Искушение Хищника. Мистический роман. Опции

[Седой]

Уважаемые форумчане! Хочу Вам сообщить, что процесс моей графоманской деятельности достиг своего апогея и его уже не остановить. Всё пишется, пишется и пишется, и конца этому не видать. А поскольку здесь, довольно часто, наблюдается практика выкладки авторами своих произведений, то я решил воспользоваться этой возможностью и тоже попытаться разместить своё скромное творение, которое называется "Искушение Хищника". По жанру это мистический роман. О сюжете в двух словах - одному, уже не молодому криминальному авторитету, стал являться чёрт. И поскольку здесь сплошная чертовщина и уголовщина, то сие творение мной отмечено как "18+". И это с учётом того, что я старался по максимуму всё криминальное, в смысле - не литературное, уложить в рамки приличия.






Искушение Хищника





"Разницы нет никакой между Правдой и Ложью..."
Владимир Высоцкий


"...каждому будет дано по его вере..."
Михаил Булгаков



(хроника событий последних суток)

***

Город Шатузол. Кабинет начальника ГАИ.
Местное время - 9 часов, 30 минут.


- Подполковник Воронов, как вы думаете, что находится в этой папке?
- Не могу знать, товарищ полковник...
- Так вот, в этой папке результаты проверок по твоему району. Здесь написано чёрным по белому, что пятеро ваших подчинённых, уличены в получении определённой денежной суммы. Проще говоря - взятки. Вам понятно, товарищ подполковник? Самое смешное, что всего-то и было пять проверок. Пять из пяти и все в цель. То есть - стопроцентное попадание. Хотя бы один, ради приличия, отказался.
Конечно, взяточники понесут заслуженное наказание. Но вот будите ли вы работать в прежней должности - не знаю. Пока вопрос открытый.
Я как-то, месяц назад, ехал по центральному проспекту. На пересечении с улицей Латерейной, какраз под мостом, стоял, так называемый, Государственный автоинспектор... Вот знаете, товарищи, лицо и анус - одного размера. Честное слово, не преувеличиваю. Рядом с ним, служебный автомобиль, "девятка", выглядел игрушачным. Я ещё подумал - "Как же это он залазит в такую маленькую девяточку?". А если надо догнать нарушителя? Она же, бедненькая, его не потянет. Такие вот дела... Развёл ты, товарищ Воронов, понимаешь, болота в своём районе. Милиционеры, вместо того чтобы следить за порядком, берут взятки, пьянствуют водку, нагуливают бока жиром и ростят себе большие анусы. Никто не думает мозгами, извилины прямые, мысли в головах не совокупляются. Товарищ подполковник, вы когда-нибудь давали своим подчинённым какие-нибудь вводные? Поднимали их по тревоге? Проводили проверки состояние боевой готовности?
Я сомневаюсь...

***

5 часов, 40 минут следующего дня.
Город Шатузол.
Улица Памяти Декабристов.
Дом 16 квартира 10.


Человек, вдруг, почувствовал сильный удар в затылок. В глазах резко потемнело, словно он мгновенно очутился в какой-то вселенской пустоте, которая, казалось, невидимой субстанцией, жёстко придавила его со всех сторон. Не было ничего: ни света, ни звука, ни воспоминаний.
- Кто я? Где я? - крутилось в сознании, но все попытки что-то вспомнить безрезультатно проносились сквозь глухую пустоту. И вдруг...
- Вася! Васечка! - голос матери требовательно звучал из темноты - Вставай, сыночек, пора в школу.
Он открыл глаза. Ослепительно яркий свет, сплошным потоком, словно снежная лавина, сорвавшиеся с высокой кручи, на бешенной скорости, ворвался в его сознание.
Свет, представляющий из себя невесомую белую массу, заполнил всё вокруг. Потом он постепенно начал таять, обнажая очертания знакомых предметов.
Сначало Василий узнал свою квартиру.
"Мамы здесь нет и быть не может. А школы и подавно. Всё уже давно в прошлом" - подумал он, приподнимаясь на кровати.
С улицы, в большое, открытое окно падала яркая полоса света и белой половицей стелилась к его ногам..
Весь в белом и весь белый ангел, с видом пятилетнего мальчика и, почему-то, бутофорскими крылышками за спиной, сидел на подоконнике, с любопытством разглядывая Василия.
- Ты ангел?
Что вопрос нелепый, он осознал сразу, как только произнёс его.
- Да... - ответил тот и поднялся - Пойдём...
Ступая босыми, пухлинькими ножками по полосе света, он вышел из квартиры через окно.
Василий оторвался от кровати и двинулся следом. Однако он не предпринимал никаких усилий: не напрягал мышцы, не двигал руками, не перестовлял ноги. Он плыл по воздуху, будто его тело было невесомое и невидимой нитью прикреплялось к этому небесному созданию.
- Куда ты меня ведёшь? - спустя какое-то время спросил он.
- В рай... - не оборачивоясь ответил ангел.
Вдруг, откуда-то сверху, как во время сильного снегопада, на Василия обрушились воспоминания. Они, вначале, кружились в бешенном вихре, потом стали замедляться, опускаться, занимать свои места в пустых ячейках памяти.
Вся прошлая жизнь, во всех подробностях, как-то по особенному чётко и ясно предстала перед его сознанием.
- Подожди... - проговорил Василий - Мне нельзя в рай. Я - грешник...
Ангел остановился, повернул к нему голову, в белых кудряшках, и недоумённо посмотрел в глаза.
- Но мне поручили привести тебя в рай.
- Здесь ошибка, вы что-то перепутали - мягко настаивал Василий.
Вдруг, оглушительный раскат грома разорвал тишину. Одновременно подул сильный ветер, стремительно разрушая пелену белого света, превращая его в клочья облоков и швыряя в разные стороны. Внизу обножилось страшное место, в виде чёрных скал, вершинами представляющих из себя острые пики, зловеще торчащих неровными рядами.
- Стр-е-е-ля-й-й-й.. е-э-э-й... в... го-о-о-ло-ву-у-у... - из грубого завывания ветра сложились слова, наводящие ужас своим звучанием.
Ангел стоял на краю облачка. Это всё что осталось от белого света, совсем ещё недавно заполнявшего пространство. Василий, каким-то чудом держался за это облачко и, подняв голову, обречённо смотрел на ангела.
- Я же говорил... Мне надо в ад... - наконец прошептал он.
- Нет - твёрдо ответил ангел - просто тебе ещё рано в рай...
После этих слов Василий сорвался окончательно и, терзаемый яростными порывами ветра, куборем полетел вниз. В темноте он о что-то ударился затылоком и застонал от страшной боли.
- Держись, мужик, держись - откуда-то послышался обычный человеческий голос, сразу же переходящий в крик - В операционную! Быстро!


***

5 часов, 45 минут того же дня.
Город Шатузол.
Улица Памяти Декабристов.
Дом16. Квартира 9.


- Ало! Ало! Это милиция? Ало... Милиция?... Приезжайте, здесь стреляют... Стреляют, говорю! Нет, ни в меня, наверху стреляют... В квартире, которая над моей... Я не знаю кто ... Приезжайте и разбирайтесь... Чья фамилия? Моя фамилия? Пехотина. Пехотина Вера Ивановна. Не вздумайте написать Пахатина! Помните первого секретаря Горкома партии Пехотина? Помните... Нихрена вы не помните... Адрес? Пишите...


***


6 часов, 03 минуты того же дня.
Город Шатузол.
Улица Памяти Декабристов.



Патрульная машина остановилась у дома номер шестнадцать. Из неё вылезли два милиционера и, часто похрустывая сопогами по первому снегу, твёрдым шагом, уверенно, направились к центральному подъезду.
Шестнадцатый дом представлял из себя старинный двухэтажный особняк, построенный около двух веков назад. По изначальному проекту здесь имелся парадный вход, представляющий из себя тройную цилиндрическую колонаду, поддерживающую массивный выступающий навес. Когда-то за колонадой, располагались три высокие двухстворчатые двери, арочной формы, но после революции осталась только одна. Остальные убрали и проёмы замуровали. А в пятидесятых годах двадцатого века, после капремонта, здесь установили обычную, стандартную дверь, как во всех подъездах многоэтажек. Перепланировка произошла и внутри дома о чём свидетельствовали надписи на стене - "Подъезд номер один. Квартиры 1 - 8" Жирная, красная стрелка влево указывала, что в том направлении квартиры 9 и 10. А если зайти со двора, то там ещё 11 и 12. Эти указатели появилась потому, что люди не знающие подробностей перепланировки, как обычно шли к центральному входу.
Милиционеры тоже прочли эту надпись только у самых дверей, за колоннами. После чего они сразу же развернулись и пошли по стрелке.
- Лейтенант сказал, что если эта пьяная выходка, то забирать всех в обезьянник и подержать сутки на голодном пайке - сказал милиционер, идущий чуть позади, младший за коллегу по возрасту и званию.
Первый резко остановился и повернулся ко второму.
- Послушай меня, коллега - сурово произнёс повернувшийся - Этот район называется Сиреневая Гряда. Здесь всегда жили и живут только первые люди города. В какой-нибудь Беднохатке ты можешь свободно махать дубиной налево и направо, и крыть матом всех подряд. Здесь же, стоит только на кого-то косо посмотреть, как завтра же, вместе со своим лейтенантом, пойдёшь подметать вокзал. Понятно?
- Так точно... - кротко ответил второй.
Дверь в подъезд была приоткрыта, табло домофона не светилось. Даже в элитных домах элитного района имелись какие-то недостатки.
Войдя в тёмный подъезд, пошарив фонариком вокруг, милиционеры нашли выключатель и включили освещение.
Такого подъезда они ещё не видели. Он имел цилиндрическую форму, чем напоминал средневековую башню. Небольшие окна, исполненные в готическом стиле, могли когда-то служить бойницами. Широкая каменная лестница с широкими каменными перилами, серпантином поднималась вдоль стены и заканчивалась площадкой на втором этаже. В изначальном варианте это была одна из лестниц, ведущих на второй этаж. Она находилась в фасадном углу дома, который также имел закруглённую форму и заканчивался конусной крышей, тем самым выделяющейся от остальной, покатой.
В подъезде было чисто: белые стены, без надписей, не битые и не замазанные краской стёкла в окнах и светильниках. Причина такой чистоты заключалось в том, что здесь жили всего две семьи и у них имелось обоюдное желание поддерживать порядок.
Этот дом построили, когда ещё город находился в семи километрах отсюда. Богатые и состоятельные люди того времени облюбовали эти места за их живописность. Лес, луг, река, спокойное и равномерное течение воды. Тишина и спокойствие. Двенадцать имений появились вдоль реки по всей возвышенности, с расстоянием полкилометра друг от друга. Всех их соединяла ровная, как струна, дорога. Со временем усадьбы обросли садами, парками, цветочными клумбами. Особенно изобиловали эти места сиренью. Здесь её было так много, что местность стали называть Сиреневой Грядой.
Время шло и в мире всё менялось: строй, порядки, общественные устои, обстановка, отношения. Революция заставила хозяев бросить эти дома, но они никогда не пустовали. Их сразу же заселили новые представители власти и другие влиятельные люди города, которые и вносили изменение в архитектуру строений.
Город давно уже подкрадывался к Сиреневой Граде. Ещё перед революцией она стала его окраиной а потом, за одну пятилетку "вросла" вглубь на три километра. Целлюлозный и кожевенный комбинаты, возведенные в кратчайшие сроки, окончательно испоганили воду в реке, два литейных завода, ещё до революции отравлявшие воздух, с успехом продолжали это делать и сейчас. Сиреневая Гряда давно уже перестала быть райским уголком, но и тем не менее, продолжала оставаться элитным районом. К слову сказать, изначально город, в экологическом смысле, был безупречно чист, по той простой причине, что основали его обыкновенные спекулянты.
Полайский горный хребет протянулся строго с севера на юг. В самой его южной части, у подножья гор, брала своё начало речушка со смешным названием Люська. Где-то около семисот километров она текла на север, параллельно горному хребту, подпитываясь его водами, ширясь и углубляясь. Но потом вдруг резко, почти под прямым углом, поворачивала на запад и петляла по тайге. Вот за это петляние в народе её прозвали Шатун, мол шатается по тайге. Официальное название реки и было Шатун, хотя от истока и до поворота, люди по-прежнему называли её Люська. Где-то в глубине тайги имелось место, протяжённостью около двух километров, где до этого спокойная и тихая река, шипела и пенилась перепадами, порогами, скалилась острыми и крывыми краями подводных камней. "Шатун зол..." - говорили люди про это место. Надо сказать, что до порогов и после, река была вполне судоходной. Конечно, не для крупных судов, но мелкие и средние проходили свободно. Это был единственный кратчайший путь, связывающий два крупных города - Политор и Бокачуйск. С развитием промышленности появилась необходимость в торговле. Купечиские лодки доплывали до порогов, по суше перетаскивались в обход опасного места, и следовали дальше. Сразу же появились предприимчивые люди, которые здесь поселились и стали заниматься исключительно переправой. Они же начали скупать товар у торговцев с верхнего течения, перепродовать его нижним и наоборот. Со временем на этом месте возник посёлок с названием Шатузол. После того, как прокапали канал в обход порогов, посёлок вовсе не исчез, а наоборот, стал расширяться и вскоре превратился в город, который, из-за своего выгодного местоположения продолжал рости и развиваться. И наконец, он дошёл до Сиреневой гряды. На её живописных холмах беспардонно обосновались однотипные, безликие, прямоугольники «хрущёвак». Они хотя и поглотили этот район, однако не растворили в себе: Сиреневая Гряда так и осталась зелёным островком среди каменных джунглей высоток. И по прежнему здесь жила городская элита. Даже если люди получали или приобретали комфортабельное жильё в новостройках, то всеми способами старались оставить за собой, или своими родственниками, квартиру, или хотя бы комнату, в Сиреневой Гряде. И это несмотря на то, что особняки значительно преобразились внутренне и больше напоминали коммунальные квартиры. В частности - парадные входы, с арочными сводами и колоннадами, превратились в три, а то и четыре, отдельных подъезда. Кроме того - входные проёмы проделывались в тыльных и боковых стенах зданий, от чего подъезды получались своеобразные. Последующие перепланировки квартир не лишили их оригинальности, неповторимости, сохранив удобства и комфорт. Это был рай для любители старины: этих высоких потолков, больших окон и печного отопления, иметь которое, в последнее время, стало очень модным. Ещё о прежних хозяевах напоминали названии улиц, которые сохранились в народной памяти. На самом деле, улица в этом районе была одна и называлась – «Памяти Декабристов». Правда к декабристам она не имела никакого отношения. В былые времена, та часть улицы, которая находилась напротив какого-нибудь особняка, называлась именем его хозяина. Так появились улица Ропчина, Ивапетова, Загорского, Паше и так далее. И если, к примеру, теперь кто-то говорил об улице Цветалинской, то все местные жители представляли, где это находиться, но официальный адрес этого места был – улица Памяти Декабристов, дом номер семь.
Сержант изо всех сил жал на кнопку звонка, вкладывая в это действие всю свою злобу и недовольстве. Вызов в конце дежурства был, мягко говоря, некстати.
После третьего нажатия внутри квартиры послышалась возня, замок щелкнул, и дверь открылась. Хозяин даже не соизволил поинтересоваться, кто его беспокоит.
- Патрульно-постовая служба, сержант Ква... - произнёс сержант небрежно поднося руку к головному убору и вдруг резко осёкся: в дверях стояла юная девушка, не больше восемнадцати, лохматая и заспаная, в короткой, просвечивающейся ночной рубашке. Её симпатичное личико со взглядом, безучастным ко всему происходящему, говорило о том, что она, в сущности, вся ещё спала. И только один, чуть приоткрытый глазик, из-под нависшей пряди тёмно-русых волос, с лёгким недоумением созерцал это непонятное явление.
- … Квасов – наконец закончил милиционер. Представление получилось комичное - "Сержант Ква-Квасов". Но этого никто не заметил.
- У вас входная дверь в подъезде не притягивается к магниту – каким-то восхищённо-извиняющимся тоном сообщил его коллега.
- Это вы звонили в милицию? – спросил сержант Квасов деловым, но мягким тоном.
- Милицию?... – удивлённо повторила девушка, еле шевеля розовыми пухленькими губками.
- Это я звонила в милицию… - послышался из глубины квартиры старческий голос с хрипотцой.
Девушка повернулась боком, позволяя милиционерам видеть личность, по милости которой они оказались здесь. Это была очень старая, сгорбленная женщина, с худым морщинистым лицом, длинным носом и острым подбородкам. Её седые волосы, редкие и прямые, с одной стороны были расчёсаны, а с другой – взъерошены и торчали в сторону. Она сидела в инвалидной коляске, чуть наклонившись вперёд, укрытая по шею английским пледом и сквозь большие очки, в чёрной оправе, смотрела на милиционеров.
- Зачем? - тихо спросила девушка.
- А за тем, что бы ты не стояла голая на сквозняке! – властно произнесла старуха.
Девушка бросила короткий взгляд на милиционеров и со словами – «Я не голая» - сделала шаг назад и исчезла в темноте коридора.
- Вы сообщили, что слышали выстрелы - приступил к своим обязанностям милиционер.
- Да, наверху стреляли.
- А почему вы решили, что это были выстрелы? Может это были звуки падения какого-нибудь предмета или просто удары?
Женщина низко наклонила голову к коленям, сняла очки и снова выпрямилась.
– Молодой человек! Я пережила две войны и революцию! Неужели вы думаете, что я не смогу отличить выстрелы от ударов молотка? - глядя Квасову в лицо, сказала она.
В это время появилась девушка, одетая в длинный махровый халат, коричневого цвета.
- Бабушка, с чего ты взяла, что там стреляли? - окончательно проснувшись, уже раздражённо спросила она, наклоняясь над старухой и махая у неё перед лицом растопыренными пальцами.
- Потому, что я ещё хорошо слышу! - почти крикнула старуха, строгим взглядом вцепившись в девушку.
- Я ничего не слышала – спокойно произнесла та, обращаясь к милиционерам.
- А кто живёт над вами – спросил напарник Квасова.
Женщина откинулась на спинку кресла и, устремив мечтательный и даже помолодевший взгляд куда-то мимо стоящих перед ней людей, с лёгкой улыбкой произнесла – «Там живёт элегантный мужчина. Полковник. Культурный, образованный, воспитанный, интелегентнейший человек». Произнеся эти слова, она застыла в мечтательной задумчивости.
- Откуда ты знаешь, что он полковник? Я его никогда не видела в форме – сказала девушка.
- Я военного человека определю на расстоянии – словно очнувшись произнесла старуха, немного помрачнев лицом.
Её внучка стояла закутавшись в халат, скрестив на груди руки и, опершись спиной о дверь, молча смотрела на бабушку. Вдруг она повернула голову в сторону милиционеров.
- Вообще-то там живёт профессор Касьянов, но он находиться в командировке, а квартиру сдаёт в наём - сказала она и, немного подумав, добавила – Уже, наверно, лет пять здесь живёт этот мужчина.
- У него большое горе – мрачно добавила бабушка – Его дочь очень больна.
- Почему ты решила, что она ему дочь? - с безразличием, разглядывая свои ногти, спросила внучка.
- Ну а кто же ещё? Он за ней так ухаживает, так смотрит - держалась за своё предположение старуха.
- Вообще-то, странный тип... – рассудительно продолжала внучка, не сводя глаз с милиционеров – Замкнутый, молчеливый, ни с кем не общается, к нему никто не приходит. Я не знаю, где он работает, чем занимается, но «тачка» у него крутая.
- Как зовут вашего соседа? – спросил Квасов.
- Как зовут его? – обратилась внучка к бабушке.
- Ой, а мы с ним как-то даже и не познакомились. При встрече здоровались, разговаривали но… - растерянно проговорила та.
- Не важно – деловым тоном прервал её сержант – Сейчас разберёмся.
Девушка, слегка улыбнувшись, одобрительно закивала головой и, поскольку милиционеры собрались уходить, начала прикрывать за ними дверь.
- А у вас бабушка бдительная – бросил в оставшуюся щёлочку коллега Квасова.
Неизвестно спасёт ли мир красота, но милиционеры на второй этаж поднимались уже подобревшие.
Они остановились у двери и сново сержант Квасов нажал на кнопку звонка.
Здесь стояла старинная, сделанная из натурального дерева, высокая, массивная дверь. Современный кнопочный замок даже как-то и не смотрелся в ней.
То ли звонок сам по себе звучал не громко, то ли толщина двери его сильно приглушала, но снаружи лишь один раз, еле-еле, послышался мелодичный перелив. Квасов, уже не прислушиваясь, нажал на кнопку несколько раз подряд. За дверью никто не реагировал.
- Ну что мы можем сделать? - не столько спрашивал, сколько рассуждал сержант, глядя на своего напарника - Дверь ломать, мы не имеем право, а открыть её... нам никто не открыл.
С этими словами он, скорее интуитивно, чем с какими-то намерениями, нажал вниз дверную ручку и одновременно толкнул её от себя. Дверь сразу же подалась его легкому усилию, при этом послышался характерный скрежет металла и щелчок. Это говорило о том, что раньше, при нажатии на кнопку замка, для его закрытия, язычок не вошёл в соответствующее прямоугольное углубление, и дверь, практически, осталась не запертой.
Милиционеры посмотрели друг другу в глаза.
"Надо указать в протоколе..." - мелькнула мысль у сержанта Квасова.
- Эй, есть кто-нибудь? У вас здесь всё открыто... - сквозь образовавшуюся щель произнёс он в глубину квартиры. Потом снова повторил эту фразу, но уже громче и ещё шире приоткрыл дверь - Есть кто-нибудь дома! - наконец почти крикнул милиционер, прислушиваясь к тишине.
Вдруг, на какое-то мгновение, но очень явственно, то, что люди имевшие дело с оружием не перепутают никогда и не с чем, до их осязания донёсся лёгкий запах пороховых газов.
Сержант застыл всем телом и неподвижным взглядом смотрел в темноту за дверным проемом.
- Стой здесь - сквозь зубы процедил он напарнику и пальцем левой руки указал место, где надо стоять. Затем достал пистолет, передёрнул затвор и переступил порог. Там он сново остановился, достал из кармане фонарик и, шаря белым лучом по полу и стенам, пошёл дальше. Осторожно ступая, словно крадучись, он скрылся в темноте, а напарник остался у дверей, с тревогой прислушиваясь к донносившимся еле уловимым звукам.
Сержант появился неожиданно, с испуганным видом, словно побывал в преисподней.
- Вызывай оперативников, там два трупа - вполголоса, с усилием сдерживая волнения, произнёс он.


****


6 часов, 21минута того же дня.
Пятый километр трассы Шатузол - Риппоир.

- Соловьёв, да включи ты печку! Ноги мёрзнут.
- Ага... Потом Марковский спросит куда бензин дел? По спидометру проехали десять километров а топливо израсходовали на все сто.
- Ну, так что нам всем теперь околеть в этой машине?! Дурдом какой-то... Подняли в три часа ночи, оружие в "зубы", боевые патроны и в чистое поле. Война, что ли началась?
- Хуже. Проверка боевой готовности.
- Да убери ты от меня свой автомат! Прикладом в бок упёрся.
- Это не автомат, это подсумок.
- Значит подсумок убери.
- Куда я его уберу? Он к ремню пристёгнут.
- Да заткнись ты, Мухин. Три часа всё ноешь и ноешь. Надоело. Как будто нам хорошо а тебе одному плохо. Вон, машина с города едет. Иди лучше проверь.
- Ага, на холод вылезать... Вы, вообще, в курсе, что зима на улице?
- Мухин, я что-то непонятно сказал?
- Почему я?
- Товарищ сержант, это приказ!
- Иду уже, иду... Нормальные люди ещё спят... Бандиты спят... Одни менты, как придурки... Ночью, в чистом поле...



За полгода до произошедших событий

Гудвину пришла идея ограбить банк и он, по этому поводу, собрал у себя на даче братву.

[Седой]

Пол не водил дружбы с соседями, но знал, что за старухой ухаживают близкие родственники: дочки, внучки. Он ни разу не видел, чтобы в их квартиру заходили мужчины. В этом году за бабушкой смотрела совсем молоденькая, может даже ещё несовершеннолетняя девочка, постоянно жившая здесь. Взрослые дамы появлялись только иногда.
Обычный носовой платок упал на землю и женщина, сдвинув в сторону плед, которым была укрыта, пыталась дотянуться рукой до упавшей вещи.
Пол, поравнявшись с коляской, поднял платок и положил старухе на колени. Он собирался услышать обычное в таких случаях "спасибо", но женщина вдруг произнесла - "Бог придумал старость, чтобы люди не боялись смерти".
Эта фраза заставила Пола остановиться и он, не придумал ничего лучшего, как задать банальный, может быть даже глупый, по своей сути, вопрос - "В каком смысле?".
- В самом прямом - ответила старуха, поправляя на себе покрывало - Ну, вот, что я потеряю, если умру? Боль? Страдание? Слабоумие? У меня, в этой жизни, уже ничего не осталось, о чём можно сожалеть.
- А что приобретёте? - Пол, сам того не замечая, присел на скамейку.
- Не знаю, да и знать не хочу. Мне главное - от чего я избавлюсь, потому что дальше с этим жить уже невозможно.
- А если вы приобретёте что-то ещё более страшное?
- Ну... это, в любом случае, будет хотя бы что-то новое.
Они оба с какой-то настойчивостью смотрели друг другу в глаза.
- Вы верите в Бога? - тихо спросил Пол.
Женщина, глядя на него сквозь толстые линзы очков, отвечала спокойно и уверенно.
- А что мне остаётся делать? В старости, я думаю, все во что-то верят. И не потому, что боятся небытия, пустоты. Хотя пустоты полюбому не будет, вещество, из которого мы состоим, никуда не исчезнет. А потому, что с высоты прожитых лет нам виден весь пройденный путь. И если задуматься, почему же я дожил до этого времени, то ответы могут появиться самые неожиданные. В своё время я была атеисткой. Тогда к власти пришли большевики, они всенародно объявили - "Бога нет!" Бога нет, а есть торжество разума и величие человека. "Человек, это звучит гордо" - если помните. Теоретически всё верно. Только я так и не видела ни величия человека, ни торжества разума.
- Ну почему же? - робко возразил Пол - А технический прогресс, разве не есть торжество разума?
- Это торжество порока! - грозно проговорила женщина и дальше продолжала более мягким тоном - Судите сами, для чего человек создал автомобили, трактора, самолёты и прочую чудо технику? Потому что сам работать не хотел. Никогда! Таскать, копать, поднимать, носить, стирать, убирать и так далее. Можно сколько угодно говорить о производительности труда, об улучшении условий жизни, но в основе лежит обычная лень. И это началось не сейчас, это было всегда. Человек изобрёл каменный топор и у него появилась свободное время, что в свою очередь принесло новую напасть - скуку. Именно от скуки человек впервые на стене пещеры изобразил рогатую морду. Именно от скуки пошло всё то, что мы теперь называем искусством. И так везде, куда не глянь, в истоке лежит парок. Даже в основе добродетели, если разобраться, лежит всё тот же парок. Вот я делаю добро, потому что я такой хороший. Ничего подобного. Потому что тебе надо стать депутатом, губернатором, президентом. Потому что тебе надо добраться до власти, но не для того, чтобы выполнить свои обещания, а для того чтобы установить свои интересы. Обещания, которые даются людям, невыполнимы в принципе, потому что люди, в большинстве своём, порочны и желание их такие же. Если выполнять их желания, то у власти ты будешь долго. Но государство угробишь окончательно. И наоборот кто сделал что-то полезное для государства, у власти не задержался. В общем - миром правит парок.
- А медицина? - Пол придвинулся ближе к инвалидной коляске - Человечество научились лечить болезни, спасать людей, продлять их жизни. Разве это не достижения?
Но старуха была непоколебима.
- Страх перед болью, смертью, желание дольше прожить. И то, жить с одним условиям - наслаждаться. Страдать человек не хочет. Если кто и страдает, то в надежде на исцеление и, в дальнейшем, на то же наслаждение. Это одна сторона. А другая - исцеляют и спасают далеко не бескорыстно.
- Значит, вы хотите сказать, что Бог создал человека порочным? А как же доброта, любовь, сострадание, бескорыстие?
- Эти качества Бог вложил в людей для баланса. Чтобы человеку жить, а тем более выжить, он должен красть, убивать, обманывать. Любовью сыт не будешь. А технический прогресс, это не цель, это побочный продукт жизнедеятельности человеческих особей.
- А какая же тогда цель?
- Если я когда-нибудь встречу Бога, то задам ему этот вопрос.
- Ну, хорошо. А рай, ад?
- Здесь, я думаю, уже очерёдность: сначала ад, а потом рай. Как в бане - сначала в предбанник, чтобы раздеться, а потом в парилку, мыться.
- А безгрешные? Сразу в рай, конечно?
- Какие безгрешные? Дети что ли? Дети конечно в рай... Может, есть и другое место... Ведь зачем мыться, если не испачкался? Хотя... Что нам известно? Нам известно лишь то, что человек рождается и умирает. Ну, умирает, это, может быть, объяснимо. А вот рождается зачем?
В это время из подъезда выскочила молоденькая девушка с распущенными волосами, в коротком летнем платьице, словно специально демонстрируя такой одеждой свою идеальную фигуру.
- Бабушка, мне надо срочно отлучиться на пятнадцать минут - сказала она.
- Куда это? - поинтересовалась бабушка.
- Алла Синицына хочет купить юбку и попросила меня помочь выбрать. Это в нашем магазине, я быстро. А потом я тебя снова вывезу.
- Вот мне удовольствие прыгать по ступенькам...
И вдруг Пол, неожиданно даже для себя, предложил - "Пятнадцать минут я с ней посижу. Вы можете идти".
- Да... - то ли удивилась, то ли обрадовалась девушка и добавила - Здрасте...
Они какое-то время молча смотрели ей вслед, потом старуха заговорила ровным спокойным голосом.
- Я появилась на свет настолько слабой, что после рождения врач сказал - "Она долго не протянет". Но я выжила... Зачем?
Следующая пауза длилось довольно долго, бабушка продолжала глядеть вслед ушедшей внучке, потом повернула голову в противоположную сторону, уставилась застывшим взглядом на двери подъезда.
- Я родилась в этом доме и была шестой дочерью четы Ивапетовых - Юрия Николаевича и Софьи Михайловны. Меня звали Татьяна Юрьевна Ивапетова.
- Вот в этом доме? - удивился Пол.
- Да, в этом доме - подтвердила женщина - почти сто лет назад. В теперешней вашей квартире, плюс ещё кухня и зал ваших соседей через стенку, располагалась наша детская комната. А там где теперь квартира Муравьевых, находилась большая лоджия. Когда папа там курил, дым, через открытое окно, тянуло в детскую и мама ругалась на него. А в моей теперешней квартире жила горничная. И кто бы тогда мог подумать, что настанут времена, когда хозяйка будет жить в комнате прислуги... Как вам такой расклад? Но дело не в этом. Дело в том, что судьба сыграла со мной злую шутку: от рождения я была, мягко говоря, не очень красива лицом. Надо отметить, что мои родители имели безупречную внешность. Братья, сёстры - писаные красавцы и красавицы. А я... Нет, в смысле физиологии и осанки - никакого изъяна. Во внешности просматривались родительские черты, фигура вполне женственная, но вот лицо... Всё то, что у родителей было утончённо и изысканно, во мне отобразилось грубо и вульгарно. Может быть, в природе существует ген уродства, или какая-то наследственные черта, таящеюся в глубине рода, по непонятным причинам всплывшая наружу и оказавшаяся именно в моём облике? А может быть я чьё-то наказания за чьи-то грехи? Не знаю...
Меня всё время ограждали от правды. Однако чем больше я взрослела, тем отчётливее понимала, что с такой рожей не следует ждать сказочного принца. Хотя, где-то в глубине души, слабым огоньком ещё теплилась надежда, что свершится чудо и меня искренне полюбит какой-нибудь молодой офицер. Я в те годы была без ума от военных. Полюбит не за внешность, а за душевную красоту.
На двадцатилетие сестры Натальи родители устроили пышный банкет. Наш зал занимал нынешние вторую, третью и четвертую квартиры. Это я навскидку, мне ведь до сих пор неизвестно, где и что они там перекроили. Но суть не в этом. Было приглашено много гостей: родственники, знакомые, Наташины подруги. Кузен Балуновский пришёл с друзьями, курсантами военного училища. Столы стояли в одном конце зала, танцевали в другом. Неожиданно у меня на платье оторвалась пуговица на манжете и я, в перерыве между танцами, попросила служанку пришить. Поланья пошла за нитками, а я поднялась к себе, на второй этаж. У меня под окном находилась беседка, обсаженная сиренью. Туда молодые люди зашли отдохнуть. Через открытое окно мне хорошо было слышно, о чём они говорили. Парни обсуждали бал, девушек, в частности Наташу и её подругу Нелли. "Господа, а как вам Татьяна Юрьевна?" - вдруг спросил кто-то. Другой голос ему ответил... Какой-то остряк, почти открытым текстом сказал, что меня можно "иметь" только в темноте и то, закрыв лицо подушкой или завязав подол платья на голове. После этого они дружно рассмеялись.
Старуха замолчала и когда Пол к ней повернулся, то увидел, что она сидела, склонив голову на бок и закрыв глаза. Ему даже на какое-то мгновение показалось, что это говорила не она, что просто в его сознании звучал её голос. Но женщина вдруг глубоко вздохнула, выпрямилась и, тоскливо глядя собеседнику в лицо, жалобно проговорила - "Вы представляете, что значит услышать такое человеку ещё по-детски наивному, с неокрепшей психикой?"
Пол слегка кивнул.
- Я была близка к самоубийству, но не решилась, потому, как на то время была человеком глубоко верующим и по-детски боялась греха. Вот так Бог меня спас... Зачем?
Лютой ненавистью возненавидела я тогда весь этот мир с его порядками, обычаями, укладом. Стала замкнутой, злой, грубой. Возможно, на этой почве, я, в каком-то плане, даже помешалась рассудком. Я хотела всё разрушить, сломать, сжечь, чтобы не осталось камня на камне от этого мира, который хотел меня "иметь" через подушку.
Я вступила в ряды революционеров не из-за идеи. Просто мне глубоко в душу запали слова из песни - "Весь мир насилием мы разрушим...". А с большевиками меня свёл Леонид Скоболецкий, старший сын директора гимназии, в которой я училась.
Я вся отдалась революции и когда свершилась Великая Октябрьская, была в её первых рядах. И на фронт пошла не для защиты идей, а чтобы окончательно добить тот старый мир.
Убивать людей в бою - одно дело. Но мне доставляло огромное удовольствие самой расстреливать пленных белогвардейских офицеров. Я просила командира, чтобы он предоставлял мне такую возможность. Ему казалось, что я из жалости облегчаю приговор, потому что казнили, в основном, через повешенье, берегли патроны. На самом деле, это мне и только мне доставляло наслаждение.
Я направляла наган в это интеллигентное лицо, с правильными чертами, смотрела в эти умные глаза, одновременно медленно нажимая на курок. Звучал выстрел и, сквозь пелену дыма, я успевала заметить, как в стороны разлеталось кровавое месиво мозгов.
Меня прозвали "улыбающаяся смерть" наверно потому, что я улыбалась в это время, хотя, лично я, за собой такого не замечала.
После окончания Гражданская войны, мы вернулись в родной город. И вот тогда стали происходить страшные вещи. Надо сказать, что на то время я уже окончательно приняла коммунистическую идею. В ней не было ничего плохого: справедливость, равенство, братство. Но для построения такого общества, нужно было время и гибкая политика. Но к власти пришли наши оппоненты, которые рассчитывали в кратчайшие сроки достичь поставленных целей, используя жёсткие методы. Как и следовало ожидать, у них ничего не получилось. И тогда, вместо того чтобы сменить направление, они ужесточили политику, физически избавляясь от тех, кто с ней был не согласен.
Скоболецкий предсказывал это.
- Чувствую, пострадаем мы за наше буржуазное происхождение - говорил он, перед тем как пуститься в бега - Тебе легче, тебя не тронут, ты женщина... - сказал он мне напоследок.
Но он сильно ошибся...
Скоболецкого застрелили на станции Гуданово, при попытке вскочить в отходящих поезд. Человека, принимавшего непосредственное участие в создании революционного движения, идейного большевика, до конца преданного делу революции, защищавшего и защитившего её от внешних и внутренних врагов, убили как паршивую собаку. Где справедливость?
Меня арестовали за контрреволюционную деятельность, и тоже приговорили к расстрелу.
Камера смертников, где я оказалась, была переполнена. Люди вели себя по-разному: кто плакал, кто бился в истерике, кто молился, кто молчал, исступлённо глядя в пустоту. Один мужчина, по виду из простых, говорил, глядя мне в лицо и врят ли осознавал, что говорит именно мне - "Я же ничего не взял... Я там оказался случайно... У меня детишки малые... Есть хотят... Они совсем слабенькие...".
Если нет веры в Бога - умирать страшно. Тогда я не верила, но страха у меня не было. Была, скорее, обида.
"Когда-то - думала я - крупный промышленник нашего города Замков, вложил не малые средства в дело революции. Практически на его деньги, у нас в городе, велась агитационная деятельность, покупалось оружие. Миловский, Кранц, Полкин и даже ювелир Славин внесли свою лепту, пожертвовав на борьбу с царским режимом приличные средства. И где теперь эти люди? В лучшем случае - изгнаны, сосланы или в эмиграции. Почему? Почему теперь у власти оказались неизвестно кто? Я о них никогда ничего не слышала. Где они были до революции и после? Почему не встречались на фронтах гражданской? И откуда взялись теперь? Кто их прислал сюда, наделил полномочиями и правом таким образом решать чьи-то судьбы? Слава Богу, Ленин не дожил до этих дней, иначе его бы тоже беспардонно расстреляли. И почему все молчат, почему никто не сопротивляется? Откуда эта слепая покорность?".
Я попросила охранника отвести меня к комиссару Низову, председательствующему тогда в тройке.
- Почему вы меня расстреливаете? - спросила я глядя ему в глаза - Я воевала на южном и восточном фронтах, я ходила в штыковые атаки и сидела в окопах, по уши в грязи под обстрелом пушек генерала Каминского. Я участвовала в штурме Борсоновской крепости, где обосновался атаман Лаврентьев, я удерживала перевал Дымный и гонялась по тайге за бандой Хуторкина... И после этого вы меня расстреливаете?
Я не просила, я спрашивала, и смело смотрела ему в глаза.
У меня не было уверенности, что этот разговор что-то изменит в моей жизни, но и не было предчувствия смерти.
Он спросил фамилию, отыскал моё дело и, раскрыв папку, стал внимательно изучать.
- Почему вы не уехали с семьёй за границу? - наконец спросил он хриплым голосом.
Я ответила несколько уклончиво, я сказала, что ничего не знаю о семье с восемнадцатого года. Все мои близкие родственники, действительно, сразу же после революции, уехали в Стокгольм. Меня они не бросили, меня они просто не нашли.
Рассказ женщины оборвался, она какое-то время задумчиво смотрела вдаль.
- Я не знаю, в чём тут дело - вскоре продолжала она - То ли я обладала способностью взглядом подчинять себе волю людей, то ли Бог действительно есть. Ведь если человек не верит в Бога, это не значит, что Бога нет. В общем - меня перевели в другую камеру, заменив расстрел ссылкой.
Я покорно подчинялась всем перипетиям судьбы и смиренно сносила тяготы, выпавшие на мою долю. Но по дороге со мной произошёл ещё один случай. Наш вагон заполнили самой разнообразной публикой - политически ненадёжными элементами, бывшими эксплуататорскими классами и несколько человек уголовников. Последние вели себя нагло, потому что находились в привычной для себя обстановке, были люди физически крепкие и выносливые.
Нас кормили плохо, и однажды, верзила уголовник бесцеремонно отобрал у меня даже эту скудную пайку. Я стала возмущаться, он начал меня бить. И всё бы ничего, я бы выдержала эти побои, но он, в приступе злобы, мягко говоря, неприлично высказался о моём лице...
Во мне взорвалось что-то дикое, бешенное, неуправляемое и вогнало в тупое беспамятство. Я, какое-то время, не контролировала себя, а когда опомнилась, увидела вокруг испуганные, молчаливые лица. Оказывается - я зубами вцепилась в горло своему обидчику и перегрызла сонную артерию.
Моё лицо было в крови. Кровь текла по бороде, шее, капала на грудь. Мой вид, наверное, был ужасный, потому как одинаково нагнал страха на всю эту разношёрстную толпу.
Комендант поезда провёл расследование и, уходя, обронил фразу - "В Жилинске высажу эту ведьму к чёртовой матери. Пусть местный отдел с ней разбирается".
План побега созрел внезапно. По сути это даже не было планом: однажды под вечер, наблюдая как охранник с грохотом закрывал тяжёлые двери вагона, я подошла к ещё открытому проёму и поставила ногу на нижний желобок. Красноармеец удивлённо смотрел на меня с той стороны, а я на него - с этой.
- Задвигай засов и уходи - не громко сказала я, пристально глядя ему в глаза.
Он так и сделал. Только засов не вошёл в петлю.
Оказавшись снаружи, я уже закрыла двери как положено.
В тюрьме человек мечтает о свободе. Но если на свободе свирепствует голод - то лучше уж тюрьма.
У меня не было цели. Ноги шли, куда глядели глаза. Весь смысл жизни сводился к одному - что бы сегодня съесть. Я опустилась до того, что могла убить за еду, но это не спасало: еды ни у кого не было, убивать не было смысла, и люди сами умирали с голоду. Везде свирепствовали разруха и смерть. Иной раз за день пути я не встречала живой души. Мне приходилось питаться мертвечиной, не брезговала и человечиной.
Однажды я наткнулась на военное подразделение, стоящее лагерем вдоль реки. Хозяйственный обоз находился на опушке леса и охранялся часовым. Ночью я подкралась и ударила его палкой по голове. Не знаю - убила, нет... Я думаю - нет. Забрала винтовку и патроны.
Зимовать собиралась, забравшись далеко в лес, соорудив берлогу в густой чаще и настреляв немного дичи. Но патронов у меня осталось мало.
Однажды, по дороге на пристань, наткнулась на автомобиль. Водитель, подняв капот, копался в моторе, а две хорошо одетые женщины стояли рядом. Я их ограбила: забрала деньги, украшения и кое-что из одежды. У мужчины был револьвер. Но он для охоты не годился. Всё-таки мне нужны были винтовочные патроны.
Чтобы боле-менее безопасно сбыть награбленное - серебряные серьги и кольцо - следовало отъехать от этого места подальше.
Ночью я забралась в товарный вагон, улеглась на какие-то тюки и под стук колёс уснула. Сон был настолько крепкий, что я не слышала, когда поезд остановился, не знала, сколько прошло времени в пути, и тем более не имела понятия где, в каком городе или станции нахожусь. К тому же, я настолько замёрзла, что меня буквально всю колотило. Я вылезла из вагона и направилась к ближайшему зданию. Это был здешний вокзал. Внутри топилась буржуйка и несколько человек сидели подле. Увидев меня трясущуюся, они подвинулись, освободив место у огня. Я села на деревянный ящик, прислонилась к колонне и, отогревшись, сначала сладко задремала, а потом снова уснула.
Мне приснилось, но тогда я думала, что всё происходит наяву, будто от печки исходит настолько сильный жар, что вблизи невозможно находиться. Я вся зашлась от тепла, облилась потом, но не слушались меня ноги, чтобы уйти, и руки, чтобы расстегнуть одежду. А пламя в топке всё пышет жаром, рвётся наружу через слегка прикрытые дверки и тянет ко мне свои бледно-жёлтые языки...
В общем - я не помню, как меня отвезли в больницу незнакомого города Зижень.
По-видимому, дела мои были плохи, потому что когда я очнулась, это вызвало удивление у медицинского персонала. Врач с круглыми очками на носу, осмотрев меня, спросил - "Тебя, как зовут, баба?" Я, недолго думая, ответила - "Вера Черпакова".
Во время моих скитаний, как-то пришлось проходить через погорелую деревню. Недалеко от дороги, в поросшей лозой неглубокой канаве, обнаружила полуразложившийся женский труп. Рядом были разбросаны личные вещи покойной. Барахло, ничего ценного. Я подняла клочок бумаги, синий от потёкших чернил. Может письмо, может какой-то документ. Более-менее хорошо сохранились лишь имя и фамилия - Вера Черпакова. Вот оно-то как раз и вспомнилось.
- Не знаю, Вера Черпакова, верующий ли ты человек, но я, на твоём месте, пошёл бы в церковь и поставил свечку. Если Бог есть, то он тебя любит - добавил врач.
Из больницы я вышла стриженной, слабой и нищей. Ни денег, ни украшений. Как пришли, так и ушли. Возвращаться в лес не могла, по причине слабости, да и не с чем. Идти было некуда, да и не хотелось. Я снова вернулась в больницу и попросилась, чтобы меня взяли на какую-нибудь работу. Мне предложили ухаживать за больными, потому как смотреть тифозных желающих находилось мало.
Так и осталось я при больнице. Поначалу жила в подсобке, потом выделили комнатушку в ближайшем деревянном доме с окном в сад. Я взяла себе новое имя, фамилию, придумала отчество - Ивановна. Сочинила легенду о разорённой, сгоревшей деревне Ивановке, каких по всей России была тьма-тьмущая, о голодной смерти её жителей, о себе, чудом выжившей и скитавшейся по земле. Мне поверили потому что, таких как я, на то время, было очень много.
С новой фамилией наступила новая жизнь. Времена изменились и Вера Черпакова, женщина по натуре тихая, спокойная, не притязательная, не привлекательная, исполнительная, послушная, не камфликтная, очень хорошо вписалась в эту жизнь.
Я работала, получала какое-то жалование, у меня было где жить, меня никто не трогал. Тот старый мир, который я разрушила, точнее - разрушился с моей помощью, исчез окончательно. И хотя на его месте появилось что-то ещё более страшное и уродливое, я об этом не жалела. Правда искренне не понимала, почему так получилось? Ведь всё задумывалось совсем по-другому. Цели были благородные, перспектива ясная. Фабрики рабочим, земля крестьянам. Долой эксплуататоров, вся власть советам. Всё правильно и справедливо. Тогда зачем столько крови? Зачем этот страх, порождающий ложь, обман и подлость? Да, без сомнения были такие, кто мешал новой власти, кто занимался вредительством. Но нельзя же всем сносить головы не разобравшись, по обычному доносу, без суда и следствия. Ну, ладно мы, буржуазия. У них против нас какая-то врождённая злоба. Ну, может и было за что. Так ведь сами своих убивали. Рабочий - рабочего, крестьянин - крестьянина, брат - брата. Навешивали ярлык - "Враг народа" и пулю в лоб. Здесь перегиб уже даже слишком очевиден. Впрочем, я поняла одну истину - если ты беден, не грамотен и глуп, то можно спокойно и неплохо жить. Я по всем параметрам подходила под эти определения. У меня не было ничего такого, чему кто-то мог бы позавидовать, и я старалась придерживаться этих критериев: прикидывалась, что не умею читать, писать, не понимаю пламенных речей. Дошло до абсурда - у меня был красивый каллиграфический подчерк, в своё время я прочла всего Пушкина, Толстого и Достоевского, но, чтобы не выделяться, пошла в вечернюю школу учиться читать и писать.
С началом Великой Отечественной я попросилась на фронт. Скажу честно - не из-за желания защищать Родину, хотя почему-то была твёрдо уверена, что и на этот раз немец Россию не возьмёт. Всё из-за банального страха перед голодом. Я думаю, что у людей переживших голод, этот страх пожизненно въедается в память и влияет на их поступки. "На фронте, хотя бы, кормить будут" - решила я.
Как и следовало ожидать, меня определили в военный госпиталь.
Войну я только слышала, потому что всегда находилась в прифронтовой полосе, куда доносились лишь звуки канонады. А видела я, в основном, только её последствия: кровь, страдания, смерть. Всё это проходило через мои руки. Я настолько привыкла к этим явлениям, что смотрела на всё с полным равнодушьем. Мной в одинаковой степени воспринимался запах цветов, испражнений и гниющего мяса. У меня не было разницы в ощущениях от прикосновения к живому человеку или холодному трупу. Но вот однажды, где-то уже под конец войны, к нам попал майор Смирнов. Ему миной оторвало правую ногу и всё его мужское достоинство. Как он убивался по этому поводу: плакал навзрыд, без стеснения, словно малое дитё. А тут ещё медсёстры и санитарки попались как на подбор - молодые, смазливые, фигуристые. Когда они ходили между коек, солдатики приподнимались и провожали их взглядами. А майор в это время захлёбывался слезами.
Чтобы не травмировать его психику, я всегда старалась находиться рядом, потому что моя внешность даже у здоровых мужиков не вызывала плотских желаний.
Майор ко мне привык и даже стал откровенничать. Это, говорит, меня Бог наказал за то, что обрюхатил когда-то Маню Свистунову, а замуж не взял.
Я его всячески успокаивала, перед сном как ребёнку, напевала колыбельную и он засыпал. Это как-то даже вошло в мои обязанности: иной раз прибежит дежурная и зовёт - "Иди, Вера, успокаивай своего, опять разошёлся".
Перед выпиской он мне говорит, мол, поехали со мной, пропаду я без тебя. Я подумала, а ведь и правда пропадёт.
В городе под названием Рощин нам выделили квартирку в двухэтажном кирпичном доме. Майору подыскали должность, дали хорошую пенсию. Казалось бы, живи да радуйся. Но напала на майора другая напасть: стал он напиваться до безумия. В пьяном угаре бросался на людей. И никто кроме меня не мог с ним совладать, никого он не слушал. А я ничего такого не делала, просто становилась у него на пути и молча смотрела в глаза. И он, не в силах освободиться от этого взгляда, ронял нож или топор, затихал, словно смертельно раненый зверь, успокаивался.
Ко мне потом стали прибегать люди, мол, твой опять пивнушку громит. Я брала у соседей тачку, потому как не на себе же его тащить, и за ним.
Я старалась быть рядом, не отпускать его от себя. Но не будешь же целыми днями с ним носиться. А как только отлучусь, он тут же за двери. Напиться для него проблемы не существовало - инвалид, грудь в органах, любой бесплатно угостит. Но справлялась как-то, и жили не хуже других. Только однажды появилась у нас на пороге женщина. Худая, высокая, со строгим взглядом. Майор увидел её, тихо произнёс - "Зина" и уронил костыли.
Это была его жена. Отыскала, приехала и забрала, потому как имела на него все права. А я ему кто? Ни с какой стороны никто. Нянька. А у неё, как потом оказалось, ещё трое детей от него.
Осталась я снова одна. Только через два месяца на пороге появляется эта Зина и, не здороваясь, произносит два слова - "Зовёт тебя".
Когда я к нему приехала, он уже лежал присмерти. Я взяла его руку, молча стала гладить. Он закрыл глаза, уснул и тихо умер.
После смерти майора накатила на меня страшная тоска, что никому я в этом мире не нужна. Был один человек, который, хотя бы таким образом, нуждался во мне и того не стало. И потянуло меня домой, на родину.
Вернулась я в Шатузол и, к своему удивлению, обнаружила, что дом-то мой стоит целый и невредимый. И стало мне от этого радостно на душе, хотя и жили в нём чужие люди.
Старуха вдруг подняла руку и полусогнутым пальцем указала перед собой.
- Вон там, за липам, когда-то находилась наша конюшня - продолжала она - А когда я приехала из Рощина, в ней располагалась спичечная фабрика. Чтобы быть поближе к дому, я устроилась туда на работу.
Окно моего рабочего места выходило на эту сторону. Я изучила всех жильцов, и, приблизительно, знала, кто, где живёт. Полная седая в дама, часто выглядывала из окна комнаты брата Максима. Семья директора магазина занимали комнаты сестёр Ольги и Евгении. Но мне почему-то запомнилась супружеская пара, жившая в подъезде, сделанном из внутренней угловой лестницы, которая вела когда-то из гостиной на второй этаж. У мужчины, лет этак под сорок пять, была молодая и очень красивая жена. Круглолицая брюнетка, с розовыми щечками, большими карими глазами, пышными вьющимися волосами. А фигурка - загляденье. По тому, как супруг возле неё суетился, можно было понять, как сильно он её любит. Да и как не любить такую красоту? И вдруг, у меня в голове появилась мысль - "А не попробовать ли мне устроиться к ним прислугой?".
Подкараулив хозяев у подъезда, я у них об этом так и спросила.
- А почему бы и нет? - сразу согласилась девушка - По-моему, тебе по штату положено иметь домработницу. Можно даже и с проживанием. Площадь позволяет, места много - три большие комнаты и чулан.
- Чулан под лестницей? - спросила я.
- Да. Откуда Вы знаете?
Я нисколько не соврала, когда ответила, что раньше здесь бывала. В детстве, когда мы с сестрами играли в прятки, я залезала в этот чулан. Все знали, что я нахожусь там, но нарочно ходили возле дверей и громко спрашивали - "Где же Таня? Где же Таня?". А я думала, что они и правда не могут меня найти. Сидела тихо, не вылезала, да иногда и засыпала там.
Фамилия хозяина квартиры была Пехотин. Он занимал высокий пост в Центральном Комитете Коммунистической Партии. Но, не смотря на это и солидный возраст, дома, с женой, вел себя как ребёнок. Улыбка не сходила с его лица, так и бросался шутками. То за бок супругу ущипнёт, то в щёку поцелует. Та же, наоборот, вся серьёзная, взгляд строгий. Только и осаждала мужа, мол, перестань, ведёшь себя как ребёнок. Я не знала как там у него на работе, но в быту он был человек добродушный, сердобольный, приятный. И как-то я, ни на что не рассчитывая, ни на что не надеясь, сама про себя подумала - вот бы мне такого мужа...
Старуха долго молчала, потом медленно облизала губы и продолжала.
- Через две недели жена сбежала от него с любовником.
Гордей Фёдорович затосковал, помрачнел, стал выпивать. Не так, конечно, как майор, но, тем не менее, довольно сильно, если брать во внимание, что раньше употреблял только по праздникам.
Я ничего не предпринимала для нашего сближения, я даже не думала об этом. Я даже хотела уйти, но он попросил остаться. "Сдохну от тоски. Окончательно свихнусь".
Где-то вскоре после этого обнаружили у меня болезнь - злокачественную опухоль. Предложили операцию, я согласилась.
На всё, про всё ушло около двух месяцев.
И вот, помню как сейчас, пришла в себя после наркоза, лежу на койке и чувствую в себе какую-то странную лёгкость, будто бы вырезал из меня какой-то орган, большой и тяжёлый. Или словно не под операцией была, а сходила в хорошую баню, где так пропарилась, что вся грязь сошла не только с тела, но и из души.
И вот в это время двери палаты открылись, и зашёл Гордей Фёдорович в белом халате, с цветами и полной авоськой продуктов. Я уже думала, что он забыл про меня и даже возвращаться не собиралась.
От увиденного у меня слёзы градом, дыхание перехватило и я, сама того не желая, заплакала навзрыд, как тот майор, хотя до этого, с тех пор как ушла из дома, никогда не проронила даже слезинки.
Вот, практически, с этой встречи у нас всё и началось. Как вы говорите - и любовь, и доброта, и сострадания. Я не знаю, что со мной случилось, но после операции меня будто подменили, словно вместе с опухолью удалили всё отрицательное: грязь, черноту, злобу.
Я родила ему троих дочерей, мы успели их вырастить, выучить, отправить на свой хлеб. Дождались внуков. Вот такая жизнь: половина - чёрная полоса, половина - светлая. Зачем? Неужели всё случайно? Сколько смертей я видела, сколько раз могла умереть? И не одна я тогда находилась на последнем издыхании. Большинство-то, "и сдохли". А я выжила... Зачем? Может теперь от того и век такой длинный, что уравновешивалось плохое и хорошее? А может, моя такая жизнь кому-то нужна?
Я поверила в Бога, хотя, конечно, и скрывала это, потому как по работе - вступила в партию. Я даже одно время преподавала в Высшей Партийной школе. В моей душе одно другому не мешало, но, всё-таки, если говорить откровенно, где-то в глубине души, предпочтение, всё же, отдавала вере.
- Скажите - Пол сглотнул собравшуюся во рту слюну - а расстрелянные белогвардейцы вам не снятся?
- Вы, наверно, хотите узнать - раскаиваюсь ли я в содеянном? - в свою очередь спросила Ивапетова, подумала и ответила - Да... Теперь - да. Особенно последнее время. Ведь те люди, которых я убила, были не виновны в том, что я родилась некрасивой. Но чувство мести, сидевшее во мне тогда, не оставило шансов раскаянью. Понимаете, месть и раскаяние, это совершенно противоположные берега. Да и время было такое: вихрь, сильнейший круговорот событий. Война, революция... Всех увлекла эта необузданная сила. Смерть от холода, голода, пули, болезни, были настолько привычны, что на неё никто не обращал внимания. Какое уж там раскаяние? Только меня теперь не покидает одна мысль - если бы я тогда не грешила, то потом бы, и не выжила. Мне почему-то кажется, что только грешники совсем не бояться смерти. Они даже ищут её, словно торопятся в ад, чтобы быстрее отстрадать, отмучиться. Но они живут. Жизнь для них продолжается, как бы в наказание им же. Я уже давно приготовилась к смерти и ходила по краю. Но кто-то решил - рано... А может всем нам судьбой предназначено что-то совершить в этой жизни? Плохое или хорошее. Совершить поступок, действие, или, всего лишь, произнести кому-то, какое-то слово? И живём до тех пор, покуда не совершим, не скажем...
Внучка появилась неожиданно.
- Ну, вот и я - сказала она.
Наверно она отсутствовала дольше заявленного времени, потому что, немного погодя, коротко и невнятно добавила - "Извините...".
Пол поднялся и, глядя на старуху, произнёс - "Я рад, что у вас всё хорошо".
И вдруг ему показалось, что взгляд женщины от этого стал безумен, почти как у Ирины..
- У тебя тоже будет всё хорошо. Я видела тебя - ты улыбаешься, значит у тебя всё хорошо - сказала она.
- Где вы меня видели? - насторожился Пол.
- В будущем - коротко ответила женщина.
- Вы видите будущее?
- Да. Я вижу сны, и некоторые, особенно в последнее время, сбываются. Значит, я вижу будущее. А что тут удивительного? Жизнь, это как книга. А настоящее, это то место, где мы её читаем. Но иногда, по каким-то причинам, во сне или как-то по-другому, нам позволяется пролистать пару страниц вперёд и прочесть пару строк. Там, в будущем, ты отпустишь бороду.
- Ааа... - протянул Пол, глубоко вздохнул и, задумчиво глядя в сторону, обречённо произнёс - Тот, с бородой... конечно... у него будет всё хорошо - вдруг он резко повернул голову к женщине - А тот, с бородой, вам ничего не предлогал, ничего не обещал?
- Нет - ответила женщина - только сидел, смотрел и улыбался.
Внучка в это время направила коляску к дверям подъезда. Вдруг девушка повернула к Полу голову и, крутанув указательным пальцем себе у виска, вполголоса, так чтобы не услышала бабушка, произнесла - "Не обращайте внимание. Что вы хотите - девяносто восемь лет".
Пол, соглашаясь, слегка кивнул, повернулся и пошёл в магазин. Но вдруг он вспомнил, что времени прошло значительно больше, чем положено и почти бегом вернулся домой.
С Ириной было всё в порядке.
Рассказ соседки впечатлил Пола, но мысли у него пошли какие-то свои.
"Вот душа - думал он - что такое душа? Как она появляется у человека? Ведь при рождении человек не осознает её. Она, наверно, есть, но похожа на чистый лист и с возрастом заполняется какой-то сутью, которую можно обозначить как грех и добродетель. Религия требует осознания греха и покаяния. А если грешник не виновен в своём грехе, если его, под страхом смерти вынудили совершить подлый поступок или в жизни так сложились обстоятельства? Суть дьявола, хотя Качай и отрицает это, состоит в искушения. Жадность, зависть, тщеславие и желание вкусить запретный плод, который ещё почему-то и сладок. Но откуда взялся запретный плод? Зачем он нужен? Кто его создал? А не стоят ли за этими пороками фундаментальные жизненные принципы? Потребность в питании порождает страх перед голодом. Запастись впрок всем жизненно необходимым, не является пороком. Так разве можно осуждать человека за эту, пусть иногда и излишне обострённую черту? Ведь трудолюбие, понятие вознесённое до идолопоклонства, есть не что иное, как та же жадность. Жадность к деньгам, материальным ценностям. Зависть - оттуда же, а на запретом плоде основывается продолжение рода человеческого. Может быть, грех, есть последняя крайность этих понятий, а противоположность им, то есть добродетель, не что иное, как защитный барьер от этих крайностей? Но тогда, действительно, первоисточник человеческой сущности - парок. К примеру - я. Моя добродетель, а уход за душевнобольным человеком, надлежащий уход, чего там уже скромничать, бескорыстный, началась далеко не из благородных поступков. До этого были подлость, трусость, зависеть. Не было бы одного, не было бы и другого. Плохое и хорошее соединено меж собой и зависимы друг от друга. Но если душа формируется в процессе жизни, то к концу, она должна являть собой, если не совершенство, то, по крайней мере, какую-то, в той или иной степени, идеальную сущность. В жизни, и довольно часто, наблюдается обратное. Что такое слабоумие под названием старческий маразм? Это деградирующая душа или физиологический процесс: клеткам мозга не хватает кислорода, от сужения кровеносных сосудов, название чему - склероз. В чем же божественность души, если она полностью, или, в лучшем случае - на половину, зависит от состояния материала, в котором обитает? Если в основании мира лежит парок то его, логически рассуждая, следует уравновесить благодетелью. Может быть, человеческая душа и предназначена для того, чтобы переработать парок и создать эту благодетель, для уравновешивания. Тогда, в начале было не просто слово, а матерное слово. Ну а в конце, возможно, ещё при жизни человека, душа начинает отделяется от порочной плоти и трансформируется во что-то иное, оставляя за ненадобностью физическое тело. Так человек и доживает - душа частью на небесах, частью на грешной земле. И вся ненормальность и странность людей в преклонном возрасте, заключается в том, что они, хотя может и не все, видят ещё какой-то другой мир, чего не видит и не должен видеть нормальный человек.
Пол вдруг поймал себя на том, что в его голове возникли мысли, не понятные ему же.
"Только этого ещё не хватало - подумал он и, чтобы отвлечься, взялся за приготовление пищи. Однако, набирая воду в кастрюлю, вдруг снова задумался - Надо будет узнать - философские мысли, это признак шизофрении или паранойи?"