щенка в Академию, что места в Гильдиях ему не видать как собственных ушей. Так что, не будь тебе необходим навигатор, сидел бы рыжий всю жизнь на грунте, не смотря на то, что он действительно лучший на курсе.
Вот оно, то чего я так боялся! И то, что я уже сдал экзамены, не значит НИ-ЧЕ-ГО. Не видать мне диплома, как своих ушей! Не думаю, что ректор станет возражать, он и раньше с Холерой не спорил.
Опустив голову ещё ниже, я постарался дышать ровно и глубоко. Лишь бы не разреветься.
Гость, перестав глумливо лыбиться, передвинул ближе ко мне один из стульев и уселся на него, почесав гладко выбритый подбородок. Показалось, что на его лице мелькнуло сочувствие.
— Ну и что в этом мальчишке особенного? – упрямо спросил он.
Тяжелая ручища Азиза соскользнула с моего плеча. Пройдясь по комнате, Холера остановился у столика, на котором стояло несколько початых бутылок. Взяв стакан, старик плеснул в него коричневатой, резко пахнущей бурды.
— Эль-Эмрана, Эль-Эмрана, - пробурчал он, отпивая глоток, - я, как бы ни было мне любопытно, никогда не спрашивал тебя, какого рода делами ты промышляешь.
Эль-Эмрана?
В Академии не приветствовали вести из внешнего мира, но все же до ушей курсантов доходила молва об удаче, которая сопутствовала этому торговцу. Если верить всему, что болтали в казармах, Арвид Эль-Эмрана — живая легенда: всего за десять лет из безвестности поднялся до немыслимых высот; а веса в обществе, денег и влияния имел непозволительно много для одиночки. Но самое главное, что при этом он работал на самого себя!
Я судорожно сглотнул вставший в горле комок, поднял голову и во все глаза уставился на Арвида Эль-Эмрана.
Людей, владеющих шальными деньгами, обычно видно издалека, но, если бы мне довелось встретить этого человека среди толпы, я бы просто скользнул по нему взглядом и тут же забыл. Этот мужчина выглядел и вел себя так, словно не хотел привлекать к себе внимания.
— Чем вас не устраивает рыжий навигатор? – выпалил я, вспомнив, как он хохотал, пялясь на мою шевелюру. – Неужели так важен цвет волос? Если нужно, я готов побриться налысо.
Каэнни довольно хмыкнул, показалось, что на его лице отразилось что-то вроде одобрения. Одним глотком он допил остатки вина и, поставив стакан, вытер губы тыльной стороной ладони. А Эль-Эмрана кисло скривился и вновь посмотрел на меня. Но это был не тот наглый, оценивающий взгляд, которым он меня встретил. Казалось, мужчина размышлял, не пожалеет ли, если решит заключить со мной сделку.
— Парень язык за зубами держать умеет? – всё еще пристально смотря на меня, спросил торговец у Холеры, от чего в моей душе вновь вспыхнула надежда.
— Если нужно, - отозвался Азиз, знаком велев мне не раскрывать рта. Благо стоял он за спиной Эль-Эмрана и тот его жестов не видел. – Что еще?
— Его семья. Не получится ли так, что в один прекрасный день родственники мальчишки объявятся у меня на пороге?
Несмотря на удивление, я смолчал, помня приказ преподавателя. Семьи у меня не было; в Академии я прожил восемь лет… если бы кто-то пытался меня искать – давно бы нашел, но какое это имело отношение к делу? Я не понимал.
— Нет у него никого, - буркнул Каэнни.
— Ты что-то не договариваешь, Азиз, - покачал головой Арвид. – И пьешь, хотя раньше не прикасался к стакану.
Старик, проигнорировав вопрос, достал из стола небольшую шкатулку и вручил ее мне со словами:
— Это твое. Просили передать при выпуске.
Облизнув пересохшие от волнения губы, я открыл шкатулку. Не знаю, что я ожидал увидеть, но сердце учащенно забилось, когда я заглянул внутрь.
В шкатулке лежал небольшой граненый пузырек, почему-то пустой, с похожими на смолу подтеками, застывшими на стенках, и пожелтевшая тонкая бумага, в которую я вцепился, надеясь найти в ней разгадку.
Развернув сложенный вчетверо лист, я вгляделся в четкие ровные строчки и почувствовал, как почти раздавившая меня глыба безысходности исчезает с плеч. Оказалось, я не был должником: кто-то заплатил за весь курс обучения еще в день моего зачисления в Академию.
А торговца заинтересовало другое. Быстро приблизившись ко мне, Эль-Эмрана выхватил из шкатулки пустой пузырек, повертел его в руках, внимательно рассмотрел на свет. Потом открыл плотно притертую пробку, помахал ею в воздухе и, недовольно скривив губы, осторожно принюхался. Повеяло неярким, но довольно плотным сладковатым ароматом, от которого у меня защекотало в носу. Закрыв флакон, Арвид бросил его в шкатулку и потер руки, словно пытался отчиститься от невидимой грязи.
— Оноа, - произнес торговец с отвращением.
Мне это название ничего не говорило.
— Да, оноа, - подтвердил Каэнни и, помолчав, добавил, обращаясь уже ко мне: – Судя по всему, Рокше, у тебя богатые покровители. Оноа стирает личную память. Человек сохраняет все навыки, но кто он и откуда, вспомнить уже не удастся. Не думаю, что нищего заморыша стали бы потчевать таким дорогим зельем просто так.
Арвид кивнул. С последним замечанием трудно было спорить. Да и денег, которые кто-то авансом заплатил за моё обучение, хватило бы лет на двадцать безбедной жизни.
— И ты никогда не пытался узнать, кто его родственники? – заинтересовался Эль-Эмрана, обратившись к Каэнни.
— Нет, - быстро ответил старик. – Мне за это не платят. Я делаю свое дело, и не лезу в то, что меня не касается.
Каэнни подошел к окну, остановился, вздохнул и, заложив руки за спину, сцепив пальцы в замок.
— Ты все-таки что-то знаешь, - с укором заметил торговец Азизу.
— Его никто не будет искать, - повторил Холера твердо. – В этом могу поклясться.
Гость промолчал. В воздухе повисла плотная, почти осязаемая, тишина. Я боялся лишний раз вздохнуть и пошевелиться под ее тяжестью.
А еще мне нужно было время, чтобы спокойно обдумать все произошедшее. Вдребезги разбитые мечты, надежда – на то, что все еще может наладиться; загадка, связанная с моим прошлым, и понимание, что я ничего не знаю о себе, - слишком много свалилось на меня за один вечер.
Бумага, лежавшая в шкатулке, на несколько пунктов расширила степень моей свободы. Условие, о котором рассказал Азиз, – сократило. Кроме того, оказалось, что я никогда не был нищим беспризорником, как считал всю свою сознательную жизнь. От этих новостей голова шла кругом.
— Ладно, - неожиданно решился Арвид и, обернувшись к Холере, переспросил, - говоришь, этот – лучший?
— Ну, есть еще модификанты, - насмешливо фыркнул препод.
Я заметил, как торговец отшатнулся: словно Каэнни предложил ему хлебнуть яда.
Как и большинство в Академии я не любил, сторонился и предпочитал никогда не пересекаться с модификантами. Одинаковые, словно по одной форме отлитые: стандартного роста, стандартного веса, с умопомрачительной скоростью реакции, исполнительные до крайней степени, они становились элитными пилотами и это никого не удивляло. Но мне казалось, что модификанты лишь выглядят людьми, а на самом деле они – бездушные роботы. И хорошо, что начальству хватало ума держать их в отдельном корпусе, стоявшем на отшибе, да и занятия у них проходили по особому графику. Подозреваю, это делалось специально, чтобы остальные курсанты пересекались с ними как можно реже.
— Вот не надо! – махнул рукой торговец, видимо, в полной мере разделявший мои предубеждения.
Азиз рассмеялся, словно бросал вызов гостю в лицо, но Эль-Эмрана, проигнорировав это, в задумчивости прошелся по кабинету, потер подбородок и обернулся ко мне.
— Условия контракта на время испытательного срока стандартные, - озвучил он свое предложение, – кроме одного пункта – шевелюру перекрасишь. В нейтральный цвет. Испытательный срок полгода. Подойдешь – тогда и дополнительные условия сотрудничества обсудим, о проценте с прибыли и прочем. Согласен?
— Да, - ни секунды не раздумывая, выпалил я.
Ну а был ли смысл тянуть кота за хвост? Подумаешь — шевелюра. Не до такой степени я дорожил своим цветом волос, чтобы упустить контракт.
Азиз удовлетворенно хмыкнул и вышел из комнаты, видимо, подготавливать документы.
— Когда и куда именно нужно прибыть? – спросил я торговца, пытаясь собраться с мыслями и заполнить звенящую пустоту в голове.
Арвид посмотрел сверху вниз, снисходительно:
— Парень, у меня плотный график, и пилот мне нужен прямо сейчас. Полетишь со мной, яхта ждет в порту. Надеюсь, за пару часов мы покончим с формальностями. Вещей много?
Я отрицательно мотнул головой. Все мои вещи – вот они, в шкатулке, да в казарме еще два комплекта летной формы и один парадной, аккуратно висят в шкафчике.
— Получаса на сборы хватит? – поинтересовался торговец.
— Вполне.
— Опоздаешь хоть на минуту – забудь о контракте, - ухмыльнувшись, предупредил он.
Вот так, со свистом, я пролетал мимо церемонии выпуска. Ну да бездна с ней, с церемонией. Никогда не любил подобные мероприятия. Застыв по стойке «смирно», полтора часа слушать, как ректор толкает занудную речь – удовольствие еще то. Но все же - это МОЯ церемония выпуска. Хотя… Нет, лучше без неё.
У моих однокурсников нюх на все из ряда вон выходящее, и хорошо, если дело ограничится расспросами, так ведь еще накормят досыта издевками напоследок, по старой памяти. Улететь немедленно даже лучше.
Из мыслей об однокурсниках я вынырнул, лишь когда Каэнни принес три экземпляра договора: для меня, для торговца, и еще один, полагавшийся свидетелю сделки. Перед тем, как расписаться в каждом, я внимательно изучил текст документа. Не из недоверия к Азизу, просто мне хотелось чуть лучше узнать, что Эль-Эмрана подразумевал под «стандартными условиями». Оказалось, почти как в типовом контракте с Гильдией: мне гарантировались питание, жилье, одежда и скромная сумма в конце месяца – на развлечения и прочие нужды. Не так уж и плохо для начала, особенно если вспомнить, что не придется выплачивать долг за обучение.
— Ну, чего ждешь? - Недовольно буркнул Азиз, рассматривая подписи под каждым из экземпляров контракта. – Марш собирать вещи. И чтобы не заставлял меня дожидаться у канцелярии! Зарегистрируем сделку, и катись на все четыре стороны!
Я взглянул на него, понимая, что еще час, от силы – два, и дверь в единственный мир, к которому я привык, с треском захлопнется за спиной, и, скорее всего, я больше никогда не увижу Азиза. И как ни странно, это было единственным сожалением: только сейчас я понял, как много сделал для меня этот вредный старик.
«Спасибо», - едва слышно, прошептал я, поднимаясь на ноги, искренне надеясь, что он не услышит, но тем не менее, сумеет угадать.
Выскочив в коридор, я быстро сбежал по лестнице, и, схватив куртку, помчался в казарму, не чувствуя ни порывов крепчавшего ветра, ни усиливавшегося снегопада. У меня словно крылья выросли за спиной.
Встреченные курсанты смотрели на меня удивленно, а некоторые даже сочувственно, уверенные, что я получил от Холеры крепкую трепку. Но останавливаться и объясняться с каждым не было времени, а отвечать на насмешки – желания.
Ворвавшись в комнату, я без сил упал на койку, жадно глотая воздух. Но долго валяться не стал: едва отдышавшись, я вскочил на ноги и под удивленными взглядами соседей начал укладывать вещи. Пять минут – и сумка собрана. Сверху я положил шкатулку, сохраненную для меня преподавателем.
— Ты куда? – спросил кто-то.
Я посмотрел на парней, рядом с которыми провел восемь лет.
— Все, отстрелялся. Подписал контракт, - от волнения голос предательски дрогнул. – Меня ждут, я улетаю сегодня.
Парни чуть не подпрыгнули от удивления: пару часов назад ничто не предвещало подобных перемен. Я улыбнулся растерянности на их лицах, машинально поправил складки покрывала на койке, обвел знакомые серые стены прощальным взглядом и стремительно зашагал в канцелярию.
Через час, держа в руках контракт с многоцветной выпуклой печатью Академии и подписями всех официальных лиц, я внезапно осознал, что наконец-то случилось то, чего я ждал восемь лет.

[Aleks]

Глава 6
Сон не шёл — хоть убейся, хоть тресни. Ещё полчаса назад слипались глаза, и думал — засну, едва коснувшись головой подушки, так что предложение Элоэтти оставить на всякий случай снотворное казалось в тот момент почти издевательским; а теперь я жалел, что так поспешно отверг его: «Эгрив, я пилот, у меня с нервами — полный порядок». Вот дурак.
Теперь только и остаётся, что крутиться с боку на бок, надеясь, что противные насекомые за окном когда-нибудь умолкнут, а влажная жара всё же сменится ночной прохладой.
В Академии было спокойней: только ветер шумел, да лепил в окна снег в буранные ночи, и шаги дежурного иногда тревожили тишину. Заснуть там, дрожа под тонким одеялом, было легче, чем здесь — в тропической влажной жаре. Да и не беспокоили тогда меня никакие посторонние мысли. Всё было простым и понятным: если есть способности — вкалывай, и станешь одним из лучших. Будешь лучшим — получишь достойный контракт, появятся деньги — будет всё. И уже неважно, какого цвета волосы у их владельца.
Сейчас же — тревога беззубо пережёвывает душу, а в голове по кругу одни и те же мысли, одни и те же сомнения.
Арвид не приказывал мне лететь на Ирдал. Арвид не приказывал — находясь в бессознательном состоянии, он и не мог этого сделать. Выходит, я взял его в заложники, угнал корабль. Память цеплялась за небрежно оброненные Алашаваром слова: «с Эль-Эмрана я расплатился», но успокоения это воспоминание не приносило.
Я сел на кровати, опустив ноги на пол. Поговорить бы с мадам! Откуда во мне была эта уверенность — что она расскажет, не станет мне лгать, я не знал. Просто — чувствовал. Но мадам в тяжёлом состоянии — ранение в печень, критическая кровопотеря, на Ирдал я привёз полутруп. Даже если бы она была в сознании, никто не позволил бы мне потревожить её.
И всё же я встал, оделся и вышел в слабо освещённый коридор. Вспомнилось, как утром меня встретили охранники. Но теперь караул убрали и предоставили мне свободу. Подумалось, что могу спокойно выйти из здания — никто не задержит. Могу бродить хоть до утра по острову — и никто не вернёт силком под замок. Размечтался. Стоило двинуться по коридору, как из-за дальней неприметной двери вышел человек в униформе медика и поспешил мне навстречу. Я мысленно выругался, узнав Эгрива.
— Что, не спится?
В его голосе звучала искренняя тревога, и желание ответить ему дерзостью сдулось.
— Жарко, — жалкое объяснение. Но уж лучше такое, чем признаваться, что смятение треплет хуже лихорадки.
— Жара и влажность вместо холода и сухости. Плюс к тому сутки Ирдала короче Лидарийских на полтора часа, иной спектр солнца, кислорода в атмосфере больше на три процента, а магнитное поле сильнее на восемь процентов, — одарив меня этой информацией, медик вздохнул и тихо продолжил: — Ну, и о нервах. Они у тебя не стальные, так же как яйца. Можешь мне не рассказывать, что полёт проходил в штатном режиме, два полудохлых пассажира на борту — норма, а плен и допрос у Алашавара — нисколько не стресс.
Элоэтти сунул мне в руку блистер с капсулами прежде, чем я успел что-то возразить.
— Две штуки под язык — и в койку. Хорош уже шарахаться. День у всех был нелёгким.
Повертев упаковку в руках, я убрал её в карман и упрямо посмотрел в глаза медику.
— Что-то ещё? Ужин был недостаточно плотным? Или наоборот, переел на ночь глядя? Так санблок прямо в палате, — проговорил он участливо, но с тщательно скрываемой насмешкой.
Ужин… ужин был нереально хорош. Большой кусок свежайшей настоящей (не эрзац и не синтетика) рыбы с гарниром из тушёных овощей (тоже настоящих, судя по виду), фрукты и сладости на выбор без счёта и ограничения…
Когда я ел, Элоэтти смотрел на меня, как сказочная бабушка на обретённого вечно голодного внука. И, кажется, на то, как я жадно поглощаю еду, пялился не только Эгрив. Да-а. У меня запылали уши.
— Я хотел спросить, — выпалил я внезапно. — Мы можем поговорить?
— Сейчас? — он взглянул на часы, зевнул, а потом решительно кивнул: — Можем. До утра, как я понимаю, оно не подождёт.
Он жестом пригласил меня следовать за собой, выйдя на улицу, поднялся чуть вверх по склону холма к беседке, увитой плющом и, усевшись на широкой скамье, проговорил:
— Итак, что тебя мучает?
От невозможной, недопустимой участливости его голоса у меня перехватило дыхание.
— Почему ты заботишься обо мне, Эгрив? — выпалил я совсем не то, что хотел. — Какой тебе в этом прок?
Тишина в ответ. Точнее — долгая пауза. Прислонившись к колонне, поддерживающей купол, я всматривался в едва виднеющееся в темноте лицо медика, понимая, что если он решит солгать, я этого не пойму. Просто не увижу — ближайший фонарь был далеко — у входа в корпус, да ещё и полускрыт за деревьями. Ветер раскачивал ветви, и тени метались сумасшедшим хороводом, надёжно скрывая настоящее выражение лица ирдалийца.
— По-твоему, нужна серьёзная причина, чтобы помочь мальчишке, попавшему в беду? — прервал он затянувшееся молчание.
— А у меня — беда? — спросил я с вызовом.
— А у тебя — беда. Только гордость мешает тебе попросить о помощи. — Он сказал это так, что спорить с ним расхотелось.
«Я еще не дошёл до такого отчаяния, просить помощи у врага…» — я был уверен, что всего лишь подумал это, но тихий смех Элоэтти разубедил меня.
— Тебя мучает вопрос, что с тебя потребует враг за свою помощь? Успокойся. Никто не предъявит тебе никаких счетов. Мы же не в Торговом Союзе.
— Но…
Он резко встал с места, подошёл вплотную:
— Что тебя мучает на самом деле?
— Мне нужно поговорить с мадам, — решившись, выговорил я. — С ней и Арвидом. И чем раньше — тем лучше. Я понимаю, почему пока не могу встретиться с Фориэ. Но почему вечером меня не пустили к Эль-Эмрана?
Элоэтти скривился и выругался — тихо, но весьма основательно, мешая привычные ругательства на языке Раст-эн-Хейм с незнакомыми, местными.
— Эль-Эмрана — большой капризный ребёнок, — буркнул в ответ, — пришлось дать ему снотворное, чтобы он перестал вредить себе и окружающим. Этот идиот сдирал повязки, в кровь расчёсывал подживающие струпы, материл персонал и требовал вина. Так что отменять благотворно влияющий на его состояние препарат я не стану, даже если тебе, убейся как, нужно с ним побеседовать. Показать — хоть сейчас. Спящего. Будить не позволю. Если увидишь его живым, тебе станет легче?
Я отрицательно покачал головой:
— Мне нужно с ним поговорить.
Где-то вдалеке сполохом в небе просияла молния, порыв ветра принёс отзвук громового раската — тихое ворчание, но не рык.
Мне нужно поговорить с Арвидом. Поговорить, посмотреть в глаза, понять — существовала ли договоренность меж ним и мадам Арима о бегстве на Ирдал. Если нет — никто и ничто не спасёт меня от каторги в Торговом Союзе. Но если бы гражданин первого класса сказал бы, что я действовал по приказу в особых обстоятельствах, то, возможно, наказание могли бы смягчить. Возможно… если я ему нужен.
— Мне бы хоть пять-десять минут, — проговорил я, опустив голову.  — Эгрив, неужели нельзя? Утром ты обещал…
— Обещал. Утром. Извини, обстоятельства изменились. Я не ожидал, что взрослый мужчина может капризничать, как примадонна.
Я стиснул зубы, чтобы они не застучали от охватившей тело дрожи. Элоэтти положил руку мне на плечо, стиснул пальцы, заставляя очнуться.
— Эль-Эмрана ведь тебе не отец, не брат и вообще не родственник? И, насколько мне известно, мадам Арима — тоже. А такие, как Эль-Эмрана, предпочитают брать в дело только ближайших родственников. Семейный бизнес, - заметил медик. — Я угадал? Так кто ты ему? Приёмный сын?
— Я на него просто работаю по найму, — слова давались с трудом. Тяжелее, чем в кабинете Элейджа.
— Значит, никто, — выдохнул медик. — Тогда твои дела ещё хуже, чем я думал: гражданин привилегированного класса закрутил авантюру и втянул в неё… тебя. Какой класс гражданства? Четвёртый? Третий? Явно ведь не первый. Даже не второй. И твой работодатель по-любому выкрутится, а вот ты, как крайний — пойдёшь на дно.
Откуда он знает? Откуда? От проницательности медика было не по себе.
— Арвид не такой, — прошептал я. — Он — надёжный. Но мне нужно с ним поговорить. Просто поговорить. Понимаешь?
И снова молчание медика под аккомпанемент шуршания вздыбленной ветром листвы и ворчание далеких раскатов. Молчание, которое тем сильнее давило на нервы, чем дольше тянулось. Разреветься бы, как в детстве, когда получил от однокашников хорошую порцию тычков и ударов. Разозлиться бы, как в драке, когда один против пятерых… Но ни злости, ни слёз. Пустота…
Такая пустота бывает только в космосе.
— Мать, отца своих знаешь? — Элоэтти заговорил вновь, но лучше бы он молчал и дальше. Вопросы хлестали по душе, как плетью. — Или ты из уличных? Сколько ты должен этому, надёжному? Ведь он тебя у Академии выкупил?
Жаром обожгло лицо.
— Я — не должник. И не раб, если ты об этом! И диплом у меня настоящий!
Скинув руку медика с плеча, я отвернулся, пряча злые слёзы.
Элоэтти шумно выдохнул, сделал несколько шагов прочь от беседки, остановился. Обернулся ко мне.
— Иди спать, — проговорил устало. — Я попробую помочь. Но — завтра, и если ты не станешь вести себя под стать Арвиду. Две истерички на меня одного — капельку слишком. И ещё. Если первая доза снотворного не подействует через полчаса, прими ещё пару капсул. Не больше. Понял? И не сиди тут долго — скоро начнётся дождь, простудишься.
Я достал из кармана упаковку, пересчитал капсулы наощупь, поднял взгляд к небу, ожидая, пока медик уйдёт.
Звёзды сияли в разрывах облаков, подмигивая, неслись на вселенской карусели. Чужие звёзды, иные миры. Зная из учебников, что в условиях развитого промышленного производства невозможно сохранить в первозданном виде чистоту и прозрачность атмосферы, я удивлялся лишь одному: Ирдал считался одним из промышленных центров Лиги. Но звезды здесь сияли ярче, чем в выстуженном морозном небе Лидари.
«Звезды по возвращению в Раст-эн-Хейм будешь видеть только во сне», — мелькнула непрошеная мысль, и я поспешно отвернулся от неба, уставившись в спину удаляющегося медика. Накатило желание  — догнать, остановить, сказать, что я хочу остаться на Ирдале...
Трус! Трус, убийца и предатель! Хорошо, что ночь. Хорошо, что никто не видит, как пылает лицо, и что Алашавара поблизости нет — некому влезть мне в голову и прочитать постыдные мысли.
Вздохнув, я достал пару капсул, бросил их в рот, загнав под язык. Сунув руки в карманы туники, пошёл вслед за медиком, стараясь шагать медленно, уверенно и твёрдо. Хотя — какая уверенность? Мир опять пытался выскользнуть из-под ног.
А в палате — словно по контрасту со свежестью ночи — душно и витает застоявшийся запах лекарств, напоминающий о человеческой немощи. И сна — ни в одном глазу, хоть убей. Я прошел в санблок, спрятанный за неприметной дверью в углу, плеснул в лицо холодной воды, пытаясь остудить горящие щеки, и недоумённо уставился на незнакомца в зеркальной поверхности.
Темноволосый парень растерянно смотрел из зазеркалья. Дали небесные, а я уже забыл, что перекрасился. Может, если смыть краску — не опознают, не поймут, кто бесчинствовал в порту, кто угнал яхту торговца? Глупая мысль. Госье видел контракт. Наверняка запомнил моё имя, да и Арвида знает. Я закусил губу…
Снотворное давно растаяло, но беспокойство таять не собиралось, наоборот — я был взвинчен до предела. Попадись я в подобном состоянии на глаза кому-то из преподов Академии — получил бы отстранение от практики на несколько суток. Или хуже того: долгую, нудную лекцию штатного психолога или самого Холеры о том, каким должен быть настоящий пилот.
Вдох. Долгий протяжный выдох…. И тишина. Отвернувшись, я вернулся в комнату, сел на кровать и достал упаковку со снотворным. Повертел в руках. Эгрив говорил — если не подействует, через полчаса повторить. Прошло от силы минут десять, но и так понятно — обычная доза на меня не подействовала. Я кинул в рот ещё пару капсул. Задумался, глядя на оставшиеся. Нет, глупости какие! Это — не выход! Кинул блистер в окно, вспомнил про защитное поле, отключил его и зашвырнул подальше клятую упаковку, не глядя. Из окна потянуло влажной свежестью. Обозвав себя идиотом, выставил защитное поле на минимум — пусть проветривается. Разделся, хотя умом понимал, что всё равно от волнения не усну — но хотя бы полежу, подышу глубоко.
Ветер ворвался в окно, одним порывом вынес затхлый лекарственный запах. Повеяло влагой, цветами, встревоженной зеленью. Пахнуло морем — водорослями и рыбой. Я лёг в постель, не сводя глаз с оконного проёма — молнии сверкали всё чаще. Всё громче становились раскаты грома, превращаясь в рык и лавинный грохот. Сон пришёл с первыми каплями дождя, ударившего по земле — словно ждал только их, и словно уронил меня в бездонный колодец без тревог и волнений.
Тишина…
Солнце высоко в небе — освещён только подоконник и мир за окном. Деревья качают ветвями. Шёпот листвы, стрёкот кузнечиков и далёкий смех тревожат тишину. Сон или явь?
Потянувшись, я зевнул и сел в кровати. Нет, не сон. Из коридора донёсся шум шагов, и я поморщился, узнавая походку Эгрива. Следит он, что ли, за мной? Стоило открыть глаза — и на тебе…
Дверь открылась, и точно — Эгрив, но не в привычной уже униформе медика, а в простой свободной одежде.
— Проснулся? — его лицо расплылось в улыбке. — Долго же спишь, пилот. Время уже заполдень. Поднимайся, приводи себя в порядок… четверть часа тебе на всё. Ждать буду в беседке.
— Зачем?
— Предпочитаешь провести день в постели? Я хотел показать тебе море…
Море?
Курсанты, которые жили до Академии на планетах потеплее, рассказывали о гигантском водяном просторе до самого горизонта; о вкусе соли на губах; о солнечных бликах и о том, как ныряли за добычей — монетами или вещицами, которые бросали в море туристы: они, может, и не верили в примету «чтобы вернуться ещё неоднократно», но ритуал соблюдали.
Море… я ведь мечтал увидеть его — не с высоты.
Меня подкинуло на кровати: старая, полузабытая мечта оказалась так близко — иди и бери. Я кинулся в санузел — на всё про всё у меня пятнадцать минут, даже меньше, а вдруг Эгрив передумает? Потом торопливо оделся — удобно, когда одежда без застёжек — и понёсся в беседку, на выходе из корпуса чуть не сбив с ног какого-то человека. Бормотнув что-то извиняющимся тоном, я побежал дальше, лишь вскользь отметив, что одет он был в форму и при полном параде. Наверное, сослуживец пришёл товарища навестить? А ещё он был чёрным и лоснящимся — будто его кожу покрыли очень тёмным лаком. От удивления я даже остановился и обернулся — но странный гость уже скрылся внутри.
Эгрив, к счастью, ещё не ушёл: сидел на скамье, щурился, глядя на солнце. Заметив меня, он поднялся, накинул на плечо небольшой рюкзак. Обронил:
— Шустро ты. Ну, пошагали.
А мне некстати вспомнился вчерашний разговор — и радости как не бывало. Вот она, мечта — иди и бери. Напоследок. Будет что вспомнить. Впрочем, почему бы и нет? Только воодушевления никакого.
Медик повёл меня по аллеям госпитального парка, потом по заросшему лугу, потом узкой тропой, огибавшей городок по дуге. С тропы уже стала заметна бескрайняя синь, где-то очень далеко сливавшаяся в единое целое с небом. Море.
Элоэтти шёл не торопясь, словно наслаждаясь каждым сделанным шагом, улыбался своим мыслям и, казалось, совсем забыл про наш вечерний разговор и своё обещание помочь.
— Ты обещал помочь мне увидеть Арвида, — выдавил я из себя.
Медик, продолжая улыбаться, кивнул.
— Помогу. Всему своё время. Кстати, мадам Арима ночью ненадолго приходила в сознание. Спрашивала о тебе.
Сердцу вдруг стало тесно в груди. И в горле — жарко. Мир вокруг потерял чёткость. Фори. Фориэ. Мадам Арима. Она справлялась обо мне, хотя, что ей я… мы ведь, по сути, почти незнакомы. «Цель — Ирдал».
А ведь лучше Ирдал, чем смерть и бездна.
— Ей лучше? — голос предательски дрогнул.
Элоэтти остановился, протянул было руку ко мне, но передумал: спрятал руки за спину. Внимательно посмотрел в лицо. Показалось — сочувственно.
— Благодаря тебе она жива. О выздоровлении говорить ещё рано, но всё могло быть намного хуже. Спасибо.
Что? Благодаря тому, что я не успел прийти вовремя ей на помощь, она теперь на грани между жизнью и смертью! Или медик намекает на то, что я не бросил её на летном поле? Или…
— Мне тут рассказали, что на своём корабле ты мог бы легко уйти от сторожевиков. Ну и как минимум попытаться протянуть время до ухода в прыжок даже с поднятыми по тревоге кораблями Разведки. Аналитики летяг разобрали твои манёвры, — медик наклонился, сорвал травинку, растёр в пальцах и вновь взглянул на меня. Перевёл взгляд на испачканные соком травы пальцы. Сунул руки в карманы. — Реакция у тебя, говорят, отменная. Почему ты не ушёл?
— Не мог, — я старался говорить спокойно, хотя внутри меня трясло: то ли от злости, то ли от страха хотя бы представить себе этот исход. — Не имел права. Чужие жизни...
— Вот этим ты их и зацепил. Хотят предложить тебе работать на Разведку. Вначале доучиться, конечно. И при таком раскладе гражданство Лиги, считай, у тебя в кармане. Если согласишься.
Почему же так дрожат руки и мёрзнут ладони? Ведь не ночь, не гроза — солнце жарит вовсю, а меня словно в жидкий азот макнули. Оторвать бы взгляд от травы, посмотреть в лицо медику, дерзко вздёрнуть подбородок, послать, но… так заманчиво — начать всё с чистого листа. И всё же я нашёл в себе капельку дерзости.
— Гражданство, — процедил медленно, — доучиться... И в будущем — работа на Стратегов, а это значит —  против своих. За кого ты меня принимаешь, Эгрив?
Наконец нашлись силы посмотреть ему в лицо — серьёзное, без тени улыбки, слегка отстранённое. Он смотрел не на меня — в небо, словно и ему было тяжело встретиться взглядами.
— Я не сказал «прими предложение» — проговорил Элоэтти. — Знаю я, как вас пичкают… Я всего лишь хочу, чтобы ты выслушал их и обещал подумать. Выторгуй себе время. Отказаться ты успеешь всегда.
Он развернулся и вновь двинулся по тропе к морю, но уже быстрым шагом, словно давая мне возможность побыть одному. Отвернувшись, я посмотрел в сторону госпиталя. Тот темнокожий мужчина в лётной форме… — Не меня ли он пытался найти?
Сколь бы ни были неприятными мне слова медика, это всё же было предупреждение; и его совет, хоть и не нравился мне, всё же звучал разумно. «Отказаться ты успеешь всегда». Да уж, наверное.
Выдохнув, я поплёлся следом за Элоэтти, не пытаясь его нагнать. И пусть общество медика мне сейчас было неприятно, но тащиться обратно в госпиталь, где меня будут склонять к мерзкому выбору, я не хотел. Странное чувство завладело мной — мне вообще ничего не хотелось — ни выбирать, ни выбираться, ни даже увидеть море, о котором недавно грезил. Просто механически передвигал ноги, шагал, выдерживая дистанцию, пытаясь не думать о будущем и не вспоминать. Но память, назойливая, словно осенняя муха, подкидывала картинки из прошлого.
…Серые стены казармы. Группа старшекурсников столпилась вокруг певца — такого же, как и они, без пяти минут пилота. Парень пел, аккомпанируя себе на чудном инструменте. Мне даже показалось, что он не справится с ним, запутается в струнах, которых было куда больше, чем пальцев.
Курсант пел, остальные молчали, жадно ловя каждый звук. Да и я, застыв, не в состоянии отлепиться от дверного проёма, жадно вслушивался в слова, которые что-то разбудили во мне.
Допев, курсант отложил инструмент в сторону, поднял голову и тут заметил меня.
— Ну и рыжий, — удивлённо выдохнул он. — Мать моя женщина, рыжий! Опалёныш, ты, часом, не внук Ареттару?
Кто-то засмеялся, кто-то засвистел, чья-то рука ухватила за ворот форменной куртки, и меня втащили в компанию великовозрастных. Парень говорил что-то ещё, но я его не слышал — в ушах стучала кровь от стыда и злости на то, что меня, как куклу, как диковинный трофей передавали из рук в руки, рассматривали как чудную зверушку. Кое-как я вывернулся из чужих рук и побежал, а вослед мне неслись выкрики, хохот и улюлюканье…
За все долгие восемь лет я так и не стал своим — ни для сокурсников, ни для преподавателей. Рыжина — как клеймо, как несмываемая метка, сигнализирующая каждому: «это — чужак!» И сколько я помнил себя — всегда, для всех в Академии я был чужаком, за восемь лет обучения сумевшим добиться у однокашников уважения, но не приятия. Всегда между мной и ними — что бывшими беспризорниками, что сынками обеспеченных родителей — проходила полоса отчуждения. Подумал с тоской, рвущей душу на части: надо плюнуть на всё, отбросить прошлое, как мучительный сон. Что я потеряю, оставшись на Ирдале? Что мне терять? Разве не дрался я в стенах Академии один против пятерых-шестерых? Неприятие и вражда вечно шли рядом — разве мои однокашники сами не поставили меня на другую сторону?
Резкий, отрывистый крик чайки развеял морок. «Нет, — подумалось. — Никогда».
Я смахнул выступивший на лбу холодный пот, чуть не налетел на остановившегося медика и растерянно огляделся. Впереди, насколько хватало взгляда — море: бесконечная синь, полная солнечных бликов. Тропа, по которой мы шли, спускалась вниз по крутому склону и терялась в белом песке пляжа, пестрящем куполами тентов и словно игрушечными прямоугольниками лежаков. Почти у самой кромки прибоя группа людей играла в мяч, немногочисленные зрители подбадривали их криками, ещё несколько отдыхающих плескались в волнах.
У меня перехватило дыхание. И нас пустят на этот пляж? Изумительное местечко больше всего было похоже на курорт для избранных. Однако Эгрив спускался по тропе вниз уверенной пружинистой походкой. Я шёл за медиком, понимая, что, несмотря на все опасения, не смогу повернуть сейчас назад. Море манило. Манило так, что я готов был как есть, в одежде, разбежавшись, влететь в воду, и…
Сердце пропустило удар. А потом ещё. И это было похоже на наваждение — мне казалось, я уже плыл, всё ещё следуя по тропе за Эгривом. И чем ближе было море, тем сильнее хотелось окунуться в плотную солёную воду, позволив океану качать себя на волнах. Это желание было сильнее меня. Всё ушло, потеряло остроту и накал: тревога, сомнения, необходимость делать выбор, страх перед наказанием — отступили прочь. Я стремился к морю — и только.
Эгрив же, как специально, пошёл не к морю, а двинулся куда-то вдоль пляжа скорым шагом, совершенно не обращая внимания на мои неуклюжие попытки угнаться за ним: ноги с непривычки вязли, а в обувь сразу же набился обжигающе-горячий песок. Сбавил темп он лишь там, где пляж превратился в узкую полосу между морем и крутым склоном холма: там, за выступом, был ещё один маленький пляжик, никем не занятый, но с парой лежаков и тентом.
— Тут тебя никто не побеспокоит. Навязывать своё общество ищущему уединения у нас не принято, а случайно сюда вряд ли кто забредёт: от основного пляжа досюда полчаса топать, — заметил он, и, сняв с плеча рюкзак, поставил его на лежак. Раскрыв, продемонстрировал мне содержимое — пару бутылок с водой, несколько фруктов. Пояснил: — Это тебе, если решишь побыть у моря подольше.
— А ты?
— А я окунусь и назад.
Эгрив едва заметно вздохнул, словно сожалея о чём-то, одним движением стянул с себя тунику, бросив её на лежак рядом с сумкой. Тело у него было под стать лицу — худое и костлявое, но почти не загорелое. Мне бы отвернуться — неприлично глазеть на чужую наготу, но, увидев чёрную татуировку, я застыл, охваченный ужасом: на плече медика был изображён хорошо знакомый мне герб Иллнуанари. И тут же засвербила мысль – этот медик, кто же он на самом деле?
— Эта метка каторжника — память о пребывании в Торговом Союзе, — замерев, напряжённо произнес медик, смотря куда-то вдаль. — Поэтому я так хорошо знаю язык и обычаи Раст-эн-Хейм, было время выучить их: два года на каторге, ещё три — в поиске возможности вернуться в Лигу. И я бы давно свёл метку, но она помогает мне помнить, что люди есть везде.
Я почувствовал, как меня начинает трясти от облегчения, и плюхнулся на ближайший лежак — ноги не держали.
А медик, нервно передёрнув плечами, полностью обнажился, и, более не обращая на меня внимания, поспешил к воде, переходя с шага на бег.
Вот он достиг кромки прибоя, вот с ворохом брызг влетел в сияющую под солнцем воду, вот поплыл — уверенно, быстро, к самому горизонту, а я всё сидел, пытаясь взять себя в руки и успокоить сердце, глухо бьющееся в висках.
Эгрив — каторжник? Как он туда попал? Пленный военный медик? И как выбрался? Голова пухла от вопросов, мысли перескакивали с одного на другое, и ответов не предвиделось. А ещё — впервые кто-то так беззастенчиво и нахально полностью обнажался в моём присутствии. Одно это действие — словно пощёчина. Верно говорили про лигийцев, что они бесстыжие твари. Бесстыжие, наглые и бессовестные. Твари.
Я цеплялся за свой шок, за свой стыд, как утопающий — за соломинку, лишь бы не думать о клейме.
Я не заметил, как Элоэтти вернулся: погружённый в себя, я сидел и старался не думать. Наконец, он нарушил молчание:
— Пойдёшь купаться?
— Голышом?  — вскинулся я, но осёкся, увидев безмятежный взгляд.
Эгрив так и не оделся, и, казалось, не испытывал никакого смущения от собственной наготы.
— У вас так не принято? Извини. Не подумал. Можешь и одетым. Но в просторной одежде это будет неудобно. Плавать-то ты умеешь, надеюсь?
Я промолчал. А что тут сказать? И «да», и «нет» — будут одинаково ложью. Ответить «не знаю» — и выставить себя совсем дураком? Провалиться бы сквозь землю! А медик словно и не ждал ответа. Достав из кармашка рюкзака металлическую ленту, нацепил её мне на руку, словно браслет кибердиагноста.
— Маячок для спасателей, — пояснил, словно несмышленышу. — Если что не так — примчатся, бакланы. Выловят, откачают, высушат. И в госпиталь вернут, не задавая лишних вопросов. Понял?
— Боитесь, что сбегу?
В ответ он расхохотался.
— Прости, но это выглядит как сцена из комедийного боевика — герой в одиночку проникает в космопорт, перебивает охрану, захватывает корабль и улетает восвояси!
Видимо, у меня что-то сделалось с лицом. Эгрив оборвал смех и стал очень серьёзным.
— Извини, я опять не подумал, — медик с силой потёр ладонями лицо. Посмотрел на меня странным взглядом и спросил «в лоб»:
— Скольких ты убил?
— Двоих. Минимум. Может больше, — меня вновь охватило странное чувство, как при допросе у Элейджа: я не хотел говорить, но молчать не мог.
— Как?
— Одного оглушил, второго… Второго, кажется, забил рукояткой парализатора.
— Но ведь паралич проходит, а второму ты скорее шишек да синяков наставил…
— Потом был старт на форсаже. И ещё какие-то люди бежали к кораблю. А я — не подумал.
— Чтобы сбежать с каторги, — негромко произнёс Эгрив, — я своими руками перерезал горло охраннику чуть постарше тебя, вся вина которого заключалась в том, что он стоял между мной и свободой. Я, врач, сознательно убил человека. Который лично мне не сделал ничего плохого.
— Второй зарезал Фори.
— Что?
— А я — ротозей! Я не успел его остановить! Не успел, ты понимаешь?!
Кажется, я кричал.
— Если бы ты мог опять вернуться в тот момент, и у тебя было бы достаточно времени, что бы ты изменил?
— Я бы успел спасти Фори. И их бы оттащил. И предупредил бы бегущих, — ответил я не раздумывая. — Но что толку мечтать о невозможном?
— Этим мы и отличаемся от убийц. Желанием никого не убивать и сожалением, что ничего нельзя исправить.
Эгрив молчал, внимательно разглядывая свои ладони. Что он видел на них? Кровь того охранника?
— Ты, конечно, можешь снять и выбросить этот браслет — и пойти купаться без него. И если ты утонешь — твоя смерть будет на моей совести. И я буду видеть тебя в своих снах вместе с тем парнем.
Медик поднялся, собрал одежду, перекинул её через плечо, подхватил свои шлёпки и как был, нагишом, пошёл с пляжа.

[А. Нур]

Как всё тяжело в этом мире...