№43 Девочка, Литературный турнир "Игры Фантастов" №9 Опции

[Аптекарь]

…Она просто цепляется ко мне, наша классная наставница! Эту дурацкую схему не спаяла половина класса. Потому что это задание заняло бы часа три, а на главной площади вчера выступала группа «Ай-толай». Представьте: все крыши в плотной толпе зрителей, головы торчат из каждого окна, солнце играет в распахнутых створках, слепит. На воздушных мостах тоже зрители – прямо как гирлянды. А я выше всех, с крыши башни видны далёкие оранжереи и даже немного Степь. И музыка взлетает к весеннему небу, зовёт за собой.
Ну когда тут ещё паять схему?
- Зайдёшь к директору, - велела мне наставница с иезуитской улыбкой.
- Не надо к директору, мадам Валентина, - привычно заныла я. – Я сделаю!
- Ты плохо кончишь, - сказала она. Тоже привычно. – Обязательно станешь мужиком!
Это она раньше говорила почти всем. Кроме отличниц. Когда мы были совсем маленькими девочками, то верили. И боялись. Но говорить такое девице из выпускного класса? Обычно нам предсказывают: будешь присматривать за форелью и чистить садки, вручную. Это гораздо больше похоже на правду.
Класс грохнул. Все так и покатились со смеху. Представили меня в душе, не иначе. Превращающуюся в мужика.
И Рита, волосами которой я только что любовалась. В предобеденный час полоса света от высокого окна падает на её парту, и её волосы становятся золотыми, а глаза тёмными и огромными. И Рита хохотала тоже…
- Уж лучше мужиком, чем всю жизнь с вами, - буркнула я зло.
- Зайдёшь к директору, немедленно, - посуровела мадам Валентина. И я вылетела в коридор, не взяв вещи.
Урок кончится через пять минут. И начнётся большая перемена, а я и поесть не успею. Если директриса читает нотацию, это надолго…
Голодная и злая, я толкнула дверь кабинета.
Директриса долго молчала и рассматривала меня. Будто тоже прикидывала, выйдет ли из меня мужик. А потом задала несколько интимных вопросов.
Я даже онемела. Разве не полагается сначала закончить школу?
- Доктор даёт «добро», - сказала она почти ласково. – Чего ты испугалась, глупышка? Даже если получится с первой попытки, рожать ведь будешь ещё не завтра? Сегодня в восемь тебя будут ждать у дома Невест. Не опаздывай!
- Сего…
Мой голос и правда куда-то делся.
Вот так и кончается детство. Без всякого предупреждения.
Директриса отпустила меня благосклонным кивком.
Прозвенел звонок на большую перемену, и школа наполнилась радостными голосами. А у меня начисто пропал аппетит.

А мама обрадовалась.
- Завтра будем праздновать, - сказала она. – Не сегодня, конечно? Сегодня и некогда уже. Завтра! Ты знаешь, Васька, что можешь завтра в школу не ходить?
Она критически меня оглядела.
- Не в джинсах же ты пойдёшь. Ты уже вымылась, хотя бы?
Она вихрем пронеслась через весь дом – и вот уже роется в шкафу, как строительный робот в земле.
- Вот! Пришлось немного ушить, но будет хорошо.
На свет появилось красное длинное платье. С воланами на юбке. Никто таких не носит, конечно. Ритуальное платье…
- Васька, ты что, трусишь?
- Ты ещё скажи: «Ну чего ты прямо как мужик», - буркнула я. А мама засмеялась. И достала маленький фонарик из промасленной красной бумаги. Наверно, тоже давно для меня сделала.
Свой первый фонарик мама хранит до сих пор, приколотым к стене. Под портретом бабушки. Бабушка на портрете немолодая и некрасивая, но с весёлым азартом в глазах, в накидке и косо повязанной косынке. В детстве я говорила, что она похожа на пирата, а мама сердилась. Портрет – фото без подрисовки, а другого нет.
- А если пойдёшь завтра в школу, будешь героиней дня. Я тебе и красную брошку подарю, - не успокаивалась мама. Такое её охватило весёлое возбуждение.
Знаю я таких героинь с красными брошками, хотя в нашем классе их всего две. И говорили мы уже обо всём. Через две недели делают анализ, а если что, через месяц – снова в Дом Невест. Но красный фонарик полагается только в первый раз.
Не стану я его хранить.

Мама проводила меня до площади перед Домом.
Было темно уже, на улицах пусто – улица у самой городской стены, здесь жилых домов нет. Поблизости вход на подземные ярусы. Между стен с дверьми, но без окон прошла группа усталых людей – смена инженеров сменилась с дежурства. И снова тихо.
Потом меня пустили внутрь, в просторный и полутёмный холл, а мама осталась снаружи.
В огромном полутёмном холле я оказалась не одна. Там была ещё одна девочка, в таком же красном платье, как у меня. Присмотревшись, я узнала её – видела раньше среди старшеклассниц. В её руке качался розовый фонарик. Розовый огонёк в тёмном пустом пространстве.
- Ты чего свой не включаешь? Новый?
Как будто красный фонарик бывает не новым.
- Красивый, - оценила она, когда внутри вспыхнула лампочка. – А ты что? Боишься?
- А как у тебя было в первый раз? – спросила я с досадой. Неужели так заметно, что я боюсь?
- Как у всех, - она пожала плечами. – Не знаешь разве? А, тебе интересно, какой он?
Она счастливо заулыбалась.
- Может быть, сегодня снова придёт, - прошептала она. – А ещё он приходит с торговцами, которые привозят мясо и мех, и когда-нибудь…
- Василиса Торопова?
Голос оттолкнулся от каменной плитки у нас под ногами раскатился под сводами. Я вздрогнула даже.
- Следуйте за мной.

Небольшая, но очень уютная комната. Как в романе. В камине пылает настоящий живой огонь! Понятно, не дерево, но что-то горит. На столе красуются две витые свечи. И закуски, я их сама выбирала. Просто потыкала в список пальцем, а когда поднялась сюда, на столе стояли румяные пирожки с рыбой, и фрукты, и салат из деликатесных грибов. Всё за счёт Города – если не считать платья и фонарика невесты.
И помпезная постель, конечно. Маленькое решётчатое окно задёрнуто занавеской с пошлыми рюшками; там, в оконной нише горит мой фонарик. Окошко на удобной высоте. За ним Степь, можно стоять и смотреть, не идёт ли суженый. Поэтому я не смотрю на прекрасный и всё ещё светлый горизонт, а валяюсь на кровати. В красном немнущемся платье, по складкам которого гуляют отблески огня.
Полная тишина – с той секунды, когда за мной с лязгом закрылась дверь. И вдруг где-то внизу стукает другая. Я поспешно встаю.
Откуда-то тянет сильным сквозняком, и свечи гаснут. Меркнет огонь в очаге. И почему-то гаснет мой фонарик: исчезает красное пятно на занавеске.
Слабенький свет камина освещает высокую поджарую фигуру, играет на лысине… О господи. Кто там говорит о молодых и красивых?
- Я тебе не нравлюсь? – спрашивает гость.
- Если тебя пропустил блок медицинского контроля, ты годишься и мне, - сказала я сухо.
- И не узнаёшь?
Этот лысый мосластый свихнулся, должно быть. Откуда бы мне его знать?
- А так?
Точно, свихнулся… Я смотрела, как он берёт с кровати накидку для подушки и накидывает её на плечи – пелеринкой. А вторую повязывает, как платок.
- Думаешь, как я вошёл? Я программировал охранные системы, и списки допуска Ну? Так и не узнаёшь?
- Вы немного похожи на мою бабушку, - говорю я неуверенно. – Но…
- Ну слава богу, узнала!
Разве бабушка не умерла?
- Но тогда это инцест, - сказала я быстро. – Зачем вы пришли?
- Я пришёл не за этим. У меня, знаешь, душа за тебя болит.
- Бабушка… но вы ведь бабушка, а не дед?
- Конечно, раз я родила твою мать, - веселится несимпатичный мужик.
Мне уже всё равно. «Бабушка» так «бабушка», «он» так «он». Просто зашла поздороваться… Голова у меня идёт кругом.
Бабуля между тем садится к столу и накладывает себе полную тарелку салата. И начинает уплетать с завидным аппетитом. И ещё заявляет:
- Хорошие у вас подземные грибы. Я иногда по прежней еде скучаю.
- У тебя вообще аппетит неплохой, - отмечаю я, и гость (гостья?) самодовольно соглашается:
- У меня многое очень неплохо. Быть мужчиной, это… это надо попробовать! И лучше не в сорок лет, как я. Не то чтобы в молодости рассветы ярче и дым костра не такой вонючий. Но кровь иначе по жилам бежит, и верхом ездить труднее учиться…
Он вгрызается в пирог и рявкает набитым ртом:
- И груди проклятые никак не усыхают.
Его глаза совершенно нагло шарят по бугоркам на моём платье – надо сказать, оно сильно преувеличивает мои прелести. Окончательно обалдевшая, я молчу. Наконец говорю:
- Нам, видишь ли, не рассказывают, как стать мужчиной.
И думаю, что сказала бы моя классная дама, обратись я к ней с таким вопросом.
- Любовь, - томно вздыхает бабуля и ехидно улыбается. В этот момент я узнаю в ней бабушку – ту, которую видела малышкой. – Только любовь… Нужен гормональный всплеск, видишь ли.
- Влюбиться? И в кого же? - кажется, я краснею.
- Хм, - говорит бабуля. – Ну если тут не в кого, тогда можно за Стеной.
- За Стеной? Уже став мужчиной, да? Женщинам там не место. Но там-то в кого?
- Ну, мужчина и женщина – не единственная возможность…
Меня покоробило. До тошноты. Настоящей тошноты, без аллегорий.
- Бабуля, ты странная.
- Не переживай так, - бабуля взяла что-то с каминной полки, повозилась, выдохнула облако дыма. Не знала, что полагаются даже принадлежности для курения.
- Я сейчас уйду. Если ты так хочешь. Придёт нормальный штатный мужик… или ты думала, что к девочкам пускают настоящих дикий мужчин из-за стены? – бабушка хихикнула. – Придёт штатный мужик, изнасилует тебя нормальным порядком, раскрывая твоё женское естество, а если получится, ты забеременеешь сразу. А если и не сразу, ничего, медики помогут. И будешь ты думать только про ребёнка, то есть станешь нормальной бабой во всех отношениях. И только годам к сорока, как я, когда почувствуешь себя снова свободной… Сорок лет ещё не старость. Некоторые считают, что природа так и задумывала: в молодости родить, а потом быть производителем. А сами мечтают о внуках. Ведь медики позаботились, чтобы их ребёнок остался девочкой.
Он улыбается и добавляет:
- А ведь ты, я знаю, часто смотришь в степь с крыши?
И всё, что я собиралось возразить, вдруг вылетает у меня из головы.
Бабуля запихивает в рот последний персик, выплёвывает косточку и смачно рыгает. Потом благовоспитанно вытирает рот салфеткой и встаёт.
- В общем, ты меня зови, если надумаешь. Зови на помощь бабулю. Ты как раз из тех, кто должен был стать мальчиком, иначе тебя бы так рано сюда не послали, - он не без скабрезности подмигивает. – Но за тобой уж присмотрят, чтобы такого не случилось. А ты меня зови. Надуем их. Ага?
- Да как же я позову?
Он уже уходил. Снова зазвучало «тук-тук-тук» по лестнице, вгоняющее почему-то в дрожь. Хлопнула дверь внизу.
Огонь разгорелся снова и живописно подсветил натюрморт из грязных тарелок.

- Не страшно, - сказала мама. – Просто фонарик потух, а ты не заметила. Заснула, что ли? Ну у тебя и нервы. Я вот до утра не заснула. В другой раз не ешь так много, от сытости бывает сонливость.
- Я ничего не ела, - возразила я раздражённо. И отодвинула чашку. Мы разговаривали за завтраком, и нелюбимые гренки с соевым сыром напомнили мне о ночных деликатесах. Которые я даже не попробовала, между прочим.
- А кто ел? – строго спросила мама. - Тарелки пустые остались.
- Гость.
Мама посмотрела на меня долго.
- Васька, - сказала она внушительно. – Ты заснула и видела что-то во сне. Не могли и входные датчики, и приборы медконтроля ничего не зафиксировать. Это бывает, не переживай.
Она сказала это так, что мне понятно: бывает это только с дурами и неудачницами. С такими, как моя мать – никогда.
- Мама, - заявила я раздражённо. – Ко мне бабушка приходила. Почему ты мне не говорила, что она не умерла, что стала мужчиной к сорока годам? Что тут такого постыдного? Мужчиной тоже кто-то должен быть!
Мне очень не понравился мамин взгляд. Но ответила она спокойно.
- Васька, ты знаешь. Я тоже когда-то хотела быть мальчишкой. Многие хотят, хоть и не говорят вслух. Но это только до поры до времени. Мужчина ведь не может родить. А ребёнок… да как же без ребёнка? Дети, это целый мир. Ты просто пока сама малышка, но ты поймёшь.
Я не стала спорить про детей. Я чётко, почти по слогам, повторила:
- Ко мне приходила бабушка. Она теперь мужчина, но всё равно бабушка, раз родила тебя. Она раньше занималась охранными системами, и списки допуска по её части. Поэтому она и прошла так, без следа. Извини, я в школу опаздываю.
- Не пойдёшь ты в школу, - сказала мама.
- Ещё как пойду!
- Хорошо, пойдёшь, если хочешь. Но сначала пойдём со мной.

Мы спустились на самые нижние ярусы. Я больше не спорила с мамой. Хотя сразу догадалась, куда она меня ведёт: на кладбище, конечно. К фамильному склепу.
Освещение тут было хорошее.
Ну вот, - сказала мама. – Смотри, раз не веришь. Тебе приснилось, и больше ничего!
Смотреть было неприятно. Последний гроб в ряду, справа оставлено пустое пока место – для мамы, для меня, для моего ребёнка, или детей, если повезёт и разрешат двух. Для внуков и правнуков. Влево уходит жутко длинный ряд гробов прозрачными крышками.
Бабушка. Похожа на портрет. И на того, кто приходил ночью, тоже. Очень похожа. Хотя лысина скрыта чепцом, тело тоже укрыто.
И её левое веко…
Тщательно вентилируемый воздух подземелья стал душным и густым. Не вдохнуть.

Надо мной переговаривались голоса. Мамин и чей-то ещё.
- Что вы, какой ей сейчас дом невест… Да вы не переживайте так. Какая паранойя, что вы? Гормональный сбой и избыток фантазии, это случается. Понаблюдаем девочку, а через месяц посмотрим. Нет, в стационаре, конечно. Ведь вы сами говорите, у вашей матери были отклонения…
Что? Месяц в больнице, если не больше?
- На крайний случай… Это не принято, но вы знаете: в Городе есть несколько мужчин. На дальних работах. Если консилиум решит, что вашей дочери показано…
Ого! Ну ничего, агрессивно думаю я. Если дойдёт до дела, поглядим ещё, кто кого…
Спохватываюсь и ужасаюсь. Я его – это как? Меня в самом деле надо лечить. И лечить будут долго и настойчиво.
- Васька, не спишь? Васька, всё хорошо.
Хорошо, ага. Почему я не послушалась бабушку и не удрала за стену?
Ах да. Не было бабушки из-за стены, мне всё приснилось. Я заснула и допустила, чтобы фонарик потух. Позорище.
Хоть бы в школе не узнали. Но ведь узнают!
Будто в ответ на мою мысль, в уютную и светлую (как и положено) палату врываются новые голоса. Это мои одноклассницы пришли меня навестить. Они здоровы и юны, и почти все красивые.
И Маргарита с ними.
Девочки тактичны, как одна. Подчёркнуто беспечно болтают о пустяках, и не слова о моей болезни.
Я старательно улыбаюсь, тоже болтаю и жду, когда они уйдут. И они наконец уходят. Но остаётся Рита.
- Знаешь, мне скоро в дом невест, - шепчет она и краснеет. – Доктор сказал! Нет, не сейчас, через месяц или два.
Она счастлива – видно невооружённым глазом. Почему девочки с колыбели мечтают стать невестами?
И почему я злюсь?
- Ты за меня не рада? – удивляется Рита.
И тогда – из коридора слышатся шаги. Странные шаги, будто деревянные: туп… туп… туп… И будто свечи гаснут, только отблески пламени…
Какие, чёрт возьми, свечи? Солнце обрисовывает знакомую долговязую фигуру.
В светлой уютной палате, среди ясного дня всё становится диким и странным, как во сне.
- Привет, внучка, - слышу я. – Ты не сердишься, что ночью я отогнал мужиков от твоих дверей? Они-то точно сердятся, получили должностное предупреждение, - она хохочет и усаживается на диванчик для посетителей. Рядом с Ритой.
- Привет, бабуля. Я сержусь на то, что ты мне врала о себе, - говорю я с досадой.
- Я никогда не вру, - говорит бабушка серьёзно. – Думаешь, лежать в робу и шляться по Степи одновременно нельзя? Иногда так даже удобнее. А что делать, если мечты сбываются слишком поздно? У тебя ведь тоже есть мечта. Я не успокоюсь, пока не сбудется хотя бы твоя. И вовремя!
- И поэтому ты ходишь днём?
- А какая разница? – беспечно заявляет бабуля. Сегодня она выглядит моложе, чем ночью. И ещё меньше похожа на женщину.
- Это твоя бабушка? – ошеломлённо спрашивает Рита и деликатно отодвигается в угол диванчика.
- Я предок Василисы, - бабуля самодовольно подмигивает Рите. – А ты её подружка? Ты очень хорошенькая, знаешь ли! У Васи отличный вкус.
- Да, мы подруги, - строго говорит Рита, и вдруг молодая бабушка-мужчина зверски хватает мою тоненькую, милую Риту начинает её бесцеремонно целовать. Рита отбивается, как новорожденный котёнок. И мычит: «Не надо, пожалуйста!»
Соседка по палате наблюдает за нами с ужасом.
- Она же сказала «не надо!» - свирепею я.
Бабушка усмехается и встаёт.
А я – со мной действительно непорядок – кидаюсь на бабушку, головой в живот… И оказываюсь на диванчике для посетителей. Голова немного гудит от удара о стену. И болит.
Рита поднимает меня, встревоженно заглядывает в лицо.
- Васька, ты что?
- Плохо, - говорит бабушка. – Плохо и по-детски. Но ты научишься.
И шагает к двери:
-Пожалуй, провожу тебя, пора. А то залечат тебя, поздно будет.
Но никуда не провожает. Просто уходит.

До вечера я думаю о Рите. Не так, как раньше, и сначала мне не по себе, а потом я мысленно машу рукой – и даю себе волю. Какая теперь разница.
И ещё я думаю о Степи. О бабушке нет – вернее, вспоминаю о ней, когда думаю о Степи.
Ночью мне плохо. Ломит кости, медблок над кроватью показывает повышенную температуру. Медсестра колет мне жаропонижающее, а я ничего не говорю о том, как жжёт у меня внизу живота. Но проклятый медблок выдаёт меня и тут. Медсестра осматривает меня – и оставляет умирать от стыда и страха.
Я не могу ждать. Я ломлюсь в запертую дверь палаты, не боясь разбудить соседку по палате.
И вдруг дверь покладисто открывается, а за ней – бабуля.
- Ну что ты ко мне привязалась, - говорю я с досадой. – Таскаешься и таскаешься!
- Детей, которым предстоит стать мальчишками, определяют в младенчестве, - отвечает она спокойно. – Тебе поздно. Так что… пойдёшь со мной?
Она подмигивает, как тогда, в гробу. Но ведь бывают вещи пострашнее призраков.
Я иду.
Плохо помню, где и сколько мы идём. Жар заливает мозг. Помню кладбище и множество коридоров – настоящие лабиринты.
Свежий воздух заставляет меня очнуться. Степь, великолепная Степь ложится передо мной, и я наконец могу разглядеть её как следует. Горизонт розовеет.
И очень холодно в больничной пижаме.
- Горе горькое, - вздыхает бабуля и накидывает на меня непонятную тряпку. Приглядевшись, я понимаю, что это покрывало с постели из дома невест.
«Даже если это бред», - думаю я, но не успеваю додумать.
- Погляди, - говорит бабуля. – Видишь фонарики?
Я впервые вижу Стену с этой стороны. Сложная кладка: из Стены будто выступают фасады домов. В домах ниши. Над каждой нишей – огонёк в маленьком окне. Через месяц или два за таким окном будет гореть фонарик Ритки.
- Рита твоя настоящая девчонка, - с удовольствием кивает бабуля. – Я ведь почти проверил.
Мне снова хочется её ударить. Бабуля хихикает.
- Тебе туда. Иди вдоль Стены, увидишь шатры артели Семёна. Скажешь, что тебя я прислал.
И дематериализуется прямо у меня на глазах.
Холод заставляет меня сдвинуться с места. Даже если это бред, это не самый плохой бред. Только жалко маму. Но я, кажется, не сумею родить ей внучку.
В предутренней сырой мгле, запинаясь и кутаясь в покрывало, я решительно бреду навстречу будущему.

[Джек Скеллингтон]

Мда-а-а… Надо сперва прийти в себя от впечатления.

Чем дальше я погружался в этот безумный текст, тем больше во мне росло чувство брезгливости, которое перешло к концу повествования в стойкое отвращение. Содержание было таким густым и мерзким по насыщенности патологического ужаса, что я совсем не обратил внимание на форму подачи материала.
Весьма вероятно, что текст написан без ошибок. Единственное, что резануло внимание, это нелепое сравнение матери с механизмом:

Она вихрем пронеслась через весь дом – и вот уже роется в шкафу, как строительный робот в земле.

Если автор стремился вызвать отвращение на уровне физиологии – ему это безусловно удалось.
На моей памяти, последний раз, когда я испытывал нечто подобное, эта паническая неприязнь происходящего во время просмотра фильма «Человеческая многоножка».
Очень вязкая, нездоровая атмосфера рассказа "Девочка", обволакивала и рождала у меня приступы удушья.

Второе, что вызывало раздражение и неприязнь к прочитанному, это место и время действия, описанное в рассказе. Я очень не люблю, когда меня автор выставляет дураком. Конечно, я не ратую за то, что мне нужно всё разжевать и положить в рот, но когда я вообще не понимаю, что, и – главное! – зачем здесь всё это происходит, это просто бесит.

Не ручаюсь за дословное цитирование, но когда-то Франсуа де Ларошфуко сказал: «Всё, что перестаёшь понимать, перестаёт привлекать», и я согласен с этим утверждением – особенно в контексте прочитанного.

Игры с девственностью и половой трансформацией поданы, на мой взгляд, на грани фола. Мне неприятен ни один из героев этого, скорее всего, будущего апокалиптического мира.
Зажмурившись, пытался разглядеть здесь городскую мистику и - боже ж ты мой! – хоть какие-то семейные ценности, но за тоталитарным ужасом не увидел ничего.

Даже не знаю, что сказать… Как мне теперь это развидеть?!