Забить..., 18+ Опции

[Борисыч]

Сразу попробую оправдаться: эта поделка - ответ одному товарищу, который пустился в рассуждения о пользе мозга и рук, и делал это велеречиво и слащаво. Сдуру я ввязался в дискуссию о том, что человек не из одних лишь мозгов сделан, и результате сам запутался. Но, тем не менее, родилось. И о предмете, и о действии.

Забитый хер важней всего на свете,
Забитый хер – предшественник побед.
Забит твой хер – родятся скоро дети,
А не забит – на свете жизни нет!

Забит ли, вставлен или просто сунут –
Совсем неважно. Лишь бы в деле был.
Пока в душе гудят желанья струны,
Используй хер, поэт, по мере сил!

А коль повис – к чему теперь желанья
И, так сказать, толпы ненужный хор?
Но не ищи пустые оправданья,
Твоя болезнь – совсем не приговор,
Совсем не важно, что на полшестого
Уныло смотрит твой усталый бес.
Купи виагры – он воспрянет снова,
А не поможет – так купи протез!

Не следуй пропаганде ты тлетворной,
Тогда и день не будет стыл и сер.
Строй памятник себе нерукотворый:
Прекрасны руки, но прекрасней хер!

[Борисыч]

Идёт сквозь вечность смена поколений,
Ты был горяч, и вот ты - постарел.
Нам разум дан для самосохраненья,
Но – главное! Чтоб дольше чухал хер!

Ну вот, есть понимающая душа. И есть умение облекать мысль в слово. Ловите ответ:

Когда умру, возьми столовый нож,
Отрежь мой член, пока не тронут тленом.
Он будет дряблым и обыкновенным
И на себя былого не похож.
Его ты осторожно положи
В заветную тетрадку со стихами,
Ту самую, исписанную нами –
Хранилище сентиментальной лжи.
В тетради той лежит кленовый лист –
Его мы вместе подобрали в парке,
Когда – ты помнишь? – день был очень жарким,
А воздух ослепителен и чист.
Пусть часть меня с листом лежит вдвоем,
В душе твоей рождая смех – не жалость,
Пусть лучшее, что от меня осталось
В тетрадке усыхает день за днем,
И в час, когда смешная та деталь
(а также лист) рассыплются на части,
Забудь меня как сон, как день ненастный,
Как лист, который потерять не жаль.

И еще:

Мы прошли сквозь города и веси,
мы с тобой то ночью, то с утра
с амплитудой сантиметров в десять,
с частотою герца полтора
сотрясали и тела, и души,
сотрясали воздух и постель
в небесах, на море и на суше,
в зной и холод, в вёдро и в метель.

Ты была – кремень, а я – кресало,
и летели искрами из нас
капли пота к нам на одеяло,
и дымился яростно матрас.

Всё ушло. То скука, то простуда,
я не тот, и ты уже не та.
С той поры увяла амплитуда
и упала вдвое частота.
Тех горячих дней безумно жалко,
но давнишний пыл уже угас.
Где-то там, на позабытой свалке
сгнил давно наш старенький матрас.