Игра (интерактивный роман) Опции

[Jackal]

Добро пожаловать в интерактивный роман «Игра». Здесь читатели сами влияют на развитие сюжета, сами предлагают новые идеи, определяют сюжетные повороты и твисты. Сами вводят новых персонажей и сами их «выводят». Автор только записывает все в красивой литературной форме, но книжку пишем мы вместе. Присоединяйтесь!


Как это работает?

Первое, что нужно знать читателю/автору – это синопсис.

Итак: Ведущий Игры – глава могущественного преступного синдиката, организовывает невиданную доселе Игру, в которой единственный приз – собственная жизнь. Двум сотням участников, разделенных попарно по принципу мужчина-женщина, предстоит пройти через смертельные испытания, чтобы дойти до финала и выиграть.

Вот, собственно, и все.

Что будет дальше? Никому неизвестно. В том числе и самому автору. Так давайте же узнаем вместе!

Как это работает? Все довольно просто.

Автор (ваш покорный слуга) в первой главе задает тему произведения, сеттинг и вводит некоторых ключевых персонажей. Далее, по ходу развития повествования, читатели активно включаются в работу, предлагая свои варианты развития сюжета, сюжетные твисты, а так же своих персонажей. Персонажи могут быть любыми. Хотите засунуть себя в текст? Пожалуйста. Но будьте готовы стать литературным консультантом, к помощи которого автор будет прибегать время от времени. Хотите засунуть любимого босса? Нет проблем. И в босса тоже засунем.
Дайте волю своей фантазии. Игра длинная, испытаний много. Скажите мне, какими будут эти испытания? Как герои будут из них выкручиваться? Кто кого убьет? Кто кого полюбит? Раскроем персонажей флэшбеками, интересными историями из жизни. У меня их не так много – предложите свои. Отдадим их персонажу и увековечим в тексте.

Свои предложения можно присылать автору в личку (если соавтор пожелает сохранить инкогнито), можно озвучивать в общем обсуждении, можно писать автору бумажные письма мелким почерком. В последнем случае следует делать поправку на скорость работы почтовых служб, так как автор постоянно не проживает в России.

Самые удачные, логичные, интересные или просто забавные идеи/твисты/флэшбеки/персонажи будут вплетены в повествование. Если это плохо – что ж, плохим идеям место в мусорке, а новые идеи рождаются за секунду.

И последнее: дабы у нас не получился монстр Франкенштейна, даже хорошие идеи далеко не гарантировано попадут в текст. Окончательное решение все-таки за мной, тут без обид.

[Jackal]

БАРАК ДЛЯ МУЖЧИН – КАМЕРА #32 – НОЧЬ ПЕРЕД ИГРОЙ

На четвертый день заключения проблема оправиться в маленькую дырочку в полу превратилась из незначительной в довольно серьезную. В свои восемнадцать Илья никогда не сталкивался ни с чем подобным, слово «запор» было чем-то из взрослой вселенной, оттуда, где живут «недержание», «геморрой» и «алопеция».
Это было унизительно.
- Давай, парень, мы не смотрим.
Сосед слева оказался классным старикашкой. Дед Иерусалим, как он просил себя называть. «На Игре мы начинаем жизнь заново», и дед решил взять себе имя древних предков. Илье было все равно. Если деду так приятней, то почему бы и нет?
- Я отвернусь и заткну уши соломой, - сказал сосед справа, молодой доктор из Воронежа. Илья не помнил его имени. Он представился всего один раз, четыре дня назад, и дальше они обращались друг к другу только на «ты».
Это было что-то психологическое. Физически Илья был абсолютно здоров, он знал это точно – третье место на юношеском первенстве России по боксу в прошлом году и первое место в этом. И никогда никаких проблем.
- Ладно, я попробую еще раз.
- Жаль, нечем прикрыться, - посетовал дед Иерусалим.
- Можно тюфяком попробовать, - предложил доктор.
Лицо Ильи расплылось в улыбке:
- Не надо, я так.
Он стянул портки и присел на корточки над дырочкой. Дед Иерусалим называл ее «очком». Илье не нравилось это название, веяло от него чем-то тюремным.
Нескольких секунд было достаточно, чтобы понять – ничего не получится. Самое неприятно в запоре – ты хочешь в туалет до тех пор, пока не дойдешь до туалета. Стоит присесть, и нужда куда-то исчезает, словно издеваясь.
Илья посидел пару минут «для приличия» и встал, натягивая штаны.
- Ну как - успех? – живо поинтересовался Иерусалим.
- Конечно! – бодро отозвался Илья. – Торпеда сброшена.
- Врет, - сказал доктор. – Я по запаху чувствую. То есть, по его отсутствию.
- Так я радугой хожу, - Илья снова улыбался.
- Вот нравится мне этот парень, - дед Иерусалим одобрительно кивал. – Не унывает. Попал в такую засаду и не унывает.
- А я никогда не унываю, дедушка. Уныние – порок слабых. Так мой тренер говорит.
- По крайней мере, можешь быть уверен, что не наделаешь в штаны, когда все начнется, - сумрачно заметил доктор. – Я вот о себе не могу сказать того же.
Закинув назад голову, Илья расхохотался.
- Заткнуться! – дубинка тюремщика хлестнула по прутьям решетки.
От неожиданности дед Иерусалим крякнул и подпрыгнул на месте. Доктор инстинктивно вжал голову в плечи.
Илья перестал смеяться, но остался стоять, где стоял, с вызовом глядя на тюремщика. На тонких губах играла улыбка.
- Много шумишь, солнечный лучик, - рыкнул тюремщик. – Завязывай, или…
- Что? – оборвал Илья. – Зайдешь и отлупишь?
Тюремщик рывком приблизился в решетке. Черная пластиковая маска – слепок бесполого существа – тускло блеснула в полумраке.
- Отхожу так, неделю кровью ссать будешь.
- О, с мочеиспусканием у меня проблем нет, - живо отозвался Илья. – Мне бы по-большому облегчиться. Знаешь, твои угрозы не вызывают движения в кишечнике. Может, зайдешь и…
Он не успел договорить – нечеловеческий безумный вой из соседнего коридора огласил барак. Тюремщик мгновенно рванулся на звук и исчез в темноте.
- Зря ты так, - наставлял дед Иерусалим, - играешь с огнем. В следующий раз ведь зайдет.
- Пусть, - беззаботно отвечал Илья. – Засуну ему его дубинку знаешь куда…
- Дурак, - сказал доктор. - Потом он вернется с дружками и изувечит тебя.
Илья не ответил. Улегся на тюфяк, закинул руки за голову.
Адреналин играл в крови. Страха не было. Его переполнял адреналин совсем другого сорта. Азарт: детский, безрассудный, бунтарский.
Азарт приключений и смертельной опасности.
«Я на Игре», - крутилось в голове. – «Я на Игре. На Игре. На Игре».

БАРАК ДЛЯ ЖЕНЩИН – КАМЕРА #19 – НОЧЬ ПЕРЕД ИГРОЙ

В физическом плане, Беллу больше всего донимал тюфяк. Она никак не могла улечься на нем удобно. Такой тонки и утлый, что кажется, будто спишь на голых камнях. Он не спасал ни от холода, ни от сырости. Иногда Белле казалось, что она бы отдала все деньги мира за самый дешевый поганый матрац. И полруки в придачу, если бы этот матрац положили на самую дешевую кровать из ИКЕА.
На втором месте шел голод. Вообще-то, еще три дня назад голод уверенно удерживал первое, но за последние 48 часов что-то изменилось в ее 115 килограммовом (ладно, 125 килограммовом, кого она обманывает) теле, и голод опустился на вторую строчку, уступив первенство тюфяку. Белла подозревала, что ее организм просто перестроился на пожирание самого себя, а точнее – подкожных жировых запасов, и эта мысль странным образом согревала.
В психологическом плане, хуже всего было одиночество. Соседние камеры слева и справа пятый день пустовали, и Белла начинала понимать, что чувствуют постояльцы тюремных карцеров. Это истинная пытка – жить один на один со своими страхами. Когда нет возможности поделиться, излить душу, найти утешения. Поэтому на третий день она начала разговаривать сама с собой. Сначала потихоньку, себе под нос. Потом громче.
А на шестой день привели ее. Не принесли на носилках, как это делали со всеми, а именно привели. С завязанными за спиной руками и мешком на голове. Белла едва удержалась, чтобы не завизжать от счастья, когда металлический засов соседней камеры лязгнул, заключив в клетке новую постоялицу.
На вид ей было лет сорок пять. Поджарая и худая, очень худая. Даже три таких, как она, не смогли бы перевесить качели-балансир, если бы на другом конце посадили Беллу. Когда ей развязали руки и сняли мешок, толкнув в клетку, Белла поняла, что это не простая женщина. Рукава на ее робе почему-то были оторваны, обнажая голые жилистые руки, сплошь покрытые татуировками. У нее была короткая стрижка а-ля «рок-звезда 80-х», серо-зеленые волосы с белой проседью непокорно торчали во все стороны.
Вальяжной мужицкой походной она проследовала к своему тюфяку и уселась на него, поджав под себя одну ногу и откинувшись спиной на прутья решетки. Так она сидела - неподвижно, задумчиво, не замечая ничего вокруг.
Терпения Беллы хватило на полчаса.
- Простите, - вкрадчиво сказала она. – Извините, как вас зовут?
Несколько секунд женщина не реагировала, словно и не слышала вопроса. Потом вдруг голова ее качнулась в сторону Беллы, и острые глаза вцепились в соседку. От этого взгляда мурашки бежали по коже.
- Анна, - голос хриплый, прокуренный. – Вас?
- Я Белла. Простите, можно вопрос?
- Валяйте.
- Я просто заметила, что вас сюда привели. Всех остальных приносят без сознания, меня вот похитили прямо из офиса. Последнее, что помню – как я выхожу из лифта. Потом… пустота.
- Понятно, - кивнула Анна. – Все просто. Я пришла сюда добровольно.
Ответ до того оглушительно неожиданный, что Белле показалось, будто она ослышалась.
- Простите… добровольно?
- Слишком много «простите» за одну минуту.
- Прос… да.
- Добровольно – то есть, меня никто не похищал и не вырубал анестетиком. Поэтому я пришла на своих двоих. Все просто.
Даже слишком. Белла не могла поверить, что это не шутка. И все же, Анна говорила правду. Сомнений в этом быть не могло.
Она едва удержалась, чтобы не сказать «простите» в пятый раз.
- Кто захочет участвовать в этом добровольно? Должно быть, у вас серьезная причина.
- Ты чертовски права, - Анна запустила руку в нагрудный карман робы и выудила пачку сигарет. – Извини, что на ты. Не лучшее место для «выканья».
Изумление Беллы росло с каждой секундой. Это не простая женщина, да.
- Вам… прости, тебе разрешили принести сигареты?
Анна уже вытряхнула одну из пачки и вставила в зубы. Вынула из другого кармана зажигалку, крутанула колесико. Язычок пламени, весело пританцовывая, полетел навстречу закрученному кончику...
- Это не сигареты. Косяк.
- Косяк?
- Травка, - Анна сделала затяжку. По камере медленно расползался сладковатый привкус марихуаны. – Будешь?
- Нет, спасибо.
- Точно? Поможет расслабиться.
Последний раз Белла курила травку на втором курсе университета. Кто-то притащил в общежитие спелые зеленые головки. Тогда ей не понравилось, и больше она не пробовала.
- Но как…
- Добровольцам разрешается проносить траву, ты разве не знала?
Должно быть, у Беллы сделался совсем глупый вид, потому что Анна не смогла сдержать смешок:
- Да ладно, я ж стебусь. Конвоир, что привел меня сюда, мой знакомый. Это его последнее одолжение. Когда нас выведут, а тюремщики превратятся в гончих, он перестанет быть знакомым и станет просто врагом. И если придется всадить ему нож в горло, у меня рука не дрогнет, уж поверь.
Белла верила. Верила, как себе.
- И все же, почему ты здесь?
Анна еще раз хорошенько затянулась, выпустила облако сизого дыма к потолку.
- Слушай, у нас с тобой еще не совпали циклы для таких откровений. Ты даже дернуть не хочешь.
Больше всего Белла боялась сейчас потерять собеседника, пускай даже такого странного. Чуть поколебавшись, она подтянула тюфяк к решетке, разделявшей их камеры, и присела рядом.
- Ну, хорошо. Я попробую.
- Вот другой разговор.
Анна передала косяк через решетку, и Белла неумело взяла его двумя пальцами.
- Давай быстрее, а то потухнет.
Первая затяжка – и в легкие будто закачали горячий пар. Приступ кашля сдавил грудь, из глаз брызнули слезы.
Анна хрипло смеялась.
- Давай еще, - подначивала она. – Второй раз легче.
Второй раз и правда было легче. В голове сначала помутнело, потом ее заполнила невероятная отупляющая легкость.
Белла вернула косяк Анне.
- Думаю, мне хватит…
- Я тоже так думаю, - согласилась Анна. – На первый раз сойдет. Как здесь с кормежкой?
- Не очень… кха-кха… - кашель все еще душил. – Два раза в день, утром и вечером. И такая дрянь.
- Под травой даже грязные носки с кетчупом покажутся деликатесом, - Анна колебалась мгновение, потом сказала: - Знаешь, не в обиду – с твоей комплекцией, на кормежку грех жаловаться. Ты хоть представляешь, что нас ждет на Игре?
От такой прямоты Белла сначала оторопела, потом… потом, то ли травка так подействовала, то ли пятидневное заключение наедине с собой, то ли все вместе – но слезы бесконтрольным потоком сами покатились по щекам. Она плакала, как второклассница - горько, навзрыд. Пышное тело колыхалось, точно желатиновый торт.
Это было удивительно, но рыдания приносили странное облегчение, словно вместе со слезами из организма выходил яд-парализатор.
- Твою мать… - Анна раздавила косяк об пол. – Слушай, я не…
- Нет-нет, мне это надо… - захлебывалась слезами Белла. – Спасибо… Я все понимаю и все знаю. Я не продержусь там и дня. И полдня не продержусь. Я уже покойница, я знаю…
Слова лились из нее водопадом. Все это она хотела высказать давно. Порой, принятие своей участи, какой бы ужасной она ни была, ставит жирную точку в страданиях. Кажется, это был именно тот случай.
- Ну-ну, уймись, - костлявая рука Анны неуклюже похлопывала Беллу по плечу. – Нечего хоронить себя раньше времени.
- Не надо меня у-успокаивать, мне сорок лет, я… я взрослая же-женщина… Я отсюда не выберусь.
Она плакала еще несколько минут, зарывшись лицом в пухлые ладони. Наконец, поток иссяк.
Белла подняла мокрое, красное от слез лицо на Анну:
- Я только не понимаю, как кто-то может придти сюда добровольно. За каким призом…. не понимаю… прости.
- Твою мать, - повторила Анна, качай встрепанной головой. – Если я скажу, ты поклянешься держать рот на замке?
- Обещаю… клянусь!
- Клятва принята. Клятвопреступникам – смерть. Согласна?
- Согласна. Я никогда никому…
Анна не дала закончить - резко наклонилась к прутьям решетки, притянула Беллу за плечи и тихо, хрипло, на ухо:
- Я пришла за дочерью.
Слова влетели в опустевшую голову Беллы, стукнулись о черепную коробку и лопнули, как мыльный пузырь.
- Что…
- Моя дочь на Игре. Вот мой приз. Не заставляй повторять трижды.
- А она…
- Она не знает. Она даже не знает, как я выгляжу. И хватит об этом.
Жилистая татуированная рука отпустила плечо Беллы - Анна снова была на тюфяке. Прислонилась спиной к прутьям решетки, прикрыла глаза.
- Жрать охота.
Белла молчала. Говорить больше не хотелось. Как и плакать. Подсыхающие на пышных щеках слезы казались теперь чем-то инородным. Трава мутила сознание, мысли снова наполнили голову - со сверхсветовой скоростью они сменяли одна другую, путались, мешались.
И правда, очень хотелось есть.

БАРАК ДЛЯ МУЖЧИН – КАМЕРА #4 – НОЧЬ ПЕРЕД ИГРОЙ

Надо же было такому случиться, что именно над его камерой в бараке протекла крыша. С вечера зарядил мелкий дождик, и уже третий час где-то беспрерывно капает.
Кап-кап-кап…
Прямо на мозги.
Баркович неуютно ежится. Ему нестерпимо хочется определить место, где капли воды шлепаются в уже натекшую лужицу, словно это может что-то изменить.
Кап…кап…кап…кап…
Неужели остальных это не напрягает? Так боятся наступления завтра, что уже и не слышат ничего.
Час назад в соседнюю камеру привели новенького. Ну, то есть, не совсем новенького, и не совсем привели – скорее, перевели. Предыдущий сосед срочно покинул помещение («ха-ха-ха»), а на его место привели этого дохляка. Сидит на тюфяке уже полчаса и пялится в одну точку. Цыпленочек.
Баркович слезает со своего тюфяка и подползает к решетке.
- Эй, ты, слышишь меня? Кощей Бессмертный, к тебе обращаюсь.
Парень вздергивается, недоуменно таращит глаза на Барковича. Ему лет 20, не больше. Такой тощий и хилый, что его можно сразу на анатомическую выставку.
- Ты это мне?
- Тебе-тебе, кожа да кости. Давно в бараке?
Парень выглядит озадаченным, не зная, как реагировать.
- Да шучу я, шучу, не обижайся, - Баркович издает свой фирменный смешок а-ля «попался». – Так, давно в бараке?
Парнишка несколько секунд медлит, припоминая. Это нормально. Побочный эффект проживания в закрытом цинковом гробу без окон и дверей.
- Третий день.
- Как звать?
- Алексей. А тебя?
- Баркович.
- Баркович – это фамилия… а имя?
- Баркович, дубина, ударение на «а».
- Извини. А имя-то…
- Какое тебе хрен дело до моего имени? Сказали же, Баркович – так и зови.
- Ладно-ладно, чего ты заводишься.
Широкий, как у Гуинплена, рот Барковича растягивается почти до ушей. Этот следующий, руку на отсечение. Цыплятинка.
- Шучу я, шуток не понимаешь, что ли? Ну, так, Алешка – как здесь оказался?
- Точно не помню, - Алеша трет ладонью белесую голову, и Баркович видит бурое запекшееся пятно, влипшее в волосы – место, куда угодила дубинка.
Что ж, видимо снотворного на всех не хватает.
- Получил по маковке? – хихикает Баркович. – И чем ты им не угодил? Такой цыпленок.
Алеша с недоумением смотрит на Барковича:
- Кому – им?
- Тем, кто тебя притащил. И меня. И этих всех бедолаг. На Игру просто так не попадают, это закрытый клуб.
- Я… не знаю, - бормочет Алеша. – Я музыкант.
- Понятно. Спел не ту песенку – и теперь твоя песенка спета?
Каламбур до того удачный, что Баркович заливается детским смехом, радуясь собственному остроумию.
- Ничего я не пел! – в голосе Алеши искренней возмущение. – О чем ты вообще?
- А может, - задумчиво тянет Баркович, – ты отказался спеть песенку, а ведь тебя просили. По-хорошему просили.
- Не было такого, - отрезает Алеша, и Баркович чувствует, что он врет.
Сучий потрох. Кого этот щенок пытается надуть? Да он щелкал таких, как орехи.
Кап…кап…капкапкап…
- Зря ты артачишься, жертва анорексии, - шипит Баркович, чувствуя, как ярость заливает с головы до ног. - Не надо со мной шутить. Поверь, со мной лучше дружить. Потому что, когда мы выйдем на полосу, и если я тебя найду…
- Не слушай его, парень, - обрывает чей-то голос из темноты. – Этот урод – чистый яд.
- А ты заткнись, цыплятина! – рявкает Баркович. – Я с тобой еще поквитаюсь.
- Не слушай, он тебе голову задурит, - продолжает голос. – У последнего, с кем он говорил, нервы сдали. Вопил, как банши, когда его уносили.
Алеша «повисает» на несколько секунд, потом лицо его болезненно кривится:
- Пошел ты в жопу, Баркович, - он умышленно делает ударение на «о». – Отвали от меня, понял, козел?
- Правильно, парень, - одобряет голос. – Так ему. У этого урода со страху совсем крыша потекла, людей изводит.
Под котлом ярости потушили костер. Баркович ничего не отвечает, тихо отползает обратно на тюфяк.
Этого из темноты мы еще достанем и отрежем уши. Но что он там болтал? Неужели он правда думает, что ему страшно? Никому в этом сраном бараке не страшно меньше, чем Барковичу. Он сожрет их всех с костями, одного за другим, и высрет одежду.
Страшно… Он никогда никого не боялся – ну, кроме отца, может быть. Но отца уже давно нет в живых, хер его праху, а больше никого не осталось в целом мире.
Да, он сглупил - и попал на Игру. Все из-за бабок, из-за проклятых бабок. Да, он попал в глубокую и темную жопу, но все еще можно исправить. Он выиграет. Выиграет, чего бы это не стоило. Никто из этих цыплят не сможет ему помешать.
Кап. Кап. Кап. Кап.
Куда она все-таки капает?
Им лучше не шутить с ним. Лучше не шутить. Завтра, когда все начнется, он не будет терять времени понапрасну. Главное, поскорее найти какое-нибудь оружие. Хороший нож будет в самый раз. Потом найти этого, из темноты. Потом Алешку. Потом… разберемся.
Кап-ля… Кап-ля… Кап-ля…
Откуда взялось это «ля»?
«Это я» - говорит капля.
Баркович нервно хмыкает – досиделся. Вот что бывает, когда торчишь две недели в бараке в постоянном ожидании старта. Начинаешь слышать голоса в капающей воде.
«А она?» - спрашивает капля.
Кто – она?
Кап-ля. Кап-ля. Кап-ля.
Ты про напарницу? Думаешь, она сможет мне помешать? О, ей лучше быть покорной, кем бы она ни была. Лучше бы делать то, что ей скажут. А если она окажется строптивой…
Баркович чувствует знакомый зуд в ладонях.
Что ж, если она заартачится – этой будет даже интересно. Да, интересно.
Что-то шевельнулось в углу тюфяка. Баркович наклоняется, пытаясь рассмотреть получше. Угол тюфяка явно шевелится.
Сначала говорящие капли - теперь ожившие тюфяки.
Он наклоняется еще ближе – и видит, что под тюфяк забилась мышь.
- На-а! – кричит Баркович и бьет ребром ладони по шевелящемуся комку. Слышится хруст, тонкий писк.
Баркович приподнимает край тюфяка. Мышь еще жива, но у нее перебит хребет. Зверек тихо попискивает, шевеля маленькими усиками.
Баркович аккуратно берет ее за кончик лысого хвоста и медленно тащит по бетонному полу. Крохотное тельце подпрыгивает на бугорках и выбоинках.
- Оставь животное в покое, - тихо говорит Алеша.
- А что такое? – нараспев произносит Баркович.
- Ничего. Просто оставь. Ты человек или кто?
Баркович отпускает хвост, поворачивается к Алеше:
- Ладно. Слушай, я ведь не зверь. У меня просто дерьмовый юмор. Давай попробуем еще раз?
- Чего тебе от меня надо? – хмурится Алеша.
- Просто поболтать. Просто поболтать и все. Скажи, сколько ты весишь?
- Какая разница?
- Просто ты такой щуплый. Я переживаю. Знаешь, первое испытание может затянуться на несколько дней. И с едой там швах.
- Продержусь.
- Конечно-конечно. Просто тебе понадобятся силы.
Сначала грубо. Потом мягко. Потом снова грубо. Это расшатывает. Как прикипевшую гайку. Как гнилой зуб. Мягко. Потом грубо.
- Ты такой легкий, - продолжает Баркович. – Нежный. Как женщина. Тебя бы следовало перевести в барак для баб.
- Урод… - голос Алеши дрожит.
Отлично. Сначала дрожит – потом ломается.
- Ты хоть представляешь, что с тобой будет на Игре? Тебя там выпотрошат. Просто изничтожат. Ты не пройдешь и километра.
- Перестань… - голос уже не дрожит – звенит тонко, как струна, что вот-вот лопнет. – Замолчи.
- Лучше бы ты написал ту песенку. А теперь ты зомби. Ходячий труп. Молись, чтобы тебя прибила ловушка или капкан. Потому что, если до тебя доберусь я…
Баркович не заканчивает – вместо этого хватает полуживую мышь за хвост и с силой бьет о каменный пол.
ХРЯСЬ!
Брызги крови и предсмертный писк.
В наступившей тишине слышатся только тихие всхлипывания Алеши.
Но это еще не все.
Баркович швыряет мертвую мышь в Алешу, попадает – и всхлипывания сменяются рыданиями.
Цыпленок. Они все цыплята.