Стажёр, Типа "Сталкер" Опции

[Dimson]

Вступление

Один из пригородов Санкт-Петербурга
Ленинградский Военный округ
2010 год, март

Крепкий белобрысый мужичок в штатском, отзывавшийся на Ивана Ивановича, нарочито долго копался в стопке личных дел, выложенных перед ним начальником строевой части. Имя и отчество у штатского были простыми, а вот корочки — нет. С такими открыть любую дверь, всё равно, что раз плюнуть. Даже, если речь идёт о дверях, ведущих в кабинет командира учебного мотострелкового полка.
Если верить документам, был этот товарищ из СВР — Службы внешней разведки. Насчет него с требованиями всяческого содействия звонили из штаба округа, а потом ещё и продублировали из дивизии, причём дважды.
Полковник Бацун, невысокий, по-южному смуглый и черноволосый с интересом наблюдал за действиями эсвээровца. Похоже, тот отбирал людей только по одному ему ведомому принципу: равнодушно скользил взглядом по личным делам отличников боевой и, как говорили раньше, «политической» подготовки. Некоторым бумагам уделял чуть больше времени, но интерес длился недолго: секунду-другую.
Не то, не то, снова не то! Наконец, он отложил в сторону две папки, а остальные всё с тем же равнодушием вернул.
Бацун успел заметить фамилии «счастливчиков»: Павлов и Денисов. И того, и другого полковник знал мало, его лишь недавно перевели с повышением в учебный полк. До этого Бацун командовал дисциплинарным батальоном и довольно неплохо, коли начальство отметило и решило продвинуть по карьерной лестнице. Теперь в его подчинении был целый полк. Звёздочек стало больше, но и ответственности прибавилось. Со срочниками спокойной жизни не будет.
Скрыть любопытство от Ивана Ивановича не удалось. Эсвээровец развернулся к Бацуну и спросил:
— Что вы можете сказать о сержантах Павлове и Денисове?
Полковник пожал плечами:
— Да собственно немного. Служат командирами учебных отделений, нареканий нет. У обоих дембель на носу, но в неуставных отношениях не замечены. У нас с этим строго, майор.
— Строго — это хорошо. Насчёт контракта с ними не разговаривали?
— Может, командир взвода и вёл с ними такие беседы, но я нет. Было бы желание, сами бы просились, а силком тащить кого-то я не намерен.
— Даже если поступит приказ свыше? — брови Ивана Ивановича сложились «домиком».
— Ну, если так … — вздохнул полковник. — Приказ другое дело. Это армия, приказы надо выполнять.
Бацун вздыхал неспроста. Было что вспомнить. В середине девяностых, когда начальство спускало план на контрактников, не раз и не два ему приходилось надавливать на толковых срочников, шантажируя отправкой на Кавказ аккурат в самое пекло. Противно, конечно, но что делать.
Иван Иванович облек приказ в форму вежливой просьбы:
— Пригласите, пожалуйста, сержантов Павлова и Денисова.
— Сейчас вызову, — кивнул Бацун. — Будут ещё пожелания?
— Будут, — подтвердил эсвээровец. — Я вас попрошу на время беседы с сержантами покинуть кабинет. Уж извините, дело конфиденциальное. Не для посторонних ушей.
— Разумеется, — вслух согласился Бацун, а про себя изощрёно и грязно выругался.
Не нравился ему этот майор, очень не нравился. И ещё больше Бацуну не нравились игры с подчинёнными за его спиной.

Новое пополнение, прибывшее в учебку с последнего призыва, умудрилось провалить проверку, поэтому уже третью неделю шли сплошные сержантские караулы. И Павлов, и Денисов сполна ощутили смысл солдатской поговорки о службе «через день на ремень». Не высыпались они хронически, но разве можно терять драгоценное время на сон, когда под боком манящий соблазнами Питер с общительными девушками и прочими радостями бытия? Благо своё начальство закрывает глаза на «самоходы», а в каптёрке лежит большой запас «гражданки», с которой не страшен никакой патруль. Главное — пробраться в часть, минуя зоркое око дежурного по полку.
Сегодня им удалось. Успели как раз к разводу. Быстро переоделись и на плац.
Взводный — лейтёха-двухгодичник лишь фыркал, глядя на их сонные, но довольные как у мартовских котов физиономии.
— Чтоб не вздумали на посту дрыхнуть, — предупредил он. — К тебе, Денисов, относится вдвойне.
Друзья потупились, зная за собой такой грех. «Давили на массу» при любой подходящей возможности, в том числе и на дежурстве. К проспавшему всё на свете Денисову однажды по тревоге прибежал весь караул во главе с проверяющим из штаба дивизии. Хорошо хоть обошлось нарядами вне очереди, а не губой, на которой порой зверствовали такие же сержанты, но уже из других учебок.
Антагонизм между частями был жутчайший. Артиллеристы недолюбливали связистов и медиков, десантура ненавидела танкистов, а мотострелки бодались со всеми, у кого эмблема была без общевойсковых «кустов».
После развода начинались этапы подготовки к караулу, можно было слегка покемарить, но появление вестового из штаба смешало все планы.
— Денисов, Павлов, к командиру полка, — приказал взводный.
Друзья недоумённо переглянулись. Вызов к Бацуну не предвещал ничего хорошего, неужели до него дошли слухи о «самоходах»? Репутация полковника, перекочевавшая вместе с ним из дисбата, положительных эмоций не вызывала.
— Как думаешь, отымеют? — тихо спросил Павлов — плотный светловолосый крепыш с широким располагающим лицом.
— По полной программе, — вздохнул его приятель.
Он был гораздо выше ростом, ладно сложен и красив. Слегка картавил, но этот дефект речи почему-то добавлял ему обаяния, как и маленькая родинка над верхней губой.
Пару месяцев назад Денисов разместил свою фотографию в рубрике «Знакомства» популярной питерской газеты и теперь пожинал плоды богатого урожая. Его буквально засыпало шквалом писем от представительниц прекрасной половины человечества. Девичьи сердца бередил не только лишённый кольца безымянный палец, но и почти голливудский внешний вид девятнадцатилетнего дембеля. Правда, нос молодой человек не задирал, более того — заботился о своём закадычном, но не столь сногсшибательном на женский взгляд друге и, когда это удавалось, устраивал свидания и для него.
Девчата с удовольствием угощали двух симпатичных парней, одаривали ласками, но до серьёзных отношений не доходило и дойти не могло. О женитьбе приятели даже не помышляли. Посидеть в хорошей компании, поесть на халяву (откуда у иногороднего солдата-срочника взяться деньгам?), предаться танцам-шманцам-обжиманцам с последующим развитием событий, переходящих в горизонтальную плоскость. А потом снова в часть, где всё та же скучная армейская рутина, и один день похож на другой как две капли воды.
Тщательно осмотрев друг друга, чтобы полковник не смог придраться к нарушениям в форме, сержанты пошагали к большому кирпичному зданию штаба.
В этот момент Бацун пролистал их личные дела и понял, почему именно эти двое привлекли внимание Ивана Ивановича.
Ларчик открывался просто: Павлов был из детдома, мать Денисова лишили родительских прав, воспитывала мальчика бабушка, которая умерла четыре месяца назад. Полковник лично отправлял его в отпуск по семейным обстоятельствам. Вот и выходит, что и того, и другого ждать из армии некому. И случись с ними что — интересоваться тоже никто не будет.
Но почему СВР? Или корочки майора такое же прикрытие, как и его явно выдуманные имя и отчество?

— Товарищ майор, а что за часть такая — «отдельная бригада военных егерей»? Это случаем не в Чечне?
Человек в штатском внимательно посмотрел на задавшего вопрос Павлова.
— О части вы узнаете позже, а что касается места дислокации, могу вас заверить — Чечня там и близко не стояла. Конкретного местоположения назвать вам не могу. Это вне моей компетенции. Все подробности узнаете потом. Могу заверить в главном — служба будет насыщенной и интересной, к тому же высокооплачиваемой. Денег забашляете по самое нехочу, — неожиданно перешёл на жаргон Иван Иванович.
Парни заулыбались. С деньгами у них всегда было неважно, и они знали цену каждой копейке. К тому же, в отличие от сослуживцев, дембель не представлялся им манной небесной. Павлова ждала комната в общаге и работа на дышавшем на ладан заводике, у его приятеля осталась только квартирка, перешедшая по завещанию, да очередь на бирже труда.
А тут свалившийся непонятно откуда аттракцион невиданной щедрости. Названная майором в штатском сумма подъёмных будоражила воображение, обрисованные перспективы ласкали взор.
То, что служба будет и опасна и трудна — приятели догадывались, но те, кому терять нечего, легки на подъём. Они подписали кучу бумаг, не больно-то вдаваясь в смысл содержимого: захотят обмануть — обманут при любом раскладе, положили в нагрудные карманы «афганок» наличные из аванса, выданного майором.
Жизнь хороша!
— А что будет, если мы вдруг передумаем? — вынырнул из мира грёз Павлов.
— Ничего, — спокойно произнёс Иван Иванович и добавил: — Хорошего. Всего-навсего маленькая командировка в очень горячую точку и какая-нибудь операция с непременными боевыми потерями.
— Ясно, — вздохнули сержанты.
Они прекрасно поняли, на что намекал человек в штатском.
Через два дня, проведённых в кутежах и гулянье, молодые люди уже летели на рейсовом самолёте в Красноярск, потом была пересадка до сибирского посёлка Ванавара. Там их уже ждали.
Военный вертолёт взял на борт двух одуревших после пьянки и длительных перелётов друзей и сразу взлетел. Надвигался буран, встречавший их человек в штатском по фамилии Иванов очень спешил и потому нервничал.
— По кофейку? — предложил он.
Парни дружно закивали. Их мучил дикий сушняк, жутко болела голова, и хороший кофе был бы как нельзя кстати.
— Между прочим, кофе у меня с коньячком: настоящим, армянским, — зачем-то расхвастался Иванов. — В магазинах такого не купишь. Знакомые привезли, можно сказать, по большому блату. На полках ведь что стоит — сплошь подделка. В лучшем случае не отравишься.
Но оценить благородство напитка Павлов и Денисов не сумели. Обоих разморил сон, да такой крепкий, что никто из них не почувствовал, как вертолёт сначала изменил направление, а потом через час приземлился. Почти сразу к нему подкатил облепленный грязью армейский «уазик» с тентом. Одурманенных наркотиком сержантов быстро посадили на автомобиль, следом бросили их немудреный скарб. Было видно, что проделывалось это не впервой. Слишком слаженно действовали все участники операции, так ведут себя детали давно притёртого механизма.
Ничего не соображавшие сержанты автоматически выполняли команды Иванова. Не сопротивлялись, не спорили и не задавали ненужных вопросов.
— Нашего полку прибыло, — сказал Иванов, склоняясь над Павловым с одноразовым шприц-тюбиком и быстрым движением делая инъекцию в шею. Аналогичную манипуляцию он проделал и со вторым подопечным.
— Только не обижайтесь, парни, — добавил человек в штатском в конце.
Хотя работа была знакомой и привычной, чувствовал он себя паршиво. Что-то отдалённо напоминающее совесть проснулось глубоко в его душе и стало ворочаться как разбуженный посреди зимней спячки медведь.
— Трогай, — приказал Иванов шофёру и залпом допил оставшийся коньяк.
Легче на душе не стало.

Полковник Нефедов, командир отдельной бригады военных егерей, задумчиво глядел в окно и курил. По стеклу расползались мутные потоки воды, перемешанной с грязью. Шёл дождь. Из-за нахлынувшего ливня был плохо виден даже Останкинский Шпиль.
— Дерьмовая погода, — сказал сидевший в кабинете полковника седой мужчина в толстом свитере, непромокаемых штанах и сапогах-бродах.
Он походил на обычного рыбака, забывшего где-то поблизости свои удочки и прочие снасти, выглядел простачком-недотёпой, но Нефедов знал, сколько генеральских звёзд у седого на погонах и сколько орденских планок на кителе. Более того, полковнику было хорошо известно, каково влияние этого «рыбака» там, в высших коридорах власти.
— Хорошей здесь и не бывает, товарищ …— заговорил Нефедов, но мужчина в свитере прервал его:
— Мы же договорились: я тут нахожусь абсолютно инкогнито. Так что давайте без официоза.
Полковник хмыкнул. Начальство есть начальство, и, хотя пребывание шишки с Большой Земли здесь, на территории Ванавары-3, давно уже стало секретом Полишинеля, потрафить его капризам всё же придётся.
— Вас понял, Альберт Петрович. Погода и впрямь дерьмовая. Вечный сентябрь, чтоб ему пусто было. Дожди, грозы, северное сияние и кое-что похуже.
— Хуже вашего северного сияния не бывает, — пробурчал Альберт Петрович.
Он был не в духе. Молодость, а вместе с ней и здоровье остались далеко позади, в славном прошлом. Вновь дали о себе знать старые раны, напомнили о существовании многочисленные болячки. При иных обстоятельствах он бы сюда не сунулся, но даже у генералов есть свои начальники. Приказали — надо лететь, благо на него действие «Протокола А» не распространялось. Если не доверять боевому генералу, на кого же тогда положиться?
Альберт Петрович был кадром проверенным, ещё старой закалки. Но оставаться мальчиком на побегушках ему не хотелось. Смену бы надо готовить, да нет пока на примете подходящей кандидатуры. Вот и приходится брать дела на себя.
Однако из всего можно извлечь пользу, и Альберт Петрович понимал, что вернётся в Москву отнюдь не с пустыми руками. Будет обязательный презент от егерей, в котором найдётся место для парочки «погремушек», способных придать жизненных сил дряхлеющему генеральскому организму.
Природные аномалии рождали массу полезных и дорогих вещей, «погремушки», служившие великолепным и абсолютно безопасным допингом, входили в их число.
А ещё один хороший знакомый намекал, что есть возможность сорвать более чем приличный куш. Он что-то надыбал, причём редкое и весьма дорогое. Не то, чтобы Альберт Петрович нуждался в деньгах, но коли длинный зелёный американский рубль сам лезет в руки — чего лениться и не поднять то, что плохо лежит? Себе на старость хватит, и детишкам с внуками пригодится.
Если бы АТРИ не существовало, её обязательно следовало бы придумать. Хотя бы ради этого.
— Основные вопросы мы с вами уже обсудили. Будут ещё пожелания? — спросил генерал исключительно ради проформы.
Альберт Петрович хотел как можно быстрее разделаться с делами. Тут ему никогда не нравилось. Слишком чуждо, непривычно. Нормальный человек бежал бы отсюда без оглядки так, что пятки сверкали.
Увы, полковник не сумел правильно оценить настроение московского гостя. Не хватало у комбрига столичного такта и лоска, умения без слов догадываться о желаниях вышестоящих. Потому, наверное, и трубил здесь уже который год без всякой надежды на штаны с широкими красными лампасами.
Недотёпа Нефедов сказал:
— Разумеется, будут. Хотелось бы поговорить насчёт пополнения. У меня в бригаде сейчас большой недоштат. Не хватает офицеров, прапорщиков некомплект, а с рядовыми и сержантами просто беда. Кое-что мы покрываем из состава внутренних войск, но, по сути, всего лишь латаем дырки. Тут и естественная убыль, и потери.
— Потери, — собеседник нахмурил брови. — Потерь надо избегать. Помните, что вы в ответе за каждую человеческую жизнь.
Нефедова покоробило. Можно подумать, он егерей колоннами под пулемёты водит. Но Альберт Петрович, не замечая реакции собеседника, продолжал разглагольствовать:
— Проблемы твои знаю и понимаю, но пойми и ты. Сейчас не так, как раньше. Попросил бы ты меня лет двадцать назад. Я бы тебе нагнал столько войск, что они всю твою территорию сапожищами бы истоптали. Но, времена меняются. Мы в штабе исходим из имеющихся возможностей. Будет тебе пополнение, но не такое, на какое ты рассчитывал.
Полковник расстроился, однако нашёл в себе силы поинтересоваться:
— Кого мне пришлют, Альберт Петрович? Нужны люди с боевым опытом, чтобы всё знали, умели.
И тут его жестко приземлили.
— Насчёт опыта ты не прав, Нефедов. Это дело наживное. Иной раз проще с белого листа научить, чем переучивать, — назидательно произнёс генерал.
У изумлённого Нефедова даже рот приоткрылся.
— Как же так? Неужели салаг пришлёте? Они же совсем зелёные, будут только под ногами путаться.
Альберт Петрович разозлился:
— Ты, Нефедов, не забывайся. Забыл, с кем говоришь?
Полковник мотнул головой.
Генерал оседлал любимого конька. Ему нравилось ставить подчинённых на место, тем более непонятливых.
— Решение наверху принято и обсуждению не подлежит. Поэтому расслабься, Нефедов. Не надо дёргаться! Мы не с бухты-барахты так порешали. Но, чтобы до тебя дошло, поясню. Во-первых, вспомни себя, свою молодость курсантскую. Ты, когда в училище поступил, помнишь, что тебе преподаватели на занятиях говорили? Наверняка ведь: «Забудьте, чему учили в школе». Было дело, полковник?
— Было, — кивнул он.
— А когда в часть попал, что тебе командир сказал? Ну, Нефедов, вспоминай.
— Забудь, чему учили в училище, — обречённо произнёс полковник.
— То-то и оно! — довольно рассмеялся генерал. — Поэтому выпестуешь своих салаг так, чтобы они у тебя не хуже заправских рэксов были. Но это, во-первых. Во-вторых, ты не хуже меня знаешь, что война с психикой делает, сколько парней, прошедших через горячие точки, потом с мозгами набекрень остаются. Это же ходячие мины замедленного действия. У тебя самого один «чеченец» на днях сдуру караул вэвэшный расстрелял, просто так, безо всякой причины. Тебе повторение такого ЧП надо, Нефедов?
— Никак нет, не надо, — кивнул полковник.
— Значит, логика решений тебе понятна, — утвердительно протянул Альберт Петрович.
— Теперь да, — согласился Нефедов.
— Вот видишь, а, небось, меня за дурака старого держал.
— Даже не думал, Альберт Петрович.
— Рад за тебя, Нефедов. Тем более, я ж тебе не пацанов с гражданки пришлю. Будут нормальные бойцы Российской армии. Необстрелянные, ну да это легко исправимо в ваших условиях.
— Бойцы, так бойцы. Надеюсь, хоть из подходящих родов войск: ВДВ или морской пехоты. Чтоб начальная подготовка соответствовала.
Генерал не сумел сдержать улыбки:
— Зачем тебе десантура с морпехами? Их ведь чему учат — гонору, как у польской шляхты. Чтобы кирпич об башку разбить, стекло сожрать, дверь плевком выбить, без парашюта из самолёта прыгнуть. Нет уж, полковник, всё и всегда решает пехота — царица полей. Пришлю тебе мотострелков, с ними и занимайся. Вэвэшников к себе пока не переманивай. У них тоже с людьми напряжёнка.
Он посмотрел на часы:
— Засиделся я у тебя. Пора бы и честь знать. Хочу до перехода поскорее добраться. Удачи тебе, полковник.
— Спасибо, Альберт Петрович.
Тут генерал вспомнил ещё один момент, на который хотел обратить внимание командира бригады.
— Чуть не забыл, Нефедов. Надо бы тебе бродягами заняться. Под самым носом шастают, наглеют не по дням, а по часам. Прищеми им хвост, пока совсем не распоясались.

Кабак «Козья морда» был переполнен, однако это не помешало юркому бармену Сене Хорьку сходу вычленить нужного посетителя — мужчину, одетого как большинство из кутящих тут вольных бродяг в невообразимую смесь из военных и гражданских вещей — и, дождавшись, когда тот подойдёт к стойке сделать заказ, что-то тихо шепнуть ему на ухо. Вошедший хоть и удивился, но внешне не выказал никаких чувств, лишь сдержанно кивнул и шагнул к укрытой за портьерами стальной пуленепробиваемой двери больше смахивающей на дверцу сейфа.
Стоявший возле неё здоровенный охранник вопросительно поднял глаза на Хорька. В ответ бармен показал особый знак — дескать, всё в порядке, можно пропустить. Здоровяк отошёл в сторонку и жестом пригласил мужчину пройти.
Ход вёл в подвал, где по соседству размещались личный кабинет неофициального мэра Муторая Петровича и маленькая комнатушка, служившая местом встреч для проведения особо конфиденциальных переговоров. Хозяин «Козьей морды» гарантировал отсутствие в ней средств прослушки. Короче говоря, тут не «сифонило». Считалось, что ни одна из тайн никогда не покинет порога маленького помещения, заставленного скромной мебелью ещё советского производства.
Наверху играла музыка, слышались крики и смех. Охранники окидывали цепким взглядом наиболее шумные компашки, и, если градус веселья подымался выше, чем дозволялось, тут же вмешивались. Сначала возмутителя спокойствия просто предупреждали, если тот не проникался, в ход шли уже другие меры более жестокого порядка. В лучшем случае виновника могли отмутузить до потери сознания, в худшем — скормить панцирным псам.
В подвале же было тихо. Сюда не проникали посторонние звуки: только шелест ковровой дорожки под ногами.
Посетитель завертел головой пытаясь понять, куда же его позвали: в комнату для переговоров или в кабинет Петровича. Хорёк был чересчур лаконичен, сообщив лишь короткую фразу о том, что весьма важные люди просят спуститься, без указания конкретного места.
Но мужчину уже ждали. Гостеприимно распахнулась дверь, и он зашёл в переговорную.
За прямоугольным столом, покрытым белоснежной скатертью, сидел большой человек. Большой не только в смысле габаритов (полтора на два метра), но и по статусу в АТРИ. В драном свитере и потёртых джинсах он не производил опасного впечатления, выглядел добродушным здоровяком, что и мухи не обидит, однако вошедший знал, что перед ним человек, для которого чужая жизнь не стоила и ломаного гроша. Там, где он появлялся, редко обходилось без горы трупов.
— Присаживайся.
Посетитель кочевряжиться не стал, разместился на деревянном стуле с жёсткой спинкой, оглядел пустой стол. Что же, Петрович делал всё, чтобы переговоры не затягивались. Убогая даже по меркам АТРИ обстановка в комнате немало тому способствовала.
— Прости, угощать тебя не буду, да и некогда.
— Зачем звали? — спросил посетитель.
Вместо ответа здоровяк положил перед ним пухлую папку с завязками. Мужчина открыл её, бегло пролистал и отодвинул обратно.
— Хотелось бы знать, при чём тут я?
— Это примерно десятая часть того, что нам удалось накопать, — пояснил здоровяк. — Но картинка неполная. Слишком много белых пятен, а ты знаешь, как я их не люблю.
— Мне придётся закрасить эти пятна в нужный цвет? — с кривой ухмылкой поинтересовался его собеседник.
— Разумеется, — усмехнулся здоровяк. — А как ты думал, для чего мы тебя внедряли? Дорогое удовольствие, даже для нас. Во всей АТРИ только двое знают, кто ты на самом деле.
— Двое?
— Именно. Двое: ты да я. И я пока не могу посвятить официальные власти в курс дела. Потому тебе придётся действовать на свой страх и риск. Я не хочу никого спугнуть. Ты меня понял?
— Понял, — кивнул вошедший.
— Тогда можешь идти. Времени на подготовку у тебя пара месяцев, не больше. За провал операции …
— Погоны снимите? — с прищуром спросил вошедший.
— Погоны — это перебор. Яйца отрежу, — ответил здоровяк.

[Dimson]

Глава 8

Ну, конечно. Я быстро обнаружил источник звука: хитро вмонтированный в стену динамик. Камера обладала глазами и ушами. Кто-то следил за нами и почему-то решил афишировать это.
— Если не возражаете, я скоро к вам присоединюсь, — продолжил голос.
— Разве в наших силах отказать? — развёл руками академик. — Милости просим.
Я подумал, что может сейчас представится шанс провести что-то вроде спецоперации по самоосвобождению. Обезоружить охрану, взять заложника, под его прикрытием вырваться на свободу. Но потом понял, что голос был слишком уверенным. Ведь не дурак же он, стопудово просчитал все варианты и наверняка каким-то макаром страхуется, гад. На мякине его точно не проведёшь. Одному не справиться, а на учёных рассчитывать не придётся. Мужики они не хлипкие, но нужной сноровкой не обладают. Не столько помогут, сколько напортачат. Бьюсь об заклад, что мысли у Жука были схожими, он явно просчитывал варианты.
Немного погодя мы увидели того, кто общался с нами через микрофон. Его вкатили на кресле-каталке два угрюмых типа в одинаковых серых телогрейках, как у Калистратыча. Короткие ноги калеки, судя по размерам обрубки, были укрыты шерстяным пледом.
— Аркадий Иванович, не верю своим глазам — это вы, — всплеснул руками Баталов.
— Увы, это я, — скромно потупившись, произнёс гость. — Представлюсь для тех, кто со мной не знаком. Аркадий Иванович Симбирцев, бывший руководитель научного центра по комплексному исследованию области аномальной активности. Вы у меня в гостях.
У него была совершенно седая голова, резко контрастировавшая с тёмными, будто окрашенными углем, бровями восточного типа. Вид у Аркадия Ивановича был как у британского джентльмена викторианской поры.
Время от времени он притрагивался к кончику длинной лакированной трубки и пускал кольца дыма.
— Вот уж кого я не ожидал тут увидеть, так это вас, — признался Баталов. — Да я вообще не рассчитывал с вами встретиться.
— Знаю, знаю. Официально я уже несколько лет числюсь покойником, — усмехнулся гость. — По-моему в эту версию поверили все, не только официальные власти.
— Конечно поверили. Даже могилу вашу показывают всем желающим.
Симбирцев поднёс ко рту мундштук трубки.
— Даже так? Надеюсь, за ней ухаживают.
— Выходит вы теперь один из них, — академик нервно сглотнул. — Дикий.
— Всё верно. Я, если можно так выразиться, мозг этого клана. Человек по прозвищу Туз, с которым вы имели счастье познакомиться, мой заместитель по … как бы это выразиться. Ну, скажем, по некоторым деликатным вопросам. Без него, я как без рук. Без ног я уже научился обходиться, а вот руки нужны.
— Но ведь дикие, это изгои, мутанты. Как вы, учёный, могли оказаться среди них?
— Вы задаёте странные вопросы. Разумеется, я прошёл то же самое, что и они, — Аркадий Иванович указал на своих спутников. — Ка-волны, мой дорогой друг. Они одинаково безжалостны к егерям, вольным бродягам или учёным. Я слишком увлёкся серией перспективных опытов. В результате попал под мощное излучение и стал таким.
— Каким? — удивился Баталов.
— Мягко говоря, несколько отличающимся от обычных хомо сапиенсов. Впрочем, лучше один раз увидеть.
Он вдруг закатил глаза, напрягся, и тут произошло чудо. Тело учёного приподнялось над креслом, взмыло вверх. Челюсти у окружающих непроизвольно раздвинулись. Не каждый день увидишь такое. Аркадий Иванович, не меняя позы, плавно проплыл по комнате и затем очень аккуратно опустился.
— Левитация! — в один голос ахнули Баталов и Жук.
— Всего-навсего демонстрация моих новоприобретенных возможностей, — скромно сказал калека. — АТРИ наградила меня даром летать, но она же лишила меня возможности передвигаться нормальным способом, — Он опустил взгляд к искалеченным ногам. — Подарив одно, Зона всегда требует что-то взамен. Она словно капризная жена.
Учёный горько усмехнулся:
— С той поры, как я стал «феноменом», мне пришлось инсценировать собственную смерть и залечь на дно. Клан диких был когда-то задуман в качестве моей подушки безопасности. Как видите, расчёты были верны: она пригодилась.
— Рады за вас, — пробурчал Жук.
Симбирцев его услышал.
— В ваших словах столько скепсиса! Поберегите его для другого случая.
Он вернулся к любимому занятию и выпустил очередное колечко табачного дыма.
— Я предлагаю обсудить самое главное. Ваше появление здесь отнюдь неслучайно. Мне нужна ваша помощь, коллеги.
В учёных будто молния ударила. Давно не видел сразу столько ошарашенных лиц.
— Простите, я совершенно не понимаю вас, — тускло произнёс Баталов. — Неужели вы хотите сказать, что несчастный случай с вертолётом и наше пленение были организованы вами.
— Совершенно верно. И то, и другое моих рук дело, — повинился Симбирцев и дополнил:
— Вернее, тех, кому я плачу большие деньги. Но прошу не осуждать меня заранее. Виной всему обстоятельства. Они вынудили меня поступить с вами столь неделикатным способом. Мне очень нужны помощники, господа. Я хочу только одного: чтобы вы славно потрудились во благо науки. Цель того стоит. Нас ждёт настоящий прорыв. На Большой Земле за него вручили бы Нобелевскую премию и не одну, но мы с вами прекрасно понимаем, что в официальных научных центрах АТРИ труды сразу получают гриф «секретно». Наши прежние работы закрыты для мировой научной общественности, никто не узнает о том, сколько мы сделали для науки. По-моему это несправедливо, коллеги. Я перестал быть нормальным человеком, но не учёным. Мои амбиции остались прежними. Если я открыл новый физический закон, почему бы ему не носить моё имя?
— Всё верно, — кивнул Баталов. — Нас тоже не покидали подобные мысли. Хотя сама по себе возможность изучать столь необычный мир АТРИ едва ли не высшая награда для учёного.
— Бросьте, уважаемый академик, — засмеялся Аркадий Иванович. — Невозможно добиться высот без честолюбия, а всегда были целеустремлённой и весьма честолюбивой натурой, мой ученик. И даже в чём-то превзошли учителя. Я с гордостью наблюдал за вашими успехами.
— Мне пришлось возглавить центр после вашей смерти … простите, после вынужденного ухода, — поправился Баталов. — Особого прорыва в наших исследованиях пока не произошло. Всё больше рутина, из коей на девяносто девять процентов обычно и состоит труд учёного.
Симбирцев поморщился, будто кто-то заставил его надкусить лимон.
— Лишняя скромность, уважаемый коллега, к лицу барышням на выданье, а не талантливому учёному. Так получилось, что многие из ваших разработок попадали и на мой стол.
Научники переглянулись. Для них сегодняшний день, как склеротиков, состоял из сплошных новостей.
Аркадий Иванович уже не говорил, он вещал:
— Даже будучи не у дел в центре, я по-прежнему держу руку на пульсе. Вы на верном пути. Здесь, под моим крылом, у вас будет возможность продолжить начатое. Все необходимые условия будут созданы. Разумеется, придётся ограничить вашу свободу, но цель оправдывает средства, тут я полностью солидарен с иезуитами. Тем более что в случае успеха вы будете вознаграждены сполна, — пообещал Симбирцев.
— Цель? — Баталов нахмурился. — Могу я узнать подробнее, какую цель вы перед собой поставили?
— Не только перед собой. Перед вами. Давайте условимся сразу. Я не чокнутый учёный из американских комиксов. Я отдал науке всю жизнь, а вместо благодарности вынужден скрываться. Но я не собираюсь опускать руки. АТРИ — уникальное явление. С её помощью я надеюсь подобрать ключик к другим мирам и измерениям. Более того, я рассчитываю найти ещё один выход отсюда на Большую землю. Я просто не верю, что пресловутое ущелье экстремального перехода — единственная калитка, которая соединяет АТРИ с нашим миром. Там, где есть одна дверь, обязательно найдётся вторая. Мы распахнём её и вырвемся отсюда, плюнув на долбанный «Протокол А». Мне отнюдь не улыбается потерять половину воспоминаний и, возможно, превратиться в растение. Да что я говорю! — Аркадий Иванович всплеснул руками. — Какой «Протокол А»! Мутанта отсюда ни за что не выпустят. Ни за какие деньги!
В этот момент у меня возникло чувство солидарности с учёным. У нас было много общего. Как и он, я неоднократно размышлял о несправедливости, случившейся со мной, и мечтал найти способ вырваться отсюда. Симбирцев вдруг стал мне симпатичен. Я даже забыл о его специфическом окружении, состоявшем из садистов вроде Фишки. В конце концов, в семье не без урода. Во вполне официальных государственных службах водятся орлы и похлеще.
— Я дам вам сутки в распоряжение. Вы обдумаете мои слова. Если появится желание влиться в мою команду — милости прошу. Обещаю массу интересной работы, сносные условия жизни, приличную зарплату в у.е. и огромные премиальные после успеха, в котором я не сомневаюсь.
Аркадий Иванович подал знак телохранителям, и они послушно повезли кресло к выходу.
— Постойте, — вдруг воскликнул Жук. — А что будет в случае, если кто-то из нас не согласится?
— Ну вот! — с сожалением произнёс Симбирцев. — Не хотел говорить о неприятном, но придётся. В биологической лаборатории крайняя нехватка человеческого материала для экспериментов. Отказникам тоже придётся послужить науке, но только в ином качестве. В общем, «думайте сами, выбирайте сами, иметь или не иметь», — пропел он строчку из известной песни.
После его ухода в камере наступила долгая и гнетущая тишина. Все были очень подавлены случившимся.
Первым нарушил «режим молчания» академик.
— Боюсь, нам всё же придётся принять приглашение Аркадия Ивановича и поработать на него, — сказал Баталов. — Я знаю его много лет. Слов на ветер он не бросает и ни перед чем не остановится.
Мне вдруг стало ещё неуютней, хотя раньше казалось, что хуже некуда. У учёных хоть имелся выбор, но, в отличие от них, мне выбирать было не из чего. Я — всего-навсего военный егерь, даже не егерь, а стажёр. Готовый кандидат в биологическую лабораторию. Вот и картина маслом: залитые кровью операционные столы, колбы с бурлящей жидкостью, таинственные препараты, действие которых будут испытывать на мне. Я вздрогнул.
Вот уж нет уж! Как-нибудь пободаюсь. Главное чтобы учёные ненароком не выдали меня. Если делать умное лицо, глядишь, сойду за какого-нибудь МНС или аспиранта, кофе там приносить или тапочки настоящим учёным. Вот только как бы втолковать это соседям по камере, избежав прослушки извне.
Пришлось разыграть классическую пантомиму. Слава Богу, клинических идиотов, не считая меня, тут больше не было. Товарищи по несчастью быстро сообразили, о чём их просят и сразу закивали. Выдавать меня никто не собирался. Кажется, на какой-то период проблема решена. Единственное, что бросалось в глаза — моя военная форма, но за время пути она порядком изгваздалась. Сошлюсь на то, что комбез пришёл в негодность, и я вынужденно переоделся.
Оставалось одно препятствие. Те, кто доставил нас сюда, прекрасно знали, что я военный. Можно только удивляться, с какой стати они меня ещё не отсортировали от других пленных. Самым удобным казался вариант, что обо мне элементарно забыли. Да будет так! Преисполненный надежд я лёг спасть.
Однако, как это часто бывает в жизни, проскочить «на дурака» не удалось. Ранним утром за мной пришли, заломили руки и поволокли по гулким коридорам.
Судьба снова расставила всё на свои места.
Учёных держали в подземных бункерах, меня ждал путь наружу. Снова пришлось лезть по ледяным скобам, покидать ангар.
Охрана потащила меня куда-то вглубь посёлка. Недавно прошёл дождь, превратив немногочисленные дороги в кисель. Это отнюдь не добавило мне настроения. Паршивая погода угнетала ещё сильнее рабского состояния. Я вдруг подумал, что отдал бы всё за возможность сбежать отсюда навсегда, за обычное солнышко Большой Земли, которое и светит, и греет.
За сутки пленных добавилось. Это были преимущественно зэки или вольные бродяги: очень испуганные, потерявшие уверенность в завтрашнем дне люди. Дикие заводили их в огороженный колючкой загон и оставляли под присмотром пары автоматчиков.
Люди порядком устали и без сил падали в грязную хлюпающую жижу, словно свиньи. Наверное, держа нас здесь, дикие хотели подчеркнуть, что для них мы не более чем скот. Было противно осознавать это, но у меня не осталось ни капли энергии даже на внутренний протест. Да, тут мерзко, грязно, условия на редкость ублюдочные, но ведь я дышу, а, значит, живу. И, следовательно, есть пусть ничтожная, но надежда продлить этот важный процесс.
Как бы ни складывались обстоятельства, человек всегда пытается себя успокоить. Даже ложным маяком на будущее.
К моему удивлению, скоро к нам присоединился ещё один товарищ по несчастью, с которым я ночевал в подземной камере. Это был Жук. Его безжалостно втолкнули в загон для скорости добавив сапогом по мягкому месту.
Яйцеголовый, пропахав животом по луже, примостился поблизости, прищурил глаза:
— Как ты?
— Паршиво.
Я подал ему руку, помог встать. С минуту мы постояли молча. Говорить не хотелось. Я тоскливо сплюнул в грязное месиво под ногами.
Жук, интерпретировав мой поступок по своему, с нарочитой бодростью произнёс:
— Э, да ты никак совсем расклеился?
— Ошибаешься. Я не расклеился. Я всего лишь не хочу склеить ласты.
— Тут ты брат не одинок. У меня аналогичные планы.
— Как бы тебе их не скорректировали, — внезапный приступ обиды на себя дурного, подписавшегося на эту каторгу, на бросившего Гидроперита, на приятеля Лёху, дёрнувшего вместе со всеми, на идиотов научников, которых угораздило угодить в лапы диких, заставил меня заскрежетать зубами.
Учёный понимающе кивнул.
— Каким бы длинным и чёрным не был туннель, в конце его всегда будет свет, — неожиданно сказал он.
— От паровоза? — буркнул я, вспомнив старую шутку.
— Может и от паровоза, — пожал плечами Жук.
Продолжать идиотскую пикировку было бессмысленно. Чтобы скоротать время я принялся созерцать окрестности. Зрелище отнюдь не было отрадным, но выбора у меня не имелось. Паскудно всё это, мерзко и паскудно. Я старательно гнал мысли о биологической лаборатории. Обидно в двадцать лет становится лабораторным кроликом. Чтобы окончательно не впасть в уныние, спросил у Жука:
— Слушай, а кто ты по профессии? В смысле, какой наукой занимаешься?
— Я? — удивился вопросу он. — Биолог.
— Ботаник что ли?
— Почти, — хмыкнул он.
— Оно и видно, — резюмировал я. — Ботаник.
— Слушай, а сам то ты кто? — спросил задетый за живое Жук. — Чего ерепенишься? Я, понимаю, что тебе не по себе: свои бросили, на выручку не пришли. Любому будет обидно. Но у ваших выбора не было.
— Выбор всегда есть, — буркнул я.
Что есть, то есть. Учёный снова разбередил больное место.
— Кстати, начёт ботаников, — заговорил Жук, — я, между прочим, раньше в роте биологической разведки служил. Нас там дрессировали не хуже вашего.
— Да ты не обижайся, — попросил я. — Это я просто пар выпускаю. Скажи, ты что — отказался на них работать?
— Если бы. Симбирцев посчитал, что в моих услугах не нуждается. Слишком неквалифицированный специалист.
— Ничего себе! — присвистнул я. — Сколько же на него народу пашет, если он позволяет себе разбрасываться кадрами.
— Хороший вопрос, — согласился Жук.
Мы полежали ещё немного.
— Всем встать! — прогремел чей-то голос.
Калитка распахнулась, в загон вошли трое: Туз, Фишка и неизвестный человек. Сразу бросилось в глаза его лицо — непривычно узкое, с заострившимся подбородком; монголоидными глазами-щёлочками; выступающими калмыцкими скулами; тонкими, будто выщипанными белесыми бровями; орлиным носом; артистическими губами. Держался он прямо, будто проглотил палку, передвигался широкими шагами, и низенький Фишка был вынужден за ним поспешать. Фигуру незнакомца скрывал длинный, почти до земли кожаный балахон, но мне почему-то показалось, что сложением он напоминал Кащея Бессмертного. Во всём его облике сквозила болезненная худоба. Насупленный взгляд исподлобья пугал. На память пришло фото Гришка Распутина: правда тот был чернявый, осанистый, могутный, но вот взгляд точно такой же — тяжёлый, нехороший, от которого бросает в дрожь.
— Выбирай любого, Жрец, — осклабился Туз.
— Построй их, — велел незнакомец Фишке.
Тот кивнул и, пустив в ход руку-плеть, хоть никто и не подумывал о сопротивлении, выстроил нас в одну шеренгу.
— Готово, — доложил он.
Губы Жреца зашевелились, он тихо бормотал не то молитву, не то заклинание. Я понял: что-то должно произойти. Вряд ли это было пустым сотрясанием воздуха. Наслышанный о чудесах, которые творят в АТРИ шаманы идолопоклонники, я бы ничему не удивился. Марчелло, к примеру, рассказывал, что его, тяжело раненого и практически списанного медиками со счетов выходили и подняли на ноги в одном из стойбищ. Само же лечение было сродни магии. Во всяком случае, ничего общего с обычной медициной не имело. Что же, в мире АТРИ много необычного.
Сначала Жрец прошёлся вдоль нашей шеренги, пристально оглядывая каждого. Под его пронизывающим взором я чувствовал себя совершенно голым. Сколько длилась эта мука, не берусь сказать. На мой взгляд, она растянулась на целую вечность. Может, показалось, но меня дикий рассматривал дольше других. Не могу сказать, что я был этим польщён. Скорее обратное. Во мне проснулось что-то мальчишеское, и я гордо вскинул подбородок. Поступок был вызывающим и дурацким, но Жрец не выказал никаких эмоций. Он просто проигнорировал мою попытку вести себя как партизан на допросе. Я сразу сник.
— Они не подходят, — сказал Жрец.
— Что, ни один? — рассеяно поинтересовался Туз.
— Я же сказал: они не подходят, — затряс головой тот. — Слишком слабы. Я проверил — они не выдержат. Толку от них никакого.
Жрец развернулся и пошагал к выходу.
— Как скажешь, — усмехнулся Туз. — Тебе не нужны, так и мне без надобности.
Он вынул из кобуры многозарядный пистолет Ярыгина — табельное оружие офицеров отдельной бригады военных егерей — и коротким движением послал патрон в патронник.
Шеренга пошатнулась, рассыпалась. Люди в ужасе бросились кто куда, а я остался.
Колоколом загудели мысли. Неужели Туз решил расстрелять нас? Вот так запросто грохнуть посреди огромной вонючей лужи, лишить жизни …
Не знаю, что за помутнение нашло на меня в тот момент. Я не последовал примеру остальных, не бросился в рассыпную, не стал на коленях вымаливать пощаду. Злость на диких и их главаря конкретно заставила меня сжать кулаки и подступить к Тузу вплотную. Снова вспомнились все обиды, вызвав внутри острую вспышку гнева. Во мне всё заклокотало как вулкан. Ненависть окончательно снесла крышу. Я с яростью посмотрел на Туза и замахнулся.
Кому-то мой шаг мог показаться нелепым и смешным, но дикий вдруг испугался. Он отшатнулся, стал бледным как мел, нелепо дёрнул пистолетом перед моим носом, словно забыл, что находится у него в руке. Случилось невозможное. Я нагнал на главаря изгоев дикий ужас, хотя вряд ли на свете существовало много вещей, способных напугать до такой степени. И уж меньше всего на эту роль годился двадцатилетний сопливый юнец. Тем не менее, мне удалось найти в нём невидимый стержень, надавить на него и, если не сломать, так погнуть.
Но, что произошло, то произошло. Главарь диких проиграл в этой короткой схватке. Проиграл с позором, ведь я в сравнении с ним был щенком, который в отчаянии бросился на матёрого волчищу и, к всеобщему удивлению, его загрыз.
Пистолет перекочевал ко мне, не понадобилось даже прилагать усилий. Я просто забрал его из ослабевших рук Туза. Однако сполна насладиться триумфом не удалось. Случилось то, что было должно случиться. Я забыл, что кроме Туза были и другие дикие. Победа оказалась скоротечной. Электрическая плеть Фишки обожгла предплечье. Я застонал и уронил оружие. Оно с глухим шлепком упало в лужу и утонуло. Второй удар бросил меня на четвереньки. Я поднял тяжёлую как чугунный котёл голову, увидел, что Фишка снова занёс плеть. На этот раз для третьего, наверняка смертельного удара. Сил на сопротивление не осталось. Я был слаб как ребёнок.
Вот и всё. Ещё немного и наступит неотвратимое. Я решил встретить его с открытыми глазами. Никто не посмеет упрекнуть меня в трусости.
Тугая лоза понеслась к моей голове, зловеще разрезая воздух. Сейчас …
— Прекрати, Фишка!
Плеть остановилась в миллиметре от носа. Она шипела и искрилась как бенгальский огонь.
Жрец вернулся. Он подошёл ко мне и рывком поднял на ноги.
— Этот подойдёт. Я беру его, Туз.
— А остальные? — спросил оправившийся от испуга главарь диких.
Он должен был ненавидеть меня: как же, его позор случился на глазах у многих зрителей! Такое смывается только кровью. Но, вместо этого, Туз смотрел в мою сторону с чем-то похожим на уважение.
— Не убивай. Найдём и им применение, — ответил Жрец.
И, взвалив меня на спину, куда-то потащил.