Игра (интерактивный роман) Опции

[Jackal]

Добро пожаловать в интерактивный роман «Игра». Здесь читатели сами влияют на развитие сюжета, сами предлагают новые идеи, определяют сюжетные повороты и твисты. Сами вводят новых персонажей и сами их «выводят». Автор только записывает все в красивой литературной форме, но книжку пишем мы вместе. Присоединяйтесь!


Как это работает?

Первое, что нужно знать читателю/автору – это синопсис.

Итак: Ведущий Игры – глава могущественного преступного синдиката, организовывает невиданную доселе Игру, в которой единственный приз – собственная жизнь. Двум сотням участников, разделенных попарно по принципу мужчина-женщина, предстоит пройти через смертельные испытания, чтобы дойти до финала и выиграть.

Вот, собственно, и все.

Что будет дальше? Никому неизвестно. В том числе и самому автору. Так давайте же узнаем вместе!

Как это работает? Все довольно просто.

Автор (ваш покорный слуга) в первой главе задает тему произведения, сеттинг и вводит некоторых ключевых персонажей. Далее, по ходу развития повествования, читатели активно включаются в работу, предлагая свои варианты развития сюжета, сюжетные твисты, а так же своих персонажей. Персонажи могут быть любыми. Хотите засунуть себя в текст? Пожалуйста. Но будьте готовы стать литературным консультантом, к помощи которого автор будет прибегать время от времени. Хотите засунуть любимого босса? Нет проблем. И в босса тоже засунем.
Дайте волю своей фантазии. Игра длинная, испытаний много. Скажите мне, какими будут эти испытания? Как герои будут из них выкручиваться? Кто кого убьет? Кто кого полюбит? Раскроем персонажей флэшбеками, интересными историями из жизни. У меня их не так много – предложите свои. Отдадим их персонажу и увековечим в тексте.

Свои предложения можно присылать автору в личку (если соавтор пожелает сохранить инкогнито), можно озвучивать в общем обсуждении, можно писать автору бумажные письма мелким почерком. В последнем случае следует делать поправку на скорость работы почтовых служб, так как автор постоянно не проживает в России.

Самые удачные, логичные, интересные или просто забавные идеи/твисты/флэшбеки/персонажи будут вплетены в повествование. Если это плохо – что ж, плохим идеям место в мусорке, а новые идеи рождаются за секунду.

И последнее: дабы у нас не получился монстр Франкенштейна, даже хорошие идеи далеко не гарантировано попадут в текст. Окончательное решение все-таки за мной, тут без обид.

[Jackal]

И Г Р А

Глава 1 - Страх

Страх - это страсть воистину поразительная, и врачи говорят, что нет другой, которая выбивала бы наш рассудок из положенной ему колеи в большей мере, чем эта.
М. Монтень


БАРАК ДЛЯ МУЖЧИН – КАМЕРА #8 – НОЧЬ ПЕРЕД ИГРОЙ

Холодно.
Длинные ряды клеток тянутся во все стороны, разделенные узкими коридорами, по которым время от времени проходят люди в черных масках и мантиях. Похоже, это наши тюремщики, хотя я не уверен. Они молчат, ни на что не реагируют. Несколько раз посылал их по матери – никакого эффекта. Одно правило: нельзя шуметь. Шумных быстро успокаивают дубинками.
- Парень… Пс-с, парень…
Каждая клетка – решетчатый куб три на три метра. Железные прутья в палец толщиной, ржавый ноздреватый металл поблескивает медью в свете тусклых ламп под потолком. Пол бетонный и замшелый, насквозь провонял сыростью и мочой. В одном углу соломенный тюфяк, в другом дырка в полу для отправления естественных надобностей – вот и вся меблировка.
- Слышишь меня? Парень…
Барак кажется бесконечным, не знаю, сколько здесь коридоров. Клетки-камеры сливаются одна с другой, и очень скоро начинает казаться, что все вокруг состоит из железных прутьев. Железных прутьев и людей в белых пижамах за ними.
Я очнулся часа три назад, не знаю точно, с меня сняли часы и все остальное. Итог наблюдений таков: в каждой камере по одному человеку, мужчина, одет в белую робу, возраст и цвет кожи значения ни имеют. Женщин я не видел.
- Вот же человек… Совсем от страха одурел.
Кто-то бесцельно меряет шагами свои девять квадратных метров. Кто-то, прижавшись к решетке камеры, перешептывается с соседом. Кто-то тихо поскуливает, забившись в угол. Некоторые лежат без чувств на тюфяках, точь-в-точь как я три часа назад. Это новенькие – тюремщики заносят их в камеры на носилках и сбрасывают на землю, словно мешки с картошкой.
Чем они меня вырубили… Клофелин? Хлороформ? Диэтиловый эфир?
Как же болит голова. Все тело ломит, словно его не несли, а кантовали по бетону ногами…
- Ты что, оглох, белобрысый? Эй, я тебе говорю…
- А… что? – вздрагиваю, оборачиваюсь.
Сморщенный сухой дядька под пятьдесят, почти совсем лысый, только по бокам головы летящий белесый пушок. Мой сосед по камере справа… или слева… черт его разберет, где здесь лево, а где право.
- Ну, наконец-то! Очнулся! Тебя что, еще не отпустило?
Тупо таращусь на мужика. Да, наверное, еще не отпустило.
- Кто вы?
Мужик довольно крякает:
- Товарищ по несчастью. Можно на ты.
Почему-то мне кажется, что он мне вовсе не товарищ. Что он один из тех, подсадной, ненастоящий.
- Не хотел трогать тебя сразу, первые несколько часов люди здесь, как зомби.
Жилистая рука с раскрытой ладонью вытягивается сквозь прутья решетки, однако я не пожимаю ее. Просто смотрю. Несколько секунд рука висит в воздухе, потом затягивается обратно, точно змея-альбинос.
- Понимаю, - улыбается мужик. – Физические контакты запрещены. Поэтому они рассадили нас по одиночкам. Чтоб мы не поубивали друг дружку… раньше времени.
Я стою посреди камеры, жестоко вырванный из собственных мыслей, бешеным локомотивом проносящихся через голову, и понимаю, что именно они удерживали меня от сваливания в плоских штопор паники последние пару часов. Теперь же, когда локомотив почти остановлен, я чувствую цепкие холодные пальцы ужаса, заползающие мне под робу.
- Во-от, - довольно тянет мужик. – Теперь вижу, приходишь в себя. Чувствуешь?
- Что?
- Терпкий привкус на языке. Это адреналин. Чувствуешь страх? Подожди, скоро он захватит целиком, и тогда будешь как один из этих, - он указывает на одного из скулящих мужиков в клетке через коридор. – Жалкое зрелище.
А ведь он прав. Я чувствую.
- Влад, - представляется мужик. – Хотел бы продолжить - Дракула, но увы, всего лишь Шпрутов.
- Лев, - отвечаю, и ответное бонмо приходит само собой: - Хотел бы сказать, что настоящий, но…
Влад разражается лающим хохотом, зажимает ладонями рот, опасливо озираясь. Тюремщиков поблизости нет.
- Откуда, Лев?
- Из Ростова… Ростов-на-Дону.
- Южная столица, - Влад мечтательно закатывает глаза. – Бывал. Москва.
Продолжать стоять посреди камеры нет смысла, локомотив мыслей полностью остановлен. Присаживаюсь на тюфяк и вытягиваю ноги, морщась от боли.
- Колени? – интересуется Влад. – Береги их. Они тебе скоро понадобятся.
Иррациональное чувство, что он подсадной, снова накатывает. Видимо, это читается у меня на лице, потому что Влад говорит:
- Откуда я все знаю? Что ж, я залез по самые ноздри в это говно, друг мой, сделал два расследования для «Инсайдера» и готовил третье, когда они меня взяли. Поэтому я здесь.
- Кто они? – в голосе проскакивает истеричная нотка. Я вдруг понимаю, что ничего не понимаю. – Что это за место?
На задворках сознания я знаю ответ. Но даже мысленно не хочу озвучивать.
- Устроители Игры, конечно. А ты еще не понял? Мы: ты, я, все эти ребята, - он обводит широким жестом барак, - на Игре. И ты – один из участников. Кстати, поздравляю.
Игра…
Вот теперь я чувствую. Терпкий, с металлическим привкусом, он растекается от корня языка до самого кончика и вверх по небу, по щекам, перебегает на затылок и мурашками осыпается вниз по хребту… Адреналин. Страх. Страх.
Шепчу:
- Не может быть. Игра – выдумка. Байка.
- Три расследования в «Инсайдере», анонимки с угрозами жене и детям, убийство двух корреспондентов за последние два месяца. Это то, с чем я столкнулся лично. Байка? Нет, мой друг, это не байка. Ты на Игре. Смирись с этой мыслью как можно скорее, иначе свихнешься. Крыша тю-тю, понимаешь, о чем я? – взгляд Влада затуманивается. - Я знал, что этим кончится… шоколадная Людмила шлет привет.
- Какая Людмила?
- Это так, присказка. Никаких Людмил здесь нет, всех женщин держат в отдельном бараке.
- Женщин?
- Ну да. В Игре, как и в жизни, всегда должна быть напарница, разве нет? Моя жена этого бы не одобрила, но… - Влад издает горький смешок, - супружеская верность – меньшая из моих проблем сейчас.
Различают пять стадий принятия: отрицание, гнев, торг, депрессия, принятие. И я уже на первой. Это шутка, розыгрыш. «Скрытая камера» с Валдисом Пельшем. Надеюсь, друзья от души посмеются над моей перекошенной рожей.
- Тебе повезло, - продолжает Влад. – Завезли с последней партией. Я здесь почти неделю. Никогда не думал, что после недели в каменном мешке лучше секса может быть целая куча вещей? Мочалка и горячая ванна, как самый простой пример. Вон тот парень, что скулит в углу – он здесь почти две. Поэтому и говорю: тебе повезло – недолго осталось ждать. Чем занимался?
Мне не нравится, как он говорит «занимался». Как будто я уже умер.
Пытаюсь собрать мысли в кучу.
- Э-э… я журналист.
- Коллега, значит! – оживляется Влад. – Что писал?
Опять прошедшее время. Словно я больше никогда не напишу ни строчки.
- Последнее – статья о войне синдиката «Красная Роза» и клана Белковских за раздел сфер влияния в прошлом году…
- Можешь дальше не продолжать, - обрывает Влад. На лице самодовольство ученого, только что решившего задачу тысячелетия. – Все понятно. Ты ведь знаешь, кто возглавляет «Красную Розу»?
- Онорио Круус, но это псевдоним или кличка. Настоящее имя – ну, есть версии…
- Аскольд Вячеславович Онорин. Отец русский, мать филиппинка.
- Еще одна версия…
- Два расследования в «Инсайдере» и черновик третьего в камине, - снова перебивает Влад. – Я знаю, о чем говорю. А вот чего не знаешь ты: Онорио Круус здесь всем заправляет. Раз в год собирает две сотни несчастных мужчин и женщин и устраивает самую жестокую Игру со времен древнего Рима.
Из ротовой полости словно откачали всю влагу.
- Не может быть…
Влад сладко жмурится, по лицу расплывается улыбка мартовского кота:
- Погоди, скоро сам все увидишь. Поговаривают, что завтра начнется распределение. Недолго осталось…
Последняя фраза окончательно вгоняет в ступор.
Я больше не хочу ни о чем говорить. Прислоняюсь спиной к прутьям решетки, свешиваю голову на грудь. Локомотив мыслей снова начинает свой разбег, но это уже не поможет. Страх охватил меня целиком. Я смотрю на свои руки, сцепленные между собой – белые и костлявые. Руки покойника.

БАРАК ДЛЯ ЖЕНЩИН – КАМЕРА #12 – НОЧЬ ПЕРЕД ИГРОЙ

- Они соединяют тебя с ним цепью, и дальше только вдвоем. Представляете вообще?
Маша самая пышная. И самая говорливая. Она рассказывает одну и ту же историю каждый день, и все ее слушают. Особенно новенькие. Маша все обо всем знает.
Сейчас ее слушают, по меньшей мере, из шести ближайших камер.
- Все время вдвоем. И на три шага не отойдешь, цепь всего метр длиной. И так до самого конца.
- И что, в туалет тоже перед ним ходить? – с ужасом шепчет Соня, смазливая блондинка лет двадцати. Ее принесли в барак прошлым утром и Машины россказни ей в новинку.
- Все! – округляет глаза Маша. – Все, абсолютно!
Солома в тюфяке настолько прохудилась, что Ева, лежа на спине, чувствует лопатками каждую выемку в каменном полу. Пышные каштановые волосы разметало по мешковине тюфяка. Она слушает Машу вполуха, покусывая тонкую соломинку.
- Твою душу мать… - ругается чей-то хриплый голос.
- Я слышала, никаких правил нет вообще, - говорит Аза. – Ну, то есть, вы понимаете…
У Азы одна тема на уме – сексуальное насилие. Эту тему она готова мусолить часами. Ева давно бы заткнула ей рот, но камера Азы через коридор – не дотянешься.
И все же слушать это противно.
- Не понимаю… - задушено шепчет Соня. – Что ты имеешь…
- Что он может взять тебя силой, - обрывает Аза. – Прямо там, на полосе препятствий или куда еще нас завезут. И ему за это ничего не будет.
- Ты хочешь сказать – изнасиловать? - лепечет Соня.
- Шваркнуть на растяжку – как хочешь называй. Главное, это будет не по твоей воле, уж поверь. И девять шансов из десяти, что он будет не Мэттью Макконахи.
По щекам Сони уже катятся слезы. В принципе, она не плачет, только когда спит, а в те редкие мгновения, когда щеки ее высыхают – Маша с Азой считают своим долгом как можно скорее «увлажнить» их.
На ее месте Ева бы тоже плакала. В Соне килограмм 40 от силы, при сильном ветре она держится за сумочку. Куда она пойдет, на какую Игру? И сколько продержится? А с ее смазливым личиком, ужастики Азы не кажутся такими уж фантастическими.
- Пусть только попробует, начисто отобью ему женилку, - авторитетно заявляет Маша. – Или отгрызу.
Ева морщит остренький носик. Если бы в ее желудке сейчас не было так пусто, ее бы, наверное, вывернуло наизнанку.
Аза одобрительно кивает:
- Да-да, так и надо с ними. Так и делайте…
- И подпишите себе смертный приговор, - не выдерживает Ева. Она уже не лежит, а сидит на тюфяке, оглядывая всех черными, как метеориты, глазами. – Как думаете, что он с вами сделает после этого?
- А что бы ты делала? – набычивается Аза. – Лежала и ждала, пока он закончит?
- И лежала бы, - безмятежно отвечает Ева. – Чтобы выжить.
Со всех сторон хихиканье. Ева слышит, как кто-то отчетливо произносит «шлюха».
- Ой, да ладно, - отмахивается Маша, - болтать все горазды.
- А на месте Азы я бы вообще не волновалась, - продолжает Ева.
Провокация явная, но эта клуша Аза такая тупая, что возвращает мяч:
- Это еще почему?
- Потому что ты похожа на старую моль! - Ева плюхается обратно на тюфяк, возвращает соломинку в зубы.
- Соплячка! – вспыхивает Аза. – Это я старая? Мне тридцать… с небольшим. Самой-то сколько? Шестнадцать?
- Семнадцать.
- Школота! - прыскает Маша и вдруг разражается немым нервическим хохотом «в ладошку». Ей вторят несколько девушек из соседних камер.
Мастерству «немого» смеха учишься в первые дни проживания в бараках Игры.
Еву это не заботит. Пусть смеются, курицы. Ей подруги не нужны, толку от них ноль. В школе у Евы была одна – Леночка Пескова, но Ева не хотела бы видеть ее на Игре. В паре двух подруг всегда есть лидер, и Ева была им. Не хотела бы она тащить Леночку через всю Игру.
По коридору проходит тюремщик. Девушки замолкают, кто-то притворяется спящим.
- Интересно, каким будет мой… - шепчет Маша, провожая взглядом черную фигуру в маске. – Урод, наверное. Мне никогда не везет…
- Какая разница – урод не урод, - бормочет Аза. – Тебе с ним не под венец. Главное, чтобы был адекватный и не доходяга. И не слишком старый.
- А если слишком молодой? – подначивает Ева.
- Это еще хуже, - пытается отыграться Аза. – От малолеток какой толк? У них в голове пусто.
Ева оставляет эту подачу без ответа. Пусть порадуется.
Повисает пауза. Постоялицы камер думают о своем. Напряжение витает в пространстве, наполняя, сгущая его, и уже через несколько минут кажется, что воздух можно резать ножом. Долгие паузы молчание бывают невыносимы, особенно новичкам. Ева знает это по себе. Первые дни в камере были самыми ужасными. Все, что она могла тогда – сидеть, забившись в угол, обхватив себя руками, и пытаться не кричать.
Хуже всего были мысли о доме. И маме. В день перед похищением они поругались, из-за ерунды. Ева накричала, наговорила всякого. Она всегда была колючей - «ерш», как называл ее отец. Не приголубишь, не приобнимешь. Маме было очень неприятно, Ева видела это по ее лицу. Так они и расстались тем утром, а потом она поехала в школу и домой уже не вернулась. Что сейчас думает мама…
От мыслей о доме Ева чувствует покалывание в уголках глаз, но Соня не выдерживает первой:
- А что, если он просто… - она всхлипывает, - просто убьет меня и дальше пойдет один? Ведь одному легче…
Тишина. Только легкое похрапывание откуда-то слева. Ева слушает его с завистью.
- Глупости, - чуть подумав, говорит Маша. – Так нельзя.
- Почему? – спрашивает кто-то.
- В этом есть смысл, - нагнетает Аза. – Вдвоем, в сцепке… даже перелезть через забор – уже задание.
Еве приходит в голову, что Аза - эмоциональный вампир. Чужие эмоции поддерживают ее жизненные силы, и она тянет их наружу, как дементор. Что ж, каждый выживает здесь, как может.
Сама Ева выжила, слушая разговоры сокамерниц. Очень скоро стало ясно, что эти овцы боялись всего еще больше, чем она, и это странным образом подбадривало. Первые дни она не участвовала в разговорах, просто слушала. Потом стала встревать. И оказалось, что они не умнее и не сильнее ее, хоть и старше. А значит и у нее, Евы, есть шанс.
- А таскаться с трупом на другом конце цепи легче? – возражает Маша.
- Но может он найдет способ разомкнуть цепь? - не унимается Соня. – Или возьмет и просто…
Она не доканчивает фразы, но всем и так понятно, что следует за этим «просто».
- Нет, нельзя размыкать цепь, - не сдается Маша. – Это против правил.
- Откуда ты знаешь?
- Я просто знаю! Нельзя, нельзя размыкать...
Однако в ее голосе уже нет той уверенности. Слова Сони заронили зерна сомнения во всех. Зерна, которые скоро вырастут до размеров баобаба.
Неожиданно для себя Ева сознает, что эти зерна не прорастут в ее душе. Что почва для них слишком соленая.
Тихие всхлипывания из темноты свидетельствуют о том, что Соня снова плачет.
- Я хочу домой… хочу домой, - лопочет она сквозь рыдания. – Хочу к маме… домой к маме.
Никто не мешает ей плакать. Возможность выплакаться – первое и нерушимое правило в застенках женского барака.
Ева переворачивается на бок и закрывает глаза. Все, что ей сейчас надо – просто попытаться заснуть.
Вдох… выдох… вдох…
И зачем только эти овцы заговорили о напарниках? В голову опять лезут мысли о Егоре. Интересно, как он там? Они провстречались всего пару месяцев до похищения, и Еве он нравился, правда. У него была удивительная улыбка и потрясающе красивые, белые зубы. Такие ровные. Каким-то чудесным образом он умудрялся мириться с ее дурацким характером, правда, иногда все же не выдерживал, и тогда Ева слышала: «какая же ты тяжкая, Евка». Что он сейчас делает? Может, уже нашел ей замену? За наделю, хаха!
Мысли о Егоре возвращают к дому, и к горлу снова подкатывает ком. Нет-нет-нет, так нельзя. Больше нет никакого Егора. Нет дома. Нет папы и мамы. Она одна, и с этим надо смириться. И успокоиться.
Вдох… выдох… вдох…
Скоро, очень скоро она узнает, кто будет ее напарником. Страха нет. Неведомое шестое чувство подсказывает, что это будет хороший человек. Да, хороший - по-другому и быть не может.