"Прототип бога", Стартовая часть, пишется не слишком активно. Опции

[Fr0st Ph0en!x]

Где-то неделю назад начал воплощаться относительно давний замысел, решил вот выложить и здесь. Пока - всего лишь две главы.

Прототип бога

Пролог

Молния сорвалась со стержня накопительной установки. Шипя, ушла в базальтовые недра горы. Камень всхлипнул, лопнул с пронзительным треском, и тотчас эхом рявкнул громовой удар. Взвыл ветер – тоскливо и надрывно, как старуха на сыновних похоронах.
В шести сотнях шагов оттуда, на утесе, как на сторожевой башне, стоял Пыльный Царь. Стоял, облаченный в пурпур и злато, и смотрел на синие ослепительные дуги.
Спешно догорал скупой осенний закат, и долина под ногами Царя рдела тысячами струй пара. Дымка плыла над бесплодной землей, гонимая ленивым ветром. Очертания скал и валунов за ее завесой дрожали и изгибались. Миг – и пышное одеяние тоже оплыло, тая, потекло вниз. Не прошло и получаса, как оно облетело с плеч, осыпалось к ступням невесомым прахом. Теперь наготу Пыльного Царя скрывали широкие штаны, подвязанные тростниковой веревкой, и потертая длиннополая рубаха с цветисто расшитым воротом, поверх нее – начищенный медный нагрудник. Еще мгновение – и нити в узоре потускнели, а медь чуть подернулась бирюзовой пленкой патины.
Ни тени не промелькнуло на прекрасном снежно-белом лице, но Пыльный Царь остался недоволен. Долго. Тоже долго… У него уже было многое, но ему все равно не хватало. Слишком долго, слишком медленно… Ожидание снова затягивалось, а ведь в прошлый раз почти получилось. Он мог бы ждать вечно, но упускать годы было нельзя. Время не утрачивает свою ценность, даже когда его становится в избытке. Конечно, только в том случае, если знать, как его потратить.
А он теперь отлично знал емкость времени.
Далеко-далеко оттуда, за великим океаном, седоволосый, весь сморщенный человек схватился за голову и безвольно привалился спиной к бетонной стене коридора. Только что ему окончательно стало ясно: община протянет, в самом лучшем случае, еще четверть века. Даже если втрое уменьшить потребление.
– Нам кранты, – тихо сказал старик.
Он сел на пол, спрятав лицо в ладонях и чувствуя, как скребется холод в душе. Будущее стало таким безысходным, каким не казалось уже много сотен лет.
Спустя несколько месяцев в подземелье раздались первые выстрелы, а дикие племена узнали, что молились они вовсе не тем богам.

I. Кожаный Капюшон

– Да где ж его носит, раздери его надвое! Сколько ж можно ждать! Места тут, драть его поленом, совсем не для прогулок! Гори он синим пламенем, этот мозголюб, чтоб он в нужнике утоп! – битый час разорялся Фойтрен, главарь небольшой банды, промышлявшей в северных отрогах Кардалирского хребта. На его красном от злости, всегда обветренном носу выступили крупные капли пота, пересохшие губы кривились, выплевывая ругательства. Фойтрен был в ярости. Никто и никогда не заставлял его так долго ждать, да еще и посреди какого-то непонятного леса, о котором много чего в народе говорят. И почти все, что рассказывают, лучше на ночь не вспоминать. А то не ровен час, бессонница замучает.
Восемь плечистых парней, которые пришли сюда с ним, тоже не особенно радовались такой заминке. Страх и крепкая досада смешивались на их суровых лицах. С другой стороны, какие уж там лица – рожи просто, если называть все своими именами.
– Окстись, Фойтрен! – раздался позади них холодный, чуть насмешливый голос. Бандиты вздрогнули и дружно обернулись. – Так ли надлежит мелкому разбойнику, да еще и чужому подпевале, говорить о господине? Или ты забыл, кто ты, а кто я?
Кожаный Капюшон подошел, как всегда, неожиданно и совершенно беззвучно. Чем занимался этот человек в свободное от встреч с ними время, ни Фойтрен, ни кто-либо из его подручных не знал. Так, довольно похабно, они его прозвали по вполне очевидной причине – из-за вечного капюшона, скроенного из толстой блестящей кожи, который полностью скрывал его лоб и глаза. Настоящего его имени, разумеется, бандиты тоже никогда не слышали.
– Но-но… Не слишком-то зарывайся, э! – уже не столь громко возмутился Фойтрен. – Мы тут почти с полудня топчемся. Пора не летняя, между прочим! Все принесли, как договаривались. Хватит кочевряжиться, забирай, что заказывал, и гони оплату!
– Как договаривались, значит? – недоуменно развел руками Кожаный Капюшон, невзрачный тощий человечек, одетый по-дорожному. – Что-то я не вижу тут оглушенных тел. Где вы их спрятали и зачем?
– Да мы тут подумали… – поскреб затылок главарь. – Тебе ж только головы нужны, я знаю…
– И откуда же ты это знаешь? – Резко вздернулся в ответ подбородок Кожаного Капюшона. Чересчур резко, как будет решено впоследствии.
– Ну, это… Да парни мои говорили, что видели кое-что… – Фойтрен понял, что сболтнул лишнего. Вообще, совсем не стоило показывать такому типу, что они хоть немного в курсе его гаденьких привычек. Странный он, этот Кожаный Капюшон, ничего с ним не ясно. Бывает, ввернет какое-нибудь словцо, и приходится только рот раскрыть, потому как даже по пьяни такого не придумаешь. Вроде, знакомо звучит, а что значит… Правда, поправляется всегда сразу же, может, он иноземец просто? Да и платит ну очень пристойно, ради такого можно почти на все глаза закрыть. Кое-кто за такой достаток целой артелью полгода по старым развалинам сияние ловит, а вот он, Фойтрен, получает их за один поход сюда.
– И что же там было? – не отставал тощий человечек.
– Мы ж не следили, мы так, наткнулись один раз… – вяло попытался оправдаться за своего вожака один из разбойников. – Ну, трупы нашли, которые ты изуродовал, и там голов не было. Как-то уже мертвеца тебе принесли, ты вроде принял. Мы и решили…
– А вам вовсе не нужно ничего решать! Кто вам решать дозволил, кто? Решать, мать вашу через колено! Я вас не решать нанимал! Решать они вздумали, умники! – неожиданно разразился безудержно гневной отповедью Кожаный Капюшон, который мгновениями ранее дослушал до конца объяснение парня. Дослушал совершенно невозмутимо. Вот это тоже всегда раздражало Фойтрена – никогда не угадаешь, что в следующий миг у Капюшона случится с настроением. Бесноватый он какой-то. Хотя плевать, лишь бы платить не забывал.
– Ну ладно, ладно, зря мы так! – главарь понурился, пытаясь замереть с повинным видом, и миролюбиво улыбнулся. – Но товар-то все же посмотри! Не просто ж так тащили.
Не стоило им лезть со своими решениями, ох, как не стоило! Плевать, что уж теперь…
– Посмотрю, а как же… Что у вас там, давайте, – уже успокоился тощий. – Ну?
– Вот, держи, – Фойтрен подал ему объемистый мешок из грубой ткани, весьма недвусмысленно выпачканный снизу. Из-за бурых пятен и разводов стало не так просто ответить, какого цвета он был когда-то. Хотя, скорее всего, грязно-серого.
– Что же мы тут видим? – деловито копаясь в содержимом мешка, протянул Кожаный Капюшон, и голосе его звучало явное разочарование. – Вот что это такое, а?
Он наигранным жестом извлек за волосы на свет огромную голову, когда-то принадлежавшую горному риглакору. Голова эта была отделена от туловища с заметным трудом, что отчетливо распознавалось по неровным зарубкам на торчавших остатках позвоночника. На серокожем лице навсегда застыла предсмертная мука, крупный рот с мощными коричневатыми зубами свела агония, заплывший бельмом третий глаз на лбу выпучился от последней судороги. Риглакор, судя по размеру головы и широкому лицу с чуть заметной черной щетиной, был убит почти в самом расцвете сил, так что казалось очень сомнительным, что смертельный удар ему нанесла именно шайка разбойников. Скорее всего, нашли упавшим со скалы или покалеченным ночными хищниками, а потом добили. Либо даже добивать не пришлось.
Голова была в отвратительном состоянии. Даже слепой бы понял, что в этом мешке она пролежала не меньше полутора лун, и догадался бы, конечно, по ядреному, удушающему запаху разложения, исходившему от гниющих тканей. Кожа на лице побурела, вздулась и даже лопнула на скулах, а от множества трупных пятен походила больше на шкуру какой-то змеи, чем на кожу риглакора. Волосы начали клочками вылезать из скальпа. Кроме всего прочего, на правой щеке виднелись две небольшие дыры, подозрительно напоминающие ходы трупных личинок. Да уж, на редкость неприглядное зрелище.
– И что мне сейчас с этим делать? – брезгливо скривился Кожаный Капюшон. – Начать хотя бы с того, что мне и тела тоже нужны, вы совсем напрасно… решили, вашу мать! Впрочем, ладно, это еще куда ни шло! Но гнилье-то такое мне на кой ляд теперь? Это ж тухлятина конченая! Вы каким местом думали, когда сюда это семь недель несли? Я вас спрашиваю!
Бандиты виновато молчали. Фойтрен немного поразмыслил и, не поднимая глаз, первым подал голос:
– Ну так ты знаешь, опять же, до чего ж это муторно – тащить к тебе всех живьем! Тем более, что с ящером бы все равно ничего не вышло – в первую же ночь сдох от раны, скотина. Ну ящера-то, хорошо, можно привести! А как переть сюда живого риглакора? Как ты себе такое представляешь? Его даже мертвого не так просто доволочь, тяжеленный!
Фойтрен шмыгнул носом и, решив, что этого достаточно для выражения грусти и раскаяния, попробовал завести разговор о наболевшем:
– Риглакоры же вообще далеко отсюда живут, да и опасны жутко, каждый раз идем, как в последний! А ящера только по случаю купить удалось, прямо с казни! И то – избитого и с пропоротым легким! В другой раз ехать-то придется чуть ли не к болотам, очень уж далеко! Вот бы накинуть золотишка, а? За труды все, авансом?
– Меня все это не интересует! – сорвался на визг Кожаный Капюшон, но быстро справился с собой. – Я плачу за н’дизарда по двойному тарифу, за риглакора – по четверному. То есть… Вдвое и вчетверо плачу! Думаешь, это просто так? Нет, это с учетом всех ваших затрат и трудностей! А за эту, я извиняюсь, падаль я платить вам не буду вообще. Забирайте ее себе, над камином повесите.
– С чего бы… – попытался спорить Фойтрен, но вовремя вспомнил, что Кожаный Капюшон в своих решениях непоколебим. Пришлось шумно и напоказ высморкаться, принять обратно подгнившую голову и, от души размахнувшись, могучим пинком обитого медью сапога отправить ее в близлежащие кусты – только брызги в стороны полетели. Попутно – мысленно попрощаться с солидной частью ожидаемой награды. Ну и пускай, остаток тоже не так мал.
– Дальше… – Кожаный Капюшон снова запустил руку в мешок и вынул продолговатую голову н’дизарда. Тлением она почти не отдавала, но отрублена была очень неаккуратно: основание головы, срезанное косо, осталось где-то в другом месте, а с ним – и значительный кусок мозга. Длинная, вытянутая вперед челюсть оказалась приоткрыта, она скалилась в страдальческой ухмылке, обнажая ряд желтых тонких зубов, покрытых коркой запекшейся крови. Глаза закатились, как в припадке, виднелись лишь нижние края щелевидных зрачков. Ящер словно смеялся над своими незадачливыми убийцами, хотя смеяться живые н’дизарды вообще-то не умеют.
– Так получилось, дернулся он, топор криво пошел, – объяснил один из разбойников. Фойтрен метнул в него уничтожающий взгляд, от которого тот, судя по виду, пожелал проглотить свой язык.
– Так-так, действительно, напрочь отсутствует… э, неважно. Вы бы хоть во льду догадались нести, идиоты, – вздохнул заказчик. – Лед бы положили, было бы гораздо лучше…
– Так морозов-то не было еще, – удивился кто-то.
– Ну, значит, учтите впредь! – раздраженно бросил Кожаный Капюшон.
Он взял голову покойного н’дизарда обеими руками за жевательные мышцы, положив большие пальцы на глазницы, и сильно сдавил ее. Лицо тощего человека на миг утратило всякое выражение, замерев в неживой сосредоточенности, как маска. Впрочем, он тотчас же, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Эту возьму. По сниженной в полтора раза цене. Возражения не принимаются, плата справедливая. Дальше…
Фойтрену оставалось лишь скрипнуть зубами. Следующей из глубин мешка появилась совсем свежая голова молодой женщины. Ухватив за светло-русые волосы, Кожаный Капюшон принялся внимательно ее рассматривать, изучая со всех сторон. Нескольким бандитам стало не по себе, хоть видели они уже всякое. Но так пристально и безразлично ощупывать взглядом искаженные смертью черты, впалые щеки, на которых ржавыми хрупкими каплями запеклась уходящая жизнь, бледный провал рта с бескровными полными губами, отвисшей челюстью и обломками выбитых передних зубов, разбитый и свернутый на сторону нос, остекленевшие серые глаза, слепо глядящие на мир с безмолвным тоскливым укором, длинные пушистые ресницы и тонкие изогнутые ниточки бровей… Так смог бы далеко не каждый душегуб, будь он хоть трижды висельником.
– Красивая была… – равнодушно, без сожаления произнес Кожаный Капюшон, все так же вертя в руках голову женщины. – Интересно. Что там за проломы зияют вместо зубов, почему мочки ушей оборваны? Волосы русые… Север же? Оттенок… Совсем рядом. Из какого селения? За что была осуждена, и каким был приговор? Почему зубов нет – это ее так насиловали, что ли?
– Ну… Это… – пробормотал Фойтрен, явно озадаченный. – За воровство… И ведьмовство, порчу на мужиков насылала, двоих детей сглазила… Приговор – повешенье, конечно.
– С каких пор тут, на севере, за колдовство вешают? – вкрадчиво проговорил Кожаный Капюшон, немигающими глазами уставившись, будто бы, на всех разбойников одновременно. По спине Фойтрена пробежал озноб: он никак не мог взять в толк, в чем провинился и какая этому дерганому паршивцу разница, чья голова у него в руках. И еще – как можно так цепко держать взглядом девять человек сразу. Что ж он придрался-то! Откуда уж какому-то залетному хмырю знать, что там с ведьмами делают, если даже бывалый бандит об этом никогда не слышал?
– Ну так… Э-э… Всегда так было, – нашелся главарь.
– Да что ты? А почему я всегда думал, что на севере ведьм топят, а? И кто же ей зубы-то выбил, а? Передние-то? – Слова взмывали, как камни из пращи, и падали свинцовыми окатышами, хотя тон Кожаного Капюшона почти не изменился.
– Так люди ж кидались в нее всяким, селяне-то… – гнул свою линию Фойтрен, уже уяснивший, что сознаваться совсем не нужно. – Вот и вышло.
– Вот и вышло… – в точности голосом Фойтрена повторил Кожаный Капюшон, и главарь в изумлении вытаращил на него глаза. – Все было не так. Вы поймали где-то поблизости на лесной тропе девушку, которая, вероятно, возвращалась с отдаленного выселка в родную деревню. Навещала родственников, или еще что-то в таком роде. Вы сразу решили отдать ее мне, но перед этим неплохо и довольно долго поразвлеклись – совместили, так сказать, полезное с приятным. Сужу по состоянию ран на ушах и повреждениям десен. Опять же, губа надорвана, и подбородок желчью измазан. Думаю, найти труп этой несчастной для меня труда не составит, вы бросили его где-то там же, в кустах у тропинки. Так?
– Да нет же! – горячо запротестовал Фойтрен, и другие разбойники согласно загудели. – Мы выкупили ведьму и убили ее сами, на помосте посреди деревни. Точно, ее топить собирались, вспомнил сейчас. Да, и правда, это недалеко отсюда. Спроси хоть у кого, у кого хочешь, из моих ребят или из тамошних жителей. Я название только не помню, да и дорогу туда, но вместе найдем…
– Это неправда, – безучастно ответил Кожаный Капюшон. – Только что я убедился. Ты помнишь, каковы были условия нашего договора?
– Само собой, – быстро отозвался Фойтрен, усиленно скрывая злость и выказывая подобострастие. – Мы приносим тебе тела и другое, о чем ты попросишь, ты неплохо платишь нам золотом или тем, чем мы скажем – серебром, например, или глостилитом, если нам так удобнее. Вот и все, договор очень простой.
– Не настолько простой, – уточнил Кожаный Капюшон. – Было еще одно условие. Вы приводите или приносите людей, приговоренных вашими соплеменниками к смертной казни – неважно, за что. Как вы их получаете в свое распоряжение – меня не касается. Дальше с ними разбираюсь уже я сам. Риглакоры и н’дизарды – это, так и быть, разговор отдельный. Но мы не говорили о том, что вы будете сами убивать заключенных, и уж тем более – что будете хватать кого попало, лишь бы нажиться. Первое я принять еще могу, второе – нет. Говорили мы еще и о том, что в случае, если ваши услуги меня не устроят, я отказываю вам в любом общении и больше с вами дела никогда не имею. Так?
– Ну, так, – хмуро подтвердил главарь.
– Вот и все, собственно. Наше сотрудничество завершено, – Кожаный Капюшон опустил обратно в мешок голову женщины. Клацнули друг о друга остатки зубов в ее челюстях. – Я расторгаю договор, остальные головы, если они есть, даже смотреть не буду. Можете оставить их у себя.
– А наша плата? – прошипел сквозь зубы Фойтрен. Кто-то из разбойников выцедил длинный плевок.
– Какая плата? – удивился тщедушный человек. – Вы остаетесь при своем, я – при своем. Вашего не беру, за что платить? Жалко, что пропадет товар, но есть кое-что поважнее. Зря я вообще связался с людьми вашей… профессии, ошибка будет исправлена. Разговор окончен.
Он повернулся на каблуках и мерным шагом направился в чащу. Фойтрен постоял в недоумении, грязно выругался и рванулся вслед за ним.
– Ты что, совсем страх потерял, гадов потрох? Какое там еще “окончен”, ты! Золото наше гони, дохлятина ты хилая! – взревел он, хватая Капюшона за плечо и рывком поворачивая лицом к себе.
– Что-то оказалось непонятным? Оставь меня в покое, отправляйся со своей бандой гулять куда-нибудь подальше отсюда, – выцветшим голосом посоветовал тот, выскользнув из крепкой, как клещи, руки и слегка отпихивая разбойника в сторону. Такого Фойтрен уже не смог вынести. В его глазах сверкнула звериная ненависть, и он закатил тощему человечку такую оплеуху, что Капюшон отлетел на добрых три шага и грохнулся на прикрытую опавшими листьями лесную землю. Этого главарю показалось мало, и он, подбежав к распростертому телу, принялся охаживать его ногами под ребра, вкладывая в удары тяжелых сапог все свое бешенство.
– Успокоился? – по-прежнему уткнувшись носом в прелую листву, поинтересовался Кожаный Капюшон. Он воспользовался небольшой передышкой, когда Фойтрен, запыхавшись, решил перевести дух. Этим, разумеется, он привел главаря в еще большее неистовство.
– Ах ты ж мразь, на голову хворая! Да мы сейчас у тебя свою оплату просто отберем, скотская твоя харя! Угощайся, бледная сволочь! – сипел на выдохе бандит, с оттяжкой молотя ногами скрюченное тело.
– У меня ее нет с собой, – лежа пожал плечами Кожаный Капюшон и тихонько всхлипнул. – Как и всегда. Не видно, что ли?
– Да ладно? Тогда мы ее из тебя попросту выбьем! Принесешь с песнями и плясками, и еще умолять будешь, чтобы побыстрее на свидание с прабабкой отправили! – Фойтрен перекосился в ухмылке. – Ну-ка, навались, ребята! Ты, Ухо, на стреме постой – мало ли, вдруг с ним дружки какие-нибудь…
Разбойники принялись за работу всей гурьбой. Месить лежащего ничком человека – дело нехитрое, но главарь невольно загордился, глядя, как слаженно у них это выходит. Эх, раззудись, плечо! Так этой паскуде чванливой, так! Надо бы по почкам еще задвинуть. Хватит помыкать Фойтреном и его людьми, теперь он сам будет заводить условия. А условия простые: хочешь жить – тащи золотишко. Все, что у тебя есть. Потом проверим, не утаил ли чего.
– Отлично, все, что нужно, я испытал. С меня довольно, – раздался чуть поодаль знакомый голос. И голос этот принадлежал Фойтрену!
Разбойники ошеломленно вперились в возникшую справа тощую фигурку. Больше всех, конечно, был поражен сам главарь. Он перевел взгляд на свои пыльные сапоги, рядом с которыми больше никто не лежал. Когда этот дохляк успел встать, и почему не заметили-то?
– Вы ведь не уйдете? – устало спросил Кожаный Капюшон краденым голосом.
– Уйдем, уйдем… Теперь точно уйдем… – поспешил его заверить законный обладатель. Повернулся, махнул рукой, давая знак остальным, и тут же выбросил в Капюшона тонкое хорошо смазанное трупным ядом лезвие, припасенное специально для таких случаев. Лезвие легко скользнуло в воздухе, блеснуло в пробившемся сквозь редеющие кроны солнечном луче, коснулось впалой груди человечка и куда-то исчезло.
– Все понятно, – диковинным, совсем безжизненным тоном произнес Кожаный Капюшон, не давая бандитам опомниться. – Да, люди точно ничего не потеряют от вашей смерти. Ума не хватает даже на то, чтобы спокойно уйти, если ситуация непонятным образом складывается не в вашу пользу. Как привыкли костоломами быть и переть на рожон, такими и остались навсегда. Это я объясняю сейчас, чтобы посмотреть, как мои слова окажутся осмыслены. Не может же человек не осознавать простейших вещей.
Кожаный Капюшон стоял неестественно прямо, как будто враз утратив все эмоции. Напряжение сошло с его лица, заострившиеся было черты разгладились, словно выполнив необходимую работу. Кто-то из бандитов швырнул в него топор. Разбойничий инструмент беззвучно отскочил от тела, как от стального доспеха.
– Думаю, среди вашего народа вы заслужили уже не один смертный приговор, ведь так? – заключил тщедушный человечек, вновь цепляясь страшным взглядом сразу за всех девятерых. Дождался какого-то одному ему понятного ответа, чеканным движением вскинул подбородок, и его капюшон распался на множество лоскутов. Никто не успел заметить, что произошло дальше.
Фойтрен и его подручные умерли за девятнадцать секунд по внутреннему времени комплекса. Большую часть этого промежутка заняла короткая агония.

II. Сонная явь

После полудня птицы все же снялись с привычных мест и огромной галдящей стаей унеслись к горизонту. Судя по всему – с тем, чтобы больше никогда не возвращаться. Надо же, как много их оказалось в окрестных лесах… А ведь Антаглоуф еще удивлялся, как им удается так глушить весь поселок своими криками.
Он поморщился, еще раз подошел к мутному окну и взглянул на частокол, отделявший жилье от опустевшей лесной опушки. Птицы… Улетели, ну да и пусть там императору кланяются, что ли. Туда им и дорога, поганым. Тем более, что в последние три недели можно было с ума сойти от их утреннего гвалта. Изо дня в день, почти три недели подряд! Каждая, даже самая захудалая птичка, от крапчатого свистульника до лысоухой совы, видимо, считала своим долгом оповестить весь мир о том, что она пережила очередную ночь. Теперь Антаглоуф даже, кажется, начал понимать это их стремление. Хотя ненавидеть пернатых крикунов меньше не стал.
Под сапогом пронзительно скрипнула половица. Надо бы заняться домом, да все никак не выходит. Родители их умерли давно, больше десяти лет назад, почти сразу друг за другом – сначала отец, потом мать. Антаглоуф с тех пор больше, чем по полугоду, проводил в походах, его младшая сестра боялась ночевать одна и часто гостила у подруг. Поэтому дом подолгу пустовал и порядком обветшал. Хотя разве до него сейчас…
Он сплюнул прямо на плохо отскобленный дощатый пол и вышел на улицу. Дрянные птицы стали последней каплей. Ладно бы перелетные, хоть пока и не сезон – так нет, вообще все! На остальное можно было закрыть глаза, даже на сны, но это… Тут уж впору самому ноги уносить. И совсем нет желания выяснять, от чего именно.
Антаглоуф вспомнил про сны и еще раз поморщился. Никогда их не запоминал, даже в детстве, за что сейчас-то такая радость? Скоро всерьез придется подумать над тем, чтобы завязывать с этой дурной привычкой – спать. Даже древесные настойки уже не помогают. Надоело похмелье, так недолго и с печенью попрощаться. Без того уж здоровьем теперь не сильно похвастаешься. Да что там, ему и тридцати нет, а на висках кое-где проблескивает серебро…
Почему же так жутко от них, от этих снов? Вроде бы, ничего настолько уж особенного, если здраво рассудить. Никаких выпущенных кишок, в которых копошатся мухи, никаких брачных ночей с гнилыми невестами и никаких женщин, пожирающих своих младенцев. Никто никого не пытает, не режет и не убивает. В чем же дело?
Хотя… Ничего особенного? Антаглоуфа передернуло всем телом, когда из памяти снова будто бы всплыл минувший сон. Он еще раз с удивительной живостью увидел, услышал и почувствовал, как течет низ безглазой маски, как обозначается щербатая щель рта, оттуда плещет чем-то бурым и маслянистым, а затем выползают пальцы. Один, другой, третий, изо рта начинают лезть руки... И шепот, тихий, на грани слышимости, но неумолчный, всепоглощающий, отнимающий волю и заменяющий ее слепым ужасом: ”Помоги-и-и…” К Темному Князю такие сны!
Пришлось снова считать шаги, чтобы отвлечься. Окаянный сон никак не желал забываться. Антаглоуф, известный среди своих товарищей по ремеслу как Отражатель, неторопливо плелся к кабаку и думал, что же со всем этим делать. Как обычно, ничего толкового в голову не приходило.
Кличку свою Антаглоуф получил за видимую тягу лазать по крайне сомнительным местам, а также за кургузый меховой плащ с нашитыми поверх него свинцовыми пластинами, который он носил постоянно, даже когда не собирался в поход. Таких, как он, скупщики из срединных частей империи называли ходоками. Почти вся сколь-нибудь сытая жизнь многих северных деревень строилась именно на удачных вылазках подобных людей. Еще бы: почва скудна, в лесу съедобное растет вовсе не в таком обилии, как в других землях, хищных тварей очень много, скота не напасешься. Одно богатство – ветхие руины, да и те почти всегда так сильно отравлены старыми проклятиями, что живут ходоки едва ли не втрое меньше, чем нормальные люди. Зато стоит найти что-то хорошее – моток медной проволоки, который надо волочь вдвоем, потому что она толщиной в руку, ржавое железо на перековку или, если сильно повезет, несколько фляг из глостилита – и можно ни в чем себе не отказывать чуть ли не год, у скупщиков есть все, что может понадобиться в северном селении. И куда тут денешься, если полностью зависишь от того, удалось ли отыскать в сияющем пепле очередную пиалу? Хоть сотню раз за ночь с криком просыпаться будешь – все равно не уехать никуда с голой задницей, даже в соседний поселок. Кому там нужен еще один нищий? Своих хватает, даже краюху хлеба никто не подаст. А уж о том, чтобы переехать поближе к срединным землям, без огромного капитала не стоит и мечтать. Сам попросту не доберешься, за дорогу с караваном возьмут по-настоящему бешеные деньги. Тут можно даже не брать в расчет, что на новом месте вообще-то надо еще обжиться. Если уж в Аласконе даже арбалет может купить далеко не каждый, а Аласкон не намного-то и севернее! Впрочем, нет, там совсем уж край земли.
Солнце, неспешно спускавшееся к горизонту, скользнуло косыми рыжими лучами по пластинам на боковине плаща, взъерошенным волосам цвета лежалой золы и рано начавшему стареть лицу Антаглоуфа. Ходок сжал зубы. Он-то ладно, проживет и со снами, но сестра? Ей вообще делать нечего в этой вонючей дыре, со всех сторон овеянной тысячами проклятий! Молодая красивая девушка, ей еще жить и жить… Недолго она, с ее-то худобой, обмороками и малокровием, протянет на севере, где далеко не каждый крепыш успевает разменять третий десяток. А тут еще это все! Вот что ни говори, а ведь и правда что-то очень недоброе сейчас творится. Птицы просто так всей толпой невесть куда не отваливают.
Нет, никуда и впрямь не денешься. Вот бы все-таки найти что-нибудь такое, чтобы этого хватило не только на переселение вглубь империи, но и на хорошее приданое! И выдать ее замуж! По возрасту – в самый раз, четырнадцатая… нет, пятнадцатая осень скоро минует. Только обязательно в срединных землях, нечего ей с ходоками или охотниками путаться.
Одолеваемый раздумьями, Антаглоуф толкнулся в дверь ”Пятиногой змеи”, снова сплюнул и решил, что в следующий раз лучше будет и в самом деле считать шаги. Все равно от этих пустых задумок нет никакого проку, а о нечаянной удаче мечтает каждый ходок. И почему-то почти все находят не сказочные богатства, а свою последнюю порцию сияния. О везении здесь не слышали очень давно.
– О, Антаглоуф, дорогой друг! Какая неожиданность! – Застал его еще на пороге знакомый оклик, прозвучавший до приторности благодушно. – Присаживайся! Выпьешь?
– Глирфинд, вечно молодой ты наш прохвост, ты ж отлично знаешь, что я тут почти всегда по вечерам бываю. Какая, к демонам, неожиданность? – сухо отозвался Антаглоуф, подходя к столу и протягивая руку для приветствия. Повесил плащ на кованый крюк, вбитый в закопченную бревенчатую стену, пододвинул тяжелый табурет, опустился на него и в поисках хозяина обвел глазами тесную комнатушку, почему-то именуемую залом. Зал этот был почти пуст – кроме них, лишь двое охотников из соседней деревни сидели в дальнем углу.
– Не упрел еще в своей хламиде? – немедленно выразил участие Глирфинд, чаще упоминаемый в поселке как Старый Хват. Выразил не столько вопросом, сколько сочувственным изгибом рослого поджарого туловища. – Как ты ее таскаешь-то вообще, она же, должно быть, тяжеленная?
– Привык, – буркнул Отражатель и махнул трактирщику, который таки соизволил выйти из кладовой. – Лишним вряд ли будет. Хотя, конечно, не в кабаке, это да. А ты что, пришел плащ мой обсудить? Оставь свои штучки, чего тебе от меня понадобилось? К тому же, ты опять переигрываешь. Так, хозяин, принеси-ка мне пива, большую кружку, и еще жаркого с пряным корнем. Корня тоже побольше. Запиши на меня, денег с собой не взял. И смотри, не разбавляй, знаю я!
– Да ну тебя, лишь бы настроение человеку испортить… – надулся Старый Хват. – Что, не рад мне, да? А я не такой, как ты, я людям радуюсь, особенно старым друзьям. Раз в год увиделись, а ты со своими этими сразу… домыслами…
– Прекрати, это уже не смешно, – раздраженно поморщился Антаглоуф, кивком поблагодарив трактирщика за принесенный ужин. – Домыслами! Что ж я тебя тут не видел-то ни разу? Ты просто так даже на обочину не плюнешь. Три раза вот подумаешь, не поднимется ли пыль, а если поднимется, то куда полетит. Может, на сапоги, а сапоги новые. Чего хотел?
– Ну… – промямлил Глирфинд, убирая с лица оскорбленное выражение и подкручивая длинный седой ус. – Дельце есть одно, да. Хорошее. В убытке не останешься, точно говорю. Да.
– Так бы и говорил, чего сопли-то тянуть? То, видите ли, домыслы, то про хламиду… Что за работа, далеко? Проклятия есть? – осведомился Антаглоуф, сосредоточенно жуя жилистый кусок жаркого. Взгляд ходока привычно остановился на противоположной от входа стене. Там над дымным очагом, прибитое гвоздями к стене, причудливо вилось длинное высохшее тело той, в чью честь и был в свое время назван трактир.
– Конечно, есть, как без них, – удивился Глирфинд. – Если б не было – нанял бы кого попроще. Да и путь неблизкий. В общем, там, где Гнилозубая Стена…
– Рядом с Гнилозубой Стеной не работаю, – быстро перебил его Антаглоуф. – Сам знаешь, змеиных птиц там развелось, терпеть не могу этих гадов. В самом лучшем случае, весь в дерьме измажешься, потом за полгода не отмыться. И проклятия там кое-где очень сильные.
– Да ты дослушай сначала! – дернул его за рукав Глирфинд и быстро оглянулся. – Не рядом совсем! Просто по ней найти проще всего. На северо-запад, поднимаешься по руслу сухого ручья… Ну, в общем, потом расскажу, что и как. Главное – мне один олух проболтался, мол, кое-что увидел там. Сам туда собирается, чтобы все толком рассмотреть, через четыре луны. Ну, а я не пальцем деланный, я столько ждать не буду.
– И что же он там видел? – уставился на собеседника Антаглоуф, оторвавшись от еды.
– Гремучее железо. Ржавое, правда. И…
– Не интересуюсь, – разочарованно отрезал ходок. – Еще и ржавое! Спасибо, сам тащи. Рванет по дороге – так даже лохмотьев не найдут. Олух твой – не такой уж и олух, раз туда сдуру не полез.
– Зато золотишко на похороны не надо тратить, выгода сплошная, – хохотнул наниматель. – Железо там – сплошь в глостилитовые ящики упаковано. Эти ящики любой скупщик с руками оторвет…
– Да я и сам знаю, – неприязненно покосился на него Антаглоуф. – Из них чего только ни делают, я даже ножи и картины видел. Толку-то, если все железо еще вынуть надо. Разница только в том, что жахнет посильнее.
– Если железо прямо там паковали – значит, должны быть и пустые ящики, – возразил Глирфинд. – Даже доставать ничего не надо.
– Так-то оно так, – вздохнул Антаглоуф. – Только вот откуда нам знать, где его паковали? Может, и не там совсем. Там оно просто хранилось. Мало ли?
– Неужели ты откажешься от того, чтобы взять и проверить? – хитро прищурился Глирфинд. – Ты-то – и откажешься вдруг? Да ни в жизнь. Ты ж ничего не теряешь! Вдруг там, кроме гремучего, еще и обычное старое железо есть, на переплавку? Кузнецам сдашь по четверной цене – плохо, что ли? Или сталь, отличная, чистая! Да и вообще, там всякое может быть…
– В том-то и дело, что всякое, – сощурился в ответ Антаглоуф. – Например, все проклятиями сплошь залито, влез – и через три дня впору кинжалом сердце нащупывать, лишь бы заживо не сгнить. Или гадость какая завелась, вроде тех же змеиных птиц. А то и похуже.
– В общем, я предлагаю все решить очень просто. Я говорю тебе, как найти это место, плачу небольшой задаток, ты идешь и проверяешь. Там уж поступай, как считаешь нужным. Если что-то принесешь – две трети добычи тебе, треть – мне. Связи у меня есть, если обманешь – я об этом непременно узнаю, а вслед за мной – и вся округа. С тобой дела никто из наших иметь не будет, а скупщики из срединных земель с одиночками больше не связываются. Так что…
– Да брось ты, Глирфинд, когда я кого-то из вас обманывал? – пробормотал Антаглоуф. – Вас обманешь, торгашей… Куда, риглакор ему вломи, хозяин снова подевался? Надо бы еще пива.
– Чего вина не взял сразу? Вроде, неплохое завезли. Красное, конечно.
– Да ну, дорого. Это уж после похода, сейчас-то какой смысл, – резонно ответил Отражатель. – А почему, кстати, скупщики больше ничего не берут у одиночек? Не слышал об этом.
– Правильно они делают, – горделиво распрямился Старый Хват. – Сколько раз уж были случаи, когда из-за какой-нибудь железяки – ну, само собой, основательно проклятой – половина каравана где-то в лесу и оставалась, один за другим. Поздно спохватывались. Да и животине вьючной вредит, просто погонщики мрут быстрее. А мы люди испытанные, надежные, у нас все чисто, все проверяем – на листьях, на мелком зверье… Конечно, к нам доверие есть.
– Да, доверие – это, ясное дело, здорово, – согласился Антаглоуф, допивая остатки из кружки.
– Жаль, что скупщики теперь у нас еще не скоро появятся, – погрустнел заказчик, снова сгорбился так, что острые лопатки выставились назад. – Наслушались разной ерунды, мол, нечисто у нас теперь чего-то тут. Ну, что звери средь бела дня на дорогу выходят, птицы свои яйца клюют, куда-то уходит скот и все такое… Хотя вот вши и правда у всех почти пропали, это да. Так это ж хорошо!
– Что, и впрямь пропали? – без особой радости полюбопытствовал ходок.
– Ну да, даже у Кривого Ключника с его космами они сами собой повывелись. Представляешь? Нет, ну это и в самом деле как-то удивительно, конечно, но какой же это повод не ездить-то к нам! Что, лучше вшей хватать, что ли? – продолжил жаловаться Глирфинд.
– Да не во вшах же дело, – отмахнулся Антаглоуф.
– Ну, хоть убей, не понимаю я этих скупщиков! – совсем скис наниматель. – Одна беда с ними. От расстройства, слушай, даже сны всякие дурацкие в последнее время снятся.
– Сны?.. Что же за сны? – чуть было не подскочил на месте успевший заскучать от надоевших за эти недели разговоров ходок, но вовремя вернул лицу прежнее выражение. Ни к чему окружающим знать, насколько его сейчас волнуют всякие сны.
– Сны-то? – Глирфинд все же заметил, что взгляд собеседника изменился, но не придал этому значения. Мало ли, кто чем интересуется. – Ну… странные очень. И яркие, прямо весь день перед глазами потом. Вчера вот, например, приснилось, что стою я перед огромным троном, красивым таким... Светится он весь, аж глазам больно. Стоит, главное, посреди какого-то глухого пустыря… И чуть ли не под облака уходит. А на нем сидит кто-то, и не понять, то ли молодой, то ли старый…
– Это как так? – недоверчиво вклинился в рассказ Антаглоуф.
– Вот так, обычно. Сон же. Так вот, сидит он, значит. Одежда вся течет и клубится, ну, как туман, – продолжил Глирфинд. – Лицом похож сразу на всех, с кем я пил когда-нибудь. Сзади него облачка такие, как их на иконах пишут. И тишина кругом, тихо-тихо… И, хоть и тишина, а я откуда-то знаю: очень он у меня мою амбарную книгу просит. Ах ты, думаю, паршивец, тебе она зачем? Ну, и проснулся.
– И правда, странно, – Отражатель повел плечами. Эх, ему бы такие сны, а не те, которые приходят! – А он не ответил, зачем?
– Вот еще, буду я спрашивать. Чтобы я все свои расчетные записи кому попало показывал, ага! Говорю же, явно с расстройства приснилось, из-за скупщиков-то. Вот они как раз те еще хитрецы, книгу мою посмотреть бы точно не отказались, – усмехнулся Глирфинд. – Шутки шутками, а я серьезно думаю, не нанял ли кто знахарку какую, чтобы во снах чужие секреты выведывать. Так что я теперь и во сне расчеты никому не покажу, обойдутся все эти молодые-старые.
– Очень кому-то твои секреты сдались, – криво улыбнулся Антаглоуф. – Тоже мне, воротила поселковый. Слышал я, как твои дела сейчас идут. Нужен ты, конечно…
– Нужен, не нужен, а дела-то у нас в гору повалят, – заулыбался нимало не задетый заказчик. – Глоуф, дружище! Мы ж себе, наконец, какое-никакое состояньице сколотим! Мы же…
– Во-первых, никакой не ”Глоуф”, а Антаглоуф, – резко оборвал его ходок, поднимаясь и снимая плащ с крюка. – Терпеть не могу, когда меня называют ”сиянием”, пусть и на старом языке. От сияния, знаешь ли, люди дохнут и уроды рождаются. Во-вторых, я тебе ничего не обещал. Бывай.
”Да ну к демонам этого Хвата с его мутными делишками! Как будто я не знаю, что он и гремучим железом тоже приторговывал когда-то. Завязывать надо со всем этим, – подумал Антаглоуф, выходя из трактира. – Или хотя бы не ходить совсем уж непонятно куда, да еще и в такую даль. Лазить, как все у нас, по давно разведанным местам, находить какую-нибудь глостилитовую бутыль раз в полгода… Жить вполне можно. Все-таки не юнец уже, хватит…”

Продолжение планируется.

[Fr0st Ph0en!x]

<...>
А лес и правда менялся, и это все сильнее тревожило ходока, потому что обойти стороной здешний край никак не получалось. Все чаще Антаглоуф замечал скрученные стволы и еще деревья, которые казались поваленными, но тянулись верхушками к свету, или такие, ветки которых с одной стороны все засохли. Стелилась по земле слишком сочная для осени трава, змеились какие-то ползучие стебли. Потом, правда, эдакие недоломанные буреломы попадаться снова почти перестали, и ходок почти успокоился – что бы там гиблое ни скрывалось в тех дебрях, но они его, похоже, миновали.
Припасенная вода заканчивалась быстро – все-таки шесть человек ее делят, да и от долгой ходьбы горло часто смачивать приходится, – но как раз по этому поводу Антаглоуф не переживал. Уж чего на севере вдосталь, так это речушек, ручьев и ключей.
После полудня выбрали место для очередного привала, как раз у такого ключа, живо напомнившего Отражателю о дне, когда он умер. Даже камушки в мелкой воде рассыпаны почти так же, как тогда, когда он пытался разглядеть свое лицо, чтобы понять, как же можно о собственный труп запинаться. Да…
Антаглоуф отвернулся от ручья, мимоходом приметив высокое раскидистое дерево, ветви которого оказались усыпаны побуревшими сморщенными листьями. Видимо, засохло оно летом на корню.
Как раз шагах в двадцати от этого дерева люди и расположились, понуро рассевшись на скатанных подстилках. Зашумел в кронах ветер, и Данкаут с руганью запахнул куртку плотнее. И что-то Антаглоуфу показалось неправильным, но он так и не понял, что именно. Ходок на всякий случай огляделся и зачерпнул воды рукой. Хлебнув, смочил плечи, потом что жар все никак не отпускал. И уже подойдя к живым, увидел, что Данкаут не сводит глаз с того самого сухостоя и подозрительно щурится.
– Слушай, идем отсюда, а? – сказал чешуйчатый, не дожидаясь вопросов. – Совсем не нравятся мне эти листья. Чего они за нами поворачиваются? И вообще, почему до сих пор не облетели?
Все дружно глянули на листья, Антаглоуф же встал и сделал пару осторожных шагов к высохшему дереву, тоже пытаясь присмотреться получше. И ветви вдруг будто рывком приблизились к нему. Ходок отскочил назад, перепугав уродов, и лишь тогда догадался, что дерево так и стоит, где стояло, а это к нему взор мертвецких глаз сам притянулся. Раньше Отражатель слышал о таких вещах, которые могут показывать все ближе, чем оно есть. Наверное, и упыриные глаза так же наводятся.
Пригляделся еще раз – зрение опять послушно придвинуло к нему ветки, словно Антаглоуф прямо рядом с деревом встал. И отчетливо увидел, как ближайший лист повернулся туда-сюда, а потом поднял тонкие усики и начал тереть их лапками.
– Вот как… – пробормотал Антаглоуф, успокаивающе кивнул людям и подошел к сухостою-обманке еще ближе. С полдюжины листьев сорвалось с дерева, но они не опали на землю, а закружились в воздухе, то поднимаясь, то опускаясь. Один упал обратно на ветку, сжался, подогнул и выпрямил длинный хоботок. Вот его-то и хотел увидеть ходок.
– И точно, плохое мы место выбрали, – подтвердил Отражатель, вернувшись обратно. – Собирайтесь быстрее, поищем другое. Не листья это – жуки такие. Точно знаю, что иногда они кровь пьют, кусаются больно.
Испуганно вскочила Брисса, обхватила себя руками за плечи. Антаглоуф чуть придержал ее, поспешно добавил:
– Ничего, теперь-то осень, конечно, вялые они. На зимовку собрались, обычно стай-то их и не встретишь. Но все-таки пойдемте подобру-поздорову, пока жуки заспанные. Тем более, видите, вертятся они, за нами смотрят. Не будем уж тревожить, мало ли. Очень большая стая слетелась, могут, пожалуй, и досуха кровь выпить. Так что зря мы тут устроились. Давайте-ка…
Пройдя пару сотен шагов ниже по течению ручейка, они наконец смогли отдохнуть, умыться, попить и набрать воды. Перекусили на скорую руку остатками припасов – по пути, очевидно, придется еще и охотиться, иначе голодными люди точно двигаться не смогут. Без того уж вот расслабились чересчур – Антаглоуфу их даже поторапливать пришлось.
Солнце клонилось к западу, когда небольшой отряд вышел к длинному крутому склону оврага. Другая сторона его была значительно ниже, и перед людьми широким клином расстилалась поросшая лесом равнина. Даже верхушки деревьев обзору не мешали. Кое-где на хвойном полотне леса виднелись рыжие и красные пятна не успевшей облететь листвы, а еще то тут, то там на нем кроны, кажется, свивались между собой в клубки. Над равниной же, там, далеко, примерно в получасе пути, возвышалась над деревьями голая приземистая гряда.
Небо распогодилось к ночи, и закат выдался свежим, грустным и прозрачным, бирюзово-сиреневым. И в последних лучах усталого солнца заблестело что-то на выщербленном боку холма.
– Ой, смотрите, сверкает что-то, – тотчас отметила Катрин.
Антаглоуф попытался взглядом приблизить гряду – ну, как ветки недавно. Получилось. Разглядел бугристую крутую стену, потеки грязи с песком и блики, играющие меж ними – окаменевшая река, ни дать ни взять…
– Назад! – рявкнул Антаглоуф. Все дружно присели, зажимая уши, не по-человечески громко вышло, только вот ходоку было не до того. Ведь полдня тут шли, полдня!.. И как повезло, что увидели издалека, ведь азимут прямо в эту гряду упирался. В стеклянную гряду!
Прошедшие полдня, конечно, никак не вернуть, и кто знает, как они потом скажутся… Остается только делать так, чтобы еще хуже не стало.
– Уходим опять, скорей! Не бегите только, не надо уже! Рты и носы закройте рукавами, пыль на себя не собирайте! – снизив тон, распорядился Отражатель. – И ничего страшного, я зря так орал, просто обратно нужно! Потом объясню, некогда.
На этот раз ходок подгонял остальных чуть ли не тычками, тащил женщин за руки, на более-менее ровных местах срывался в короткие перебежки. Он уводил людей по широкой дуге на северо-восток. И, к его великому сожалению, еще дальше от подаренных координат. Но что уж теперь. Если взял кого-то с собой, пусть и вынужденно – за него все равно отвечаешь. Антаглоуф никогда бы больше не смог считать себя человеком, если бы спокойно вел людей по проклятой земле, зная, что, может быть, через неделю они будут кровью харкать, валяясь в полузабытьи. Нет, допустим, что сияние-то давно ушло оттуда, вот только как узнать, так ли это? Если же не ушло…
Катрин остановилась, пытаясь отдышаться, тяжело уперлась руками в колени, согнулась, закашлялась. Ходок, не слушая ее оправданий и возражений, вручил ей копье и взвалил девушку на плечо, почти не почувствовав ее веса. Правда, с каждым шагом все больше хотелось поужинать, и не песком, а болотной грязью и хвоей. И воды, воды почему-то нужно много. Мертвячье тело пожелало разносолов, с чего бы вот.
Только когда совсем стемнело, ходок решил, что спешить теперь себе дороже: люди рисковали поломать ноги о какую-нибудь корягу или рытвину, а то и свалиться в овраг. Да и вряд ли пара часов пути что-то бы сильно поменяла – все равно за полдня уже нахватались больше, должно быть. Приходилось лишь надеяться на лучшее и радоваться, что стеклянный вал издалека показался. За деревьями же не разглядишь.
Как раз завидев неширокую речушку, Отражатель замедлил шаг. Осторожно спустил Катрин с плеча.
– Ладно, привал! – сообщил он спутникам, прогудел-прошипел. Те повалились на траву, хрипя и откашливаясь. Тяжело пыхтел хвостатый горбун, вытирая лоб ладонью. Ходок едва дал им перевести дух, поднял Данкаута, Бриссу и серогубую, отправил их рубить разлапистый хвойник, Катрин поручил развести огонь. Потом выбрал топор похуже и направился к берегу речки – выкопать рядом с ним яму. Волей-неволей вспоминая, чем можно заменить крупные камни, если таких тут не найдется. Людям ведь обязательно придется помыться и одежду вычистить, а осенняя ночь и речная вода для этого все-таки не слишком подходят.
Раскопав довольно большое заглубление, Антаглоуф поставил над ним что-то вроде шалаша из наскоро обтесанных жердей и принялся укрывать их принесенными хвойными ветвями сверху, оставляя небольшой проход. Тесновато выходит, конечно, но человек внутри как раз поместится. Закончив, накрыл шалаш своим тяжелым плащом – чтоб был устойчивее, прижимал хвою и помогал не пропускать пар. У реки и грязь нашлась – Антаглоуф заодно наелся ею да остатками веток.
– А тут что будет? – Катрин, как обычно, не осталась в стороне со своим любопытством. – Зачем оно?
– Мыться будете, – сказал ходок, присвистывая, но не звеня. – В тепле.
Стало быть, продолжается отладка и адаптация речевых модулей. Насколько уяснил Отражатель, это было полезно.
– Ты скажи всем, пусть одежду почистят. Хорошенько чтоб! Я пока за камнями схожу.
Несколько увесистых булыжников на берегу все же нашлось. Антаглоуф насобирал побольше дров – жаль, сыроваты все, но что поделать. Опустил камни в костер, обложил нарубленным валежником – пусть копят тепло. А чтобы горело получше, позвал Данкаута, который встал рядом, подгоняя к пламени воздух курткой ходока. Антаглоуф мог бы и сам, разумеется, но греться ему сейчас было совсем нельзя. Потому он взялся чистить одежду чешуйчатого вместо него.
Через пару часов живые уже по очереди мылись в походной бане, плеская воду на раскаленные валуны. Получилось даже жарковато – тем лучше, главное, чтобы после все спать легли, а не мерзли на ветру.
Потом они, умытые и посвежевшие, укутанные, кто уж во что смог, опять сидели у огня. Ходок заставил всех выпить браги, объемистую флягу которой деревенские среди прочего уложили в мешок с припасами. Даже ребенку дали несколько глотков. Девушки вначале упорно отказывались, но Антаглоуф пояснил:
– Я ведь ходоком был, слышали? Думаете, ходокам почему выпивать приходится? Ну то есть, конечно, среди нас многие и просто так выпить горазды, но и ремесло наше обязывает. Хмель помогает сияние отводить. Не сильно, но помогает. Лучше всего – если красное вино, но тут его, понятное дело, взять негде. Да и браги маловато, конечно. Хотя, может, и к лучшему – нам еще идти и идти с утра.
– Так мы от сияния бежали? – криво усмехнулся Данкаут. – А я думаю, почему это ты вдруг решил баню устроить. Какое там сияние, откуда? Где ты там углядел дохлый город?
– Города не было. А холм тот помнишь? – в тон ему отозвался Антаглоуф. – Там стекло блестело. Стекло, понимаешь?
– Стекло? – Брови с редкими волосками, растущими между чешуйками, недоуменно поднялись. – Оно-то там откуда?
– А ты подумай, – хмуро предложил ходок. – Посреди равнины – стеклянная гряда, горелый песок… Видел, как она по бокам загибается? Верней всего, смыкается кольцом. Тогда за ней внутри – круглый котлован. И тоже стеклянный. Огромный. Вы видели, как далеко гряда тянется.
– Ох ты… – только и смог выдавить Данкаут, догадавшись.
– Вот тебе и ох, – передразнил Антаглоуф. – Я, конечно, и знать не знаю, могло ли там еще проклятие остаться, и если осталось, то насколько сильное… Но лучше такое никогда не проверять на своей шкуре, да.
– А точно стекло там было? – с сомнением осведомился чешуйчатый охотник.
– Точно. Ничего больше такими наплывами не застывает. Ну, из того, что блестеть может. Ни слюда, ни гранит какой-нибудь.
– Ну, ясно. И что теперь?
– Да что уж теперь. Почистились, помылись, как могли. Думаю, словили не так уж много. Этот вал всем ветрам открыт, может, и выдуло все давно. Да и не подходили мы прямо к нему. Не должны просиять, в общем.
– Ходокам виднее, – опять ухмыльнулся Данкаут. – Ну, тогда спать ложусь, что поделать.
Антаглоуф кивком поддержал его и встал, чтобы подкинуть в огонь гнилую корягу потолще. Впереди – новая ночь без сна. И с числами-знаками вместо мыслей.
– А ничего не случится, если я помолюсь при тебе? – вскинулась вдруг Катрин. – Не больно тебе будет?
– Попробуй, – задумчиво согласился мертвый ходок. – Если при твоих словах стану гнить, гореть и рассыпаться, то дам знать, чтобы прекратила.
– У тебя лицо, точно каменное – не поймешь, когда ты смеешься, а когда – сердишься или злишься, – обеспокоенно и даже печально заметила девушка. – Вот и теперь – позволил ты или нет? Не понять мне.
– Одно хорошо – бриться теперь не надо, – сказал Антаглоуф, уходя местами в шипение. И попробовал приподнять уголок рта – ну, вроде как, улыбка такая. Вышло, должно быть, страшновато, но сходно. Во всяком случае, Катрин оценила и улыбнулась в ответ.
Она отошла чуть ближе к берегу, встала коленями на лежанку и начала певуче начитывать что-то. Ходок на всякий случай прислушался к своему телу, но молитвы, очевидно, мертвеца не потревожили. Все же Антаглоуф немного опасался – кто ж его знает, как колдовство душу удерживает.
Потом Катрин зачем-то вновь обратилась к нему, уже полусонно. Ведь было улеглась на скатку рядом со всеми и укрылась, что ж ей неймется-то.
– Послушай, э-э… послушай, ходок, – тихо окликнула девушка.
– Антаглоуфом меня звать, – буркнул Отражатель. – Чего тебе?
– Озябла я тут очень, – пожаловалась она. – А от тебя жар идет. Изволь, пожалуйста… Приляг тут рядышком. Можешь?
“Вот еще не хватало, – подумал ходок. – Чтоб покойник грелкой служил. Где ж такое видано.”
Но все-таки не выдержал просящего взгляда девчонки, расстелил подле нее плащ и лег. Лес он и так слушать сможет.
Катрин прижалась к неживой разогретой коже, обвила руками предплечье ходока и вскоре тихонько засопела. Уснула.
Полночи мертвец глядел в небо, наблюдая за облаками и считая звезды. Ближе к утру вскочил от того, что серогубая женщина вначале шумно заворочалась, а потом забормотала на всю округу:
– Зо-о-о-ов-вут… м-меня… Зов-вут! Пря-м-мо-о в… г-г-гол-лов-ве…
– Да что там опять, дери тебя бесы! – недовольно ругнулся Данкаут. – Кто тебя зовет? Устал, как трое каторжан, так еще и эта сумасшедшая тут спозаранку устраивает чехарду! Дай поспать, болезная!
– Шеп-п-пчут мне! Шеп-п-пчу-ут! Он-ни! З-з-зов-в-у-ут!
– Кто же?
– Он-ни. Т-так-к стр-ра-анно, п-прям-м-о в-в го-ол-лов-ве! – не унималась женщина, привстав и схватившись за лоб. Слепой глаз дико вращался в просвете меж пальцами, беспрестанно моргая и словно даже пытаясь вылезти.
– Да кто они-то, кто они? – допытывался Данкаут, досадливо щурясь. – Совсем сдурела! Успокойся!
– Бл-л-ли-изко сов-в-вс-с-сем! Зов-вут! Н-нуж-на!
– Ну вот и вали, раз зовут! – не выдержал чешуйчатый. – А лучше – слушай свои шептания молча! Лишь бы поспать дала! Вот как теперь утром переться дальше?
Как ни странно, но серогубая почти незамедлительно затихла. То ли не захотела среди ночи в чащу идти, то ли здравый рассудок вернулся. А может, те же голоса и отговорили. Беда с ними, с уродами. Ну, все-таки не буйствует – и ладно.
Поутру Данкауту действительно было тяжеловато. Справедливости ради, серогубая не очень-то была в этом виновата – скорее уж, давешняя брага. Но чешуйчатый охотник, конечно, был зол именно на женщину. С ее шепотом в голове.
Умылись в реке, закусили вяленым мясом, сходили в подлесок по разным надобностям, собрались дальше. Продвигались живые еще медленнее, чем обычно – сказывалась и та же брага, и бегство от стеклянного вала. Может, и ночное пробуждение тоже. Особенно страдали девушки – Катрин и Брисса. Антаглоуф теперь никого не торопил – все равно без толку. Пусть хоть так плетутся, что ли.
Довольно быстро кончилась вода, и людям помаленьку начинала докучать жажда. Да еще и ни одного ручья, как назло, не попадалось – будто сглазили вчера, честное слово. Ближе к полудню, правда, встретилось какое-то подсыхающее русло. Вода в нем была очень мутной, на вкус отдавала глиной и плесенью и подходила, наверное, только покойному ходоку – людям такую пить нельзя. Поэтому они там не задержались, пошли дальше.
Следующий источник Антаглоуфу тоже очень не понравился, хоть и выглядел не в пример чище – похоже, тек откуда-то со стороны той самой гряды. Из него и сам Отражатель пить не стал, и остальным запретил. Видел, как мучаются уже, как влечет их холодная гладь, но не пустил. Стократ хуже будет, если с водой сияние льется.
На подходящий родник набрели почти к закату, когда живые совсем обессилели, а мертвец остро ощущал голод и перегрев базовых систем. Антаглоуф, не снимая куртки и штанов, лег в ручей на спину, глядел, как бесцветные струи бегут по горячему телу. А когда поднялся – перед ним стоял широкоплечий серый великан.
Ростом почти в полтора раза выше человека, при том – кряжистый, от чего даже приземистым кажется. Руки, ноги, торс – в буграх тугих могучих мускулов, так и ходят они под дымчато-серой кожей, пусть и застыл исполин почти неподвижно. На бедрах – что-то вроде повязки из облезлой шкуры и побуревших прутьев. Плечи тоже укрыты шкурой – непонятно, с какого зверя ее сняли, тонкая, с длинной пушистой шерстью. Цветом – и не поймешь, местами очень белая, а местами – и не мех как бы, а лесная кочка, землистая, всяким сором, листвой и веточками покрытая. Чтобы не спадывала, скреплена такими же прутьями. Ими же перевита грудь великана – вроде даже узор какой-то выплетен. С головы свисают черные космы – целая грива. В них запутались желтые и багряные листья, и поэтому голова больше походит на диковинный пень, поросший черным мхом.
От шкуры на плечах исходит легкий парок – почти как от самого Антаглоуфа. Неужели тоже жарко на таком холоде, да еще и в одной накидке?
Левый кулак сжимает древко огромного копья – чуть отесанное молодое деревце с осколком валуна, прикрученным к обломанной верхушке. В кулаке – три пальца. Раз, два, три… И три тусклых желтых глаза на грубом скуластом лице, точно вырубленном из сырого чурбака. Раз, два, три… Глаза одновременно мигнули, затянувшись быстрыми пленками век. Два – как и у людей, а один – на лбу. Два, три…
Молчун. Риглакор. Лесной нечеловек.
Нет, не ошибешься никак, пусть раньше такого никогда и не встречал.
“Глаз на лбу зрячий. Почему зрячий?” – успел подумать Антаглоуф, бросаясь от серокожего гиганта к своим уродам. И понял, что безнадежно опоздал.
Лесной молчун пришел не один. Двое других как раз появились из ближней поросли, совсем здесь, в общем-то, не густой. У этих посреди лба были скорее бельма, чем глаза. Молчуны окружили людей, закаменевших нелепыми истуканами. И откуда взялись только? Как подкрались, что не было слышно ни шороха? Ведь здоровенные неуклюжие туши!
Но эти-то остолбенелые почему не убегают, не несутся прочь без оглядки? Нет, ноги отнялись у них, что ли! Застряли в окоченении каком-то!
– Да что ж вы встали, мухи залипшие! Бегите! Серые – увальни, не догонят! Ходу, ходу! – заорал Отражатель. Его заупокойный голос тут же стал каким-то двоящимся, как эхо в горах.
А люди стоят, словно бы и не слышали. Сбились вместе и вроде даже не шелохнутся. Двое молчунов приблизились к ним почти вплотную, шумно ступают босыми мощными ступнями, не скрываются уже. И сзади за Антаглоуфом – такой же размеренный хруст веток и сухой травы. Окружили. Всего втроем, но окружили.
Ну уж нет! Хоть и страшна лесная нечисть, да ведь и Антаглоуф теперь с черной волшбой не понаслышке знаком. Посмотрим, кто кого – три молчуна или упырь!
Отражатель, добежав до замершего отряда, круто повернулся к подступавшему трехглазому великану. Тот резко рванулся и одним прыжком оказался прямо перед ходоком – вот уж никто бы не ожидал от такой туши! Антаглоуф на миг растерялся от его прыти, а трехглазый молчун уже разинул широкий рот и крепко, протяжно выдохнул прямо в лицо ходоку.
Завоняло чем-то кислым или сладковато-горьким, в голове тревожно и навязчиво забились чуждые, кладбищенские слова:
“Внимание! Обнаружена высокая концентрация неопознанного химического соединения. Производится анализ… Вещество определено как нейролептик органического происхождения. Категория: опасности не представляет.”
Но Антаглоуф уже с размаху заехал гиганту по плотной тяжелой челюсти. Не привык он, чтобы ему всякие дикари в рожу смердели. Другой рукой выхватил из-за пояса топор – вот, отбиваться так будет сподручнее.
Молчун отскочил, как показалось ходоку, с глубоким удивлением на деревянном лице. Встал шагах в пяти, выкатил глаза, напрягся так, что мышцы вздулись чудовищными пузырями. Антаглоуф явственно увидел, как мутно-белые капли покатились по серой коже гиганта. По груди, по плечам, по лбу, по щекам… На левой щеке капли огибали два шрама, прочерченных справа налево, на правой – спускались вниз по рыхлому рубцу, который тянулся сверху вниз… И сразу остро запахло звериным пóтом, медовой травяной горечью и почему-то молоком. Ходок потряс головой – нет, точно, молоком. Не так часто его пить доводилось в детстве, но запомнилось.
А лесной исполин вытаращился еще сильнее, моргнул несколько раз, сжал копье обеими руками – костяшки аж налились синевой. Потом его стала бить неуемная крупная дрожь, она словно прокатывалась волнами по грузному телу. И тут глухо заговорил Данкаут:
– Он, кажется, спрашивает у нас, почему ты не остановился… Отвечай что-нибудь. А то у нас уже сил никаких нет… Очень давит…
– Как же он спрашивает-то, если он молчит? – Настал черед Антаглоуфа поражаться. – Не пикнул даже!
– Не знаю… Но знаю, что спрашивает… Ну, вроде сам думаю, а на деле – и не сам… Он подсказывает. Отвечай уже, а? Я не выдержу. Девки вот прямо сейчас падать начнут, глянь на них.
“У них тоже чужие мысли! – отрешенно подметил Отражатель. – Как у меня бывают. Видать, вся нечисть так общается.” И продолжил:
– Скажи ему, что я мертвый, поэтому их колдовством меня не возьмешь. Не пронять меня так! Я другому колдуну служу.
– Он мертвый… Мертвый. Умер, умер… Мертвый. Вашим колдовством не взять… Другому служит… – зашептал Данкаут, пытаясь так же отдать свою мысль молчуну. Не похоже было, что великан что-то понял, но колотить его перестало. Сейчас молчун пялился не на Антаглоуфа, а на уродов.
– Ну, теперь они спрашивают, кто мы такие, – произнес Данкаут, устало и болезненно кривясь. Из-под чешуек на подбородке закапала кровь. – И куда ведем их… сестру, что ли. И почему она о какой-то клетке все вспоминает. Спрашивают и сердятся на нас. Сильно.
– Они про эту, что ли, у которой губы серые? Так пусть у нее и выпытывают, сволочи! – разозлился ходок, опять скрежеща на все лады. – Клетку она вспоминает! Так бы и сидела сейчас в клетке! Ишь ты! Спрашивают! Скоты тупорылые!
Сразу почему-то Антаглоуф перестал страшиться угрюмых серых морд. Ничего он им плохого не делал. Если все-таки в драку полезут – так неизвестно, кому будет хуже. Они, вон, сами его сторонятся. Тоже не знают, чего от мертвеца ждать.
А потом молчун прислушался, отвернулся и побрел обратно в чащу. За ним отправились и двое его сородичей. Но совсем не ушли – остановились, кого-то поджидая.
Люди враз выпали из своего оцепенения, осели на землю, где стояли, как будто их что-то отпустило.
– Он улыбается. Идет и улыбается, – рассеянно проронила Катрин. – Про себя.
– М-мен-ня с… ах-х, с со-бой зов-в-ву-ут… – сопя и запинаясь, выдавила серогубая. Выглядела она ошеломленной, но совершенно счастливой. – О-чень про-сят-т… Г-гх… го-во-р-рят, чт-то я… кх-х… та-а-ак-кая же… Ч-что-о я им-м р-ро-дная…
– Мы так и подумали. Ну, иди тогда, раз уж родная… – махнул рукой Отражатель. – Если знаешь, что с ними лучше будет. В тебе кровь их сильна, наверное. Я слышал о таком… Мол, бывает, у людей уроды рождаются, и молчуны их к себе уводят. Выходит – прощай.
– Нашла… кто шептал, да? – ухмыльнулся чешуйчатый, тяжело пыхтя и отфыркиваясь. – Так и будешь ведь до старости слушать шепот в голове. Ну, давай, счастья тебе. Своих нашла. Хорошо хоть, не убили… родственнички.
Дальше серогубую обняла Катрин, горбун неловко помахал рукой и с трудом молвил пару слов, протолкнув их через кривую гортань. Волосатый ребенок ревел в голос, заливался слезами, цеплялся за женщину, не желая ее отпускать. Но взять его – все же мальчик это или девочка? – серогубая с собой, похоже, не могла. Они о чем-то поговорили, прижавшись щеками, и ребенок вдруг унялся. Разом, за один всхлип. Молчуны тем временем побрели дальше и, видимо, заторопили свою сестру, потому что она наскоро со всеми простилась, поцеловала ребенка и побежала за ними. Так же грузно переваливаясь с ноги на ногу. Не скажешь, что оплошали серые.
– Ну, до резни не дошло ведь! Может, и мы свои семьи найдем, – сказал Антаглоуф, чтобы как-то развеять напряжение. Данкаут поморщился – может, от его слов, но, наверняка, от покойничьего эха и шелеста. Что поделать, не получается пока отрегулировать произношение.
Брисса хотела встать, ноги у нее подкосились, и она плюхнулась обратно. Недоверчиво посмотрела на свои колени, а потом на руки, которые мелко тряслись.
– Не со страху оно, не так уж напугалась-то, – выговорила она, медленно сглотнув. – И во рту все засохло. Водицы бы.
– У меня тоже, – поддержала ее Катрин. – Хуже, чем за весь день.
– Сидите уж, – проворчал ходок. – Принесу. Да и ночлег тут устроим, я думаю. Куда вы сейчас.
– И я как в дурмане. – Данкаут, отирая кровь с лица, тоже решил поделиться переживаниями. – Как тогда, когда меня опоил соседушка. Смотрю, и все расплывается. Как из-под воды, и слышу так же. Губ не чувствую, пальцы колет. Тошнит еще. Эк нас они, а!
– Точно, плывет земля… И кружится…
– Вот ведь гады. Семейку пополнили! – гневно заключил охотник. – Сдохну сейчас… От умиления.
– Ой, смотрите, дитя наше в беспамятстве! – всполошилась Катрин. – Скорее же, водою покропите!
Гулял по кронам ветер, трогал ветки, трепал листву, шуршал хвоей. Качались верхушки деревьев, кивали, кланялись кому-то. Вечно, неумолчно перешептывался лес. Но никого уже не звал – теперь незачем. Забрал свое. Поманит вновь, когда родню почует.
Ведь бродят здесь те, кто неслышимо шепчет в дремучих чащобах, и молчание их – громче грома.