Веришка, фэнтези по мотивам "Дюймовочки" Опции

[Роня]

1

В лавке было многолюдно – лавочник Михай, вернувшийся намедни из Линдмарта, раздавал односельчанам заказы и рассказывал иноземные новости.
- Больше не поеду! Ни-ни! - горячился лавочник. – У границы с нами еще ничего, спокойно. А дальше…. Ведь видно же, что торговым обозом идем! Ух, и натерпелись мы страху. Сперва альвийские дозоры нас потрошили, все допытывали, с чем идем. Потом нольвы налетели - мол, на подмогу мы альвам явились. Всю душу повытрясли! Следом гмуры навалились. Еле отбрехались. На обратном пути сперва урукхи, за ними друды – и туда же. Нет, как хотите, а я больше в Линдмарт ни ногой. Ни здоровья, ни мошны не хватит.
Соседи принимали свертки, корзины, узлы, расплачивались, сочувственно и уважительно кивая Михаю. В Низовичах он слыл отчаянным и сметливым купцом. Не всякий отваживался хаживать за товаром в далекий Линдмарт – не первый десяток лет длилась там междоусобица, то затихая, то разгораясь с новой силой. Уже мало кто помнил, что стало поводом к войне. А только резали друг друга тамошние племена с неистовой жестокостью.
- Живи долго, Михай, - к прилавку подошла Оляна. – Привез?
- А то, - кивнул тот, и, покопавшись в корзине, вытащил холщевый сверток.
- Сколько должна? – женщина потянулась к висевшему на поясе кошелю.
Михай подмигнул вдове, нагнулся к ней, и, вручая сверток, прошептал.
- Пять орешков. Но могу и за так отдать. Я привез дивное средство от вдовьей тоски. Может, в гости пригласишь, да оценишь?
- В другой раз, - улыбнулась вдова, оставила на прилавке пять мелких серебряных шариков, и покинула лавку.
Она была еще совсем не стара. Но синий убрус, носимый по вдовьему обычаю, набавлял ей лет. Муж Оляны ушел искать воинской славы и альвийского серебра, да и сгинул в Линдмарте несколько лет назад. Многие теперь подавались в наемники, уповая на щедрое жалованье, да не всем улыбалась удача. А по городам и селам Аддарии бродили вербовщики линдмартских армий, соблазняя людей альвийским серебром, гмурьим золотом, урукхской долей в добыче и друдскими самоцветами.
Дорога до Вершковицкого хутора вилась вдоль леса, к которому примыкали ржаные поля. Не было в Аддарии ни золотоносных рек, ни серебряных копей, ни самоцветных гор, ни смоляных болот. Была лишь земля, на которой добросовестно трудились люди. Оттого и спокойно было в Аддарии – война ведется за легкую добычу. А за аддарский прибыток следовало немало попотеть в поле. И, глядя на Линдмарт, благословляли люди свою не богатую, но мирную страну. Здесь не страшно было заводить семью и рожать детей. Вот только не было их у Оляны. А если б были, может, и не так горько было бы вдовство.
Она свернула на лесную тропинку, чтобы срезать путь. Лес был светел и приветлив. Меж ближних древесных стволов мелькнула белая одежда лесной колдуньи.
- Живи долго, Веда-мать, - улыбнулась Оляна, подходя и приветствуя ведунью.
- Здрава будь и ты, Оляна, - выпрямилась та, отвечая. На Оляну глянули лазоревые глаза, глубокие и яркие, как весеннее небо. Как на самом деле звали альву, в давнее время поселившуюся отшельницей в этом лесу, не знал никто. В округе её называли Ведой – многое было ей ведомо: как дитя принять, как людей и скотину лечить, как урожай поднять. Никому не отказывала Веда в добрых делах. Со злыми же мыслями гнала прочь.
Рядом с альвой стояла корзина, наполненная корешками. Обмахивая тонкие руки от налипшей земли, Веда снизу вверх посмотрела на вдову. Как все альвы, была она невысока, стройна и тонка, словно камышинка. И, в отличие от людских женщин, не прятала седеющие длинные волосы под убрус, увязывая их в тугой узел на затылке.
- С Низовичей идешь? Михай из Линдмарта вернулся?
Оляна кивнула. Все-то было Веде ведомо.
- Всё воюют, - печально качнула головой альва. Она нагнулась за корзиной, но Оляна опередила её, ухватившись за плетеную ручку.
- Я помогу.
Веда-мать чуть улыбнулась и согласно кивнула. Корзина была тяжелой, и Оляне не раз пришлось переменить руку, пока они дошли до заимки, где обитала колдунья.
- Чем же отплатить тебе за подмогу? Тяжела была ноша, – обернулась альва к Оляне.
- Разве это ноша, - легко рассмеялась вдова, поставив корзину на траву. - Тоска вдовья – вот ноша, не скинешь.
- И на неё средство имеется, - Веда многозначительно взглянула на женщину.
- Михай уж предлагал, - снова засмеялась Оляна. – Не по мне такое. А вот…
Она запнулась было, но, глядя во внимательные глаза альвы, тихо прошептала.
- Ребеночка бы мне, а? Веда-матушка.
Колдунья отвела глаза. Легко, словно порожнюю, подхватила корзину, и двинулась к хижине.
- Оляна, Оляна. Знаешь ведь все сама.
- Знаю, - поникла та головой. – Пустая я. Да ведь тебе все под силу, Веда-мать!
- Жизнь из пуста создать мне не под силу, - ответила колдунья. Потом, остановившись, обернулась к Оляне. – Во что веришь, чего сердцем желаешь – то и сбудется.

***

На вечерней заре стукнул кто-то тихо в ставни на окне. Оляна подняла голову от узорной вышивки. Хорошую краску привез Михай, постарался. Вышивка нитями, крашеными линдмартской краскою, словно оживала на полотне. За неё и платили щедрее.
«Верно, ветер» - подумала вдова. Но стук повторился, и Оляна, решив, что это настойчивый Михай прибыл её утешать, резко распахнула дверь. На крыльце стояла Веда с корзиной, наполненной алыми цветами.
- Живи долго, Веда-мать, - удивленно-растерянно произнесла Оляна. Альва никогда ни к кому не приходила незваной.
- В дом-то пустишь?
Вдова посторонилась, пропуская альву. Та поставила корзину и обернулась к Оляне, кивнув на цветы.
- Принимай, что просила.
- Что это? – женщина взяла в руки цветок. Не росли такие в здешних краях.
- Это маки, - терпеливо пояснила альва. – Но для тебя не они, а вот это.
Она раздвинула стебли, и среди алых лепестков Оляна увидела младенца. Ноги ослабли, и женщина осела на пол возле корзины. Веда тем временем извлекла из цветочной колыбели маленькое тельце, завернутое в тончайшее полотно, и подала Оляне. Та протянула руки, бережно принимая ребенка, и разглядывая крохотное белое личико с закрытыми глазами.
- Она просто спит, - пояснила Веда на вопросительный взгляд вдовы. – Маковый сон крепкий и долгий.
- Она? - спросила Оляна, потрясенно глядя на острые ушки младенца. – Это… это же альва. Откуда она? Как её имя?
- Мало ли сейчас бесприютных, потерявших кров, бегущих от войны в чужие края, - уклончиво ответила Веда. - А имя дай ей новое. Твоя теперь дочь.
Оляна прижала ребенка к груди, и сердце её наполнилось неведомой раньше радостью.
- Сбылось, - по щеке вдовы скатилась слезинка. – Во что веришь, то и сбудется. Веришка ей имя.

2

- Вершка, Вершка, от горшка два вершка! – дразнили из-за тына мальчишки. Веришка показала им язык и гордо прошла мимо. Затевать драку с худосочной и невысокой альвой мало кто из ребятни отваживался – сила в ней была нечеловечья. Как и её красота. Дивились низовические селяне на Олянину примачку – на длинные волосы молочного цвета, на яркие синие, чуть скошенные к вискам глаза. Но худого не мыслили, и привечали как свою. За малый рост имя, данное Оляной приемной дочке, переродилось в устах селян в прозвище – Вершка. А ласково – Вершковинка.
- А, Вершковинка, - шевельнул усами Михай, завидя входящую в лавку девочку. – Чего тебе?
- Здрав будь, дядя Михай, - улыбнулась та, показав мелкие ровные зубки, и ставя на прилавок берестяной туесок. – Матушка за солью прислала, да спрашивала, в Линдмарт не собирается ли кто? Нам бы, как всегда.
- Линдмарт, Линдмарт, - проворчал Михай, забирая туес и скрываясь в глубине лавки.
Стал он грузен за прошедшие тринадцать лет, оброс семьей и детьми, и в далекие края более не совался. Но заказы на иноземные товары принимал по-прежнему, поручая их проходящим купцам. Михай передал Веришке потяжелевший туесок, принял плату.
- В Камышевском трактире обоз стоит, в Линдмарт идут. Там поспрошай.
- Благодарствуй, дядя Михай! – подхватив туес с солью, Веришка выскочила из лавки.
- Дя-ядя… Ишь, нелюдь, - беззлобно пробормотал Михай.
Трактир в Камышах, что в семи верстах от Низовичей, был полон. Обозные купцы ели и пили, принимали деньги под товар, писали расписки. С этим же обозом в Линдмарт шел малый отряд наемников. Вербовщик, широкоплечий темноглазый гмур, обрабатывал очередного выпивоху, подливая в его кружку хмельного пойла. Чуть поодаль, завернувшись в пыльный плащ и привалившись к стене, лениво наблюдала за трактирной суетой немолодая урукхайка.
Веришка оглядела трактир и направилась к купцам. Бросив случайный взгляд на прошмыгнувшую мимо девчушку, урукхайка озадаченно дернула бровями и пригляделась внимательнее.
- Дяденьки! – Веришка остановилась перед купцами. – Можно ли заказ вам дать? На линдмартскую нитяную краску?
Купцы обернулись к девочке, удивленно её разглядывая.
- Сама-то откудова? – пробасил один, бородатый, в полукафтане со смушковым воротом.
- Тутошняя я, - ответила Веришка.
- Тутошняя, - передразнил купец. – А с виду – тамошняя.
- Так можно заказ дать?
Бородач пожевал ус, оценивающе глядя на девочку.
- На сколь?
- Матушка сказала - на десять орешков серебром.
Купцы засмеялись.
- Мелок заказ, - пренебрежительно отвернулся бородатый. – Меньше чем на пятьдесят никто не возьмется - дорога дорога.
Альва нерешительно потопталась на месте, и направилась к выходу.
- Погоди, белянка, - произнес низкий женский голос, и девочка почувствовала прикосновение к плечу. – Какой, говоришь, заказ?
Над Веришкой возвышалась женщина - мощная, грудастая, с пышной копной бурых волос. Вскинув голову, альва с оторопью взглянула в её лицо – с грубыми чертами и сероватой кожей.
- На линдмартскую нитяную краску, - прошептала девочка. – На десять орешков. Серебром.
- Я возьму заказ, - приветливо улыбнулась женщина, и поманила её за собой. – Не бойся, идем.
Урукхайка внимательно выслушала Веришку – какой и сколько надобно краски. Обозный писец написал расписку, и урукхайка ссыпала серебряные шарики в свой кошель.
- Куда тебе заказ привезти? – спросила женщина.
- А в Низовичи, лавочнику Михаю, - ответила Веришка.
- Не люблю лавочников, - скривилась урукхайка. – Говори, где живешь – прямо к порогу доставлю.
- На Вершковицком хуторе я живу, с матушкой. Отсюда недалече.
- Найду, - улыбнулась урукхайка. - А матушка тоже из альвов?
- Нет. Я примачка.
- А звать тебя как?
- Веришка.
Женщина извлекла из-под лавки объемистый узел.
- А вот посмотри-ка, Веришка, какой у меня товар. Вдруг, что да приглядишь для себя. Или для матушки.
И на дощатый стол урукхайка выложила костяные и деревянные гребни, щетки из кабаньей щетинки, цветные ленты, шпильки и повязки для волос, бисерные низки, и прочую девичью радость. У Веришки разбежались глаза. Такого богатства и на осенней ярмарке не бывало. Урукхайка тем временем расхваливала свой товар.
- Гребешок костяной - в самый раз для твоих кос. Волос не задерет, зубец не сломится. Дай, причешу тебя.
И альва, поддавшись соблазну, опустилась на лавку подле торговки. Та сноровисто распустила молочную косу, и провела по волосам гребнем. Приподняв светлые пряди, торговка погасила усмешку. На шее девочки, под самым затылком, разглядела она тайный знак - метку альвийского клана. Заплетая замысловатую косицу из тридцати прядей, урукхайка осторожно срезала светлый локон. За этим странным занятием, не переставая поить будущего ратника, исподволь наблюдал гмур.
- Ну, вот и готово. Словно княжна альвийская! – похвалила урукхайка и подала Веришке зеркальце.
Когда довольная Веришка покинула трактир, вербовщик подсел к урукхайке.
- Что это ты, Гуртрунг, к ней так ласкова? - усмехнулся он. – Не иначе, прибыток почуяла?
- Какой там прибыток, - отмахнулась урукхайка, – десяток орешков. Просто девчушка понравилась.
- Чтобы тебе – да альва понравилась?! Цхе…, - недоверчиво хмыкнул гмур.

***

Зыбкий болотный туман полз вверх по склону, поросшему багульником. На склоне, привалившись спиной к древесному стволу, сидела Гуртрунг. Она отрезала острым ножом тонкие полоски с куска вяленого мяса и медленно их пережевывала, созерцая тоскливый пейзаж. Дом уже близко. Эти бесконечные полупустые болота – её родина. Всё, что альвы некогда оставили урукхам. Они загнали её племя в эти вздыхающие, стонущие, пахнущие тухлой водой и гниющей травой топи. Загнали и вскоре пожалели об этом. Потому что эти болота дали урукхам богатство, которыми не владело более ни одно племя Линдмарта. Болотную смолу и горючую землю.
Гуртрунг встала, завязала заплечный мешок и стала спускаться в туман. В мешке, бережно завернутый в кусок холста и упрятанный на самое дно, ждал своего часа залог будущего благополучия, процветания и безопасности урукхов. Оружие, которое будет посильнее тысячи горшков с горючей смесью - прядь белых альвийских волос.
Город Узгхаш, разбросанный среди болот на островках твердой земли, проявился в тумане первой заставой. С двух вышек по сторонам укатанной дороги её окликнули дозорные.
- Имя?
- Гуртрунг Быстроногая из рода Горшуга.
Тишина была знаком, что можно продолжить путь, и Гуртрунг уверенно ступила на дощатые мостки.
Её дом был пуст и холоден. Муж Гуртрунг давно умер от ран, дочери уже были замужем. Урукхайка сбросила ношу, сняла плащ и разожгла огонь, чтобы просушить отсыревшую хижину. Новость, принесенная из Аддарии, была слишком важна, чтобы медлить, и Гуртрунг отправилась к королеве.
В бревенчатом доме, принадлежавшем королевской семье, она не застала никого, кроме служанки из людей.
- Где Нуурдаг? – Гуртрунг окинула взглядом помещение и постучала ногой по ведру с водой.
- На Мастеровой поляне, - подняв голову от скребка и утирая пот, ответила служанка.
Гуртрунг направилась туда, в самую середину болот, где находилось сердце урукхайской военной мощи. Мимо неё, пыхтя и исторгая клубы вонючего дыма из закопченных труб, прополз огневоз. Урукх-возчик кивнул женщине и, открыв заслонку, швырнул в печь темный брусок. Гуртрунг ухватилась за деревянный борт и взобралась на грузовую платформу.
Гул, лязг, шипение и пыхтение можно было услышать издалека. У жарких перегонных печей, крутя насосные вороты и раздувая громадные меха, трудились те, кто избег смерти от меча или стрел. Исхудавшие полуголые тела пленных были покрыты слоем копоти и грязи. От печей через поляну тянулись толстые кованые трубы, притопленные в болотной жиже. Заканчивались они на дальнем краю поляны в огромных, обмазанных глиной, закрытых ямах. Более тонкие трубы, словно стволы обгорелых деревьев, высились по обширной поляне. С их верхушек срывалось пламя, освещавшее Мастеровую поляну и её окрестности в темное время - работа шла непрерывно.
Гуртрунг спрыгнула с повозки и направилась к мастерским. Вдовствующая королева была там, самолично проверяя работу кузнецов, оружейников, перегонщиков. Простолюдины не гнушались брать в жены иноплеменных женщин, захваченных в бою. Но для правящей династии это было неприемлемо, и внешность королевы сохранила черты истинных потомков древнего рода. Высокая, широкоплечая и длиннорукая Нуурдаг – рожденная править, обладала свирепостью львицы, силой медведя и волчьей преданностью своей семье. Кожаный доспех с сильно выпуклыми нагрудниками обхватывал мощный торс. Гуртрунг знала, что под левым из чеканных нагрудников – пустота. Много лет назад альвийский бердыш, разбив щит Нуурдаг, лишил её одной груди и левой руки до локтя. Но это не помешало королеве родить и выкормить двух сыновей – Хогорда и Одара. Когда девять лет назад короля и старшего сына принесли на щитах мертвыми, Нуурдаг не взошла на погребальный костер вместе с мужем. Не могла она лишить юного Одара еще и матери, и оставить свой народ в смуте безвластья.
- Долгой жизни и достойной смерти, Первая мать, - Гуртрунг подняла руки в традиционном приветственном жесте, демонстрируя пустые ладони.
Нуурдаг повернула квадратное плоское лицо к урукхайке, коротко кивнула.
- В этот раз ты быстро. Что интересного за болотами?
- Я принесла «тихую весть».
Королева вышла из мастерской и мотнула головой, зовя Гуртрунг за собой. Они уединились за чахлыми березами на краю поляны. Нуурдаг повела бровью, приказывая говорить.
- Я нашла девочку из клана Жизнетворящих. Она в Аддарии, - Быстроногая вытряхнула на ладонь белую прядь.
Королева впилась в неё загоревшимися глазами, и, осторожно подняв двумя пальцами, поднесла к носу. Широкие ноздри раздулись, втягивая запах.
- Уверена?
- Младенца Азельвейды тогда так и не нашли. А девочка из Аддарии носит на себе это, - и Гуртрунг начертила прутиком на земле знак, увиденный на шее Веришки.
Нуурдаг помолчала, теребя локон и обдумывая новость. Потом взглянула на Гуртрунг.
- Привези её.

[Роня]

12
Дорога предстояла неблизкая, да еще и по каменистому склону. Веревка резала грудь. Веришка остановилась передохнуть, свернула торбу и подложила под перевязь, чтобы было удобнее тянуть. Оглянулась на альва. Обожженные ноги летяги ободрались о камни, из-под обгоревшей кожи проглядывала живая плоть. Веришка мысленно отругала себя за эгоизм, сдернула торбу с груди.
- Потерпите, пожалуйста! – шептала, бережно оборачивая холщевым мешком ноги раненого.
До её слуха донеслись голоса. Веришка привстала, выглянула из-за камня и внизу увидела группу нольвов, бегом направляющихся в сторону разбитого корабля. Альва заметалась на месте, оглядываясь и не зная, что делать. Потом подхватила постромки и потащила летуна в низкие густые заросли колючей чилиги. Затянув раненого в узкий проход меж кустов, присела рядом, наблюдая за черными воинами сквозь переплетения ветвей. Нольвы подбежали к месту крушения, взобрались на перекладины крыльев, заглядывая внутрь корабля. Спрыгнули, посовещались между собой. Один остался там, другие разошлись в стороны, внимательно оглядывая окрестности. Веришка притаилась, молясь о том, чтобы они прошли мимо. Не помогло. Мужской голос раздался совсем рядом.
- Ищите, ищите! Их могло быть двое! Вон там, в зарослях, кто-то есть! Проверьте!
К забившейся в гущу ветвей Веришке быстро приближались воины. И альва решилась. Привстав из-за куста, замахала руками.
- Не подходите сюда! – взвизгнула Веришка. – Отвернитесь!
- Что вы там делаете? – делая несколько шагов в её сторону и пытливо вытянув шею, поинтересовался нольв.
- По нужде мне надо! Живот прихватило! - с надрывом в голосе выкрикнула Веришка. – Да уйдите же!
- Простите, - стушевался воин, и, отпрянув, отвернулся. Через плечо крикнул. – У вас все в порядке? Здесь неподалеку вражеская виймана разбилась. Никого подозрительного не видели?
- Нет! – нервно проверещала альва. – Да уйдите же!
Нольв фыркнул, не в силах сдержать ухмылки. Махнул солдатам, указывая рукой в другую сторону.
– Туда! Ищите там!
Веришка, дрожа мелкой дрожью, села на землю. Таиться в зарослях пришлось долго. Она видела, как нольвы, обыскав склон, вернулись к виймане. Как вытащили из неё тело погибшего альва и унесли. Видела, как нольвовский капитан, обойдя корабль, дал команду и несколько воинов столкнули судно с обрыва. Затем весь отряд ушел по направлению к Мышегорью. Веришка выждала еще немного, а затем выволокла альва из зарослей и продолжила путь, поминутно оглядываясь в поисках мест, где можно было бы быстро спрятаться в случае опасности.
До потайного лужка она добралась, когда солнце клонилось к закату. В тихой лощинке уже царили сумерки. Веришка втянула раненого альва в грот, и без сил свалилась рядом. Хотелось есть. А еще предстоял обратный путь. Она бросила взгляд на торбу и застонала от досады. Выбравшись наружу, поспешно набила суму пучками травы. Немного постояла, думая. Вывалила бесполезное сено и, побегав по поляне, набрала целебных трав. Вернулась в пещерку, присела рядом с альвом, с сожалением глядя на его лицо.
- Простите, - в голосе Веришки слышалось раскаяние. - Мне, правда, нужно уйти. Я вернусь утром. Не умирайте, пожалуйста! Только не умирайте….

***

Во дворе на телеге лежал мертвый альв. Его шлем валялся рядом. Веришка не смогла пройти мимо, остановилась, глядя на лицо летяги. Бездыханный беловолосый юноша в окровавленной одежде, небрежно брошенный на голые доски, ясно напомнил ей Колпту.
Уловив движение сбоку, Веришка повернула голову. На неё внимательно смотрел капитан. В свете факелов, освещающих двор, он был страшен в своем черном одеянии, на котором мерцали отсветы огня.
- Вам жаль его? – спросил нольв.
- Да, - тихо ответила Веришка. – Он мой сородич.
Нольв шагнул к телеге, сгреб белые волосы мертвеца в кулак, приподнял его голову и взглянул на шею.
- Созидающие, - капитан стряхнул волосы с кулака. Голова летяги стукнулась о доски, а Веришка на секунду зажмурилась.
- А вы из какого клана? – зеленые глаза нольва буравили девушку. – Что в вас такого? Его Величество нетерпим к альвам. Но вы, как видно, исключение.
Веришка помедлила с ответом, собираясь с духом.
- Спросите сами у Его Величества.
Капитан с мрачной усмешкой проследил, как альва, прижав к себе пухлую холщевую сумку, побрела к крыльцу. Потом перевел взгляд на мертвеца, сузил глаза.
- У них не осталось воинов, что они посылают на войну неоперившихся птенцов? Похоже, ласточкины гнезда почти опустели.
Веришка шмыгнула на кухню. Стараясь не привлекать лишнего внимания кухарок, занятых приготовлением еды на нольвовскую ораву, занялась поисками необходимых вещей. Порывшись на полках, сложила в корзину початый горшок с салом, каменную ступку с пестиком, пару ложек и котелок. Выходя, в дверях столкнулась с Бумшаршей.
- Веришка! – гмурья окинула её удивленным взглядом. – Ты где пропадала весь день? Тут такое творится.
- Я травы искала, - альва смотрела на неё честными глазами. – Сейчас припарку вам сделаю.
Бумшарша, польщенная заботой своей подопечной, растянула вздувшиеся губы в милостивой улыбке.
- Ну, иди уж. Только не в комнате, еще только пожара не хватало. Вон, на летней кухне стряпай.
Из трубы летней кухни тянулся дымок. Над очагом висел котелок, попыхивая вязким отваром. Рядом парил пузатый чайник. Веришка с энтузиазмом растирала в ступке сало с травами, то и дело подсыпая новую порцию листьев. Перед сном альва наведалась к гмурье и намазала её опухшее лицо снадобьем.
- Ох, сразу полегчало, - откинувшись на подушки, пробормотала Бумшараша, чье синюшное лицо было заботливо перебинтовано Веришкой.
- Я завтра снова в горы пойду, - завязывая последний узелок на макушке гмурьи, сказала Веришка.
- Почто? – удивилась Бумшарша.
- Травы каждый раз свежие нужны. Так быстрее поправитесь.
- Ну, твое дело. Иди уж спать, знахарка.
До середины ночи в летней кухне тлел очаг. На углях в котелке дозревало снадобье. Сидя на лавке у стола и склонив голову на руки, Веришка всю ночь провела в полудреме. Она то и дело вскакивала и проверяла, не пригорело ли в котелке. А иногда, беззвучно разговаривая сама с собой, вспоминала то, чему её когда-то учила Веда-мать. И, боясь, что растущая день ото дня интуиция подведет, вспоминала и твердила давно услышанные рецепты и непонятные раньше заговоры.
«От ожогов лиловая кашка хороша. Завари кипятком, на тряпицу её и к ране прикладывай. А прежде отваром хладолиста или дубовой коры рану омой. Еловую смолку с салом и воском разотри, на огне прогрей и мажь».
«Что горело, пеплом осело. Что сгорело, жаром ушло. Зольные поля травой поднимаются - с хворого тела короста осыпается».