Человек, который ел всё Автор: tequiller , Турнир "Время, вперёд!" Опции

[Дон Рэба]

Мне сказали, что он всегда сидит за столиком у окна, спиной к свету, надвинув шляпу на глаза. Шляпа у него смешная, потертая, видавшая виды, как и он сам, кожаная, почти стетсон, а может, и не почти, со шнурком, который он затягивает под чисто выбритым подбородком.

Я не стал договариваться о встрече – решил сначала понаблюдать, как он работает и кто к нему приходит. Зачем – я это знал и так. За тем же, за чем и я. Мне нужно было знать – кто. Полные отморозки или – оступившиеся домохозяйки, которым это не дает покоя так же, как пятно на скатерти. Или – такие, как я.

Я расположился через столик от него, поставил перед собой ноутбук, заказал кофе и эклеры – чтобы есть эклер, можно на законных основаниях отвлечься от клавиатуры и незаметно глазеть по сторонам, прячась за огромным, как дирижабль, пирожным. Иногда краем уха мне удавалось что-нибудь услышать – две девчонки пришли и пожаловались на обидную гифку. Я чуть не подавился эклером.

Когда он сидел один, перед ним стоял стакан с водой или молоком. Он делал оттуда редкие глотки, не отрывая глаз от телефона. Еще на столе всегда лежала стопка желтых стикеров и карандаш.

Приемный день он устраивал раз в неделю, и приемы были расписаны на каждый час. На одного клиента уходило минут по пятнадцать, до следующего он сосредоточенно доедал то, что заказал предыдущий. Заказывали разное – всё зависело от просьбы. Он никогда не брал деньгами. В этом не было ничего принципиального или безумного, хотя порой это одно и то же. Причина была в его методе. Услуга, которую он оказывал… Впрочем, лучше я предварю свой рассказ историей о том, что привело меня сюда.

Я не из тех, кто отличается впечатлительностью и по сотне раз пережевывает сказанное или сделанное или, напротив, не сказанное и не сделанное. Меня не замучает совесть, если я не подам монетку нищему в переходе. Я не переживал даже тогда, когда одноклассница распустила в школе нелепый слух о том, что я целуюсь, как птица. Да что это вообще значит?! Я забыл об этом через секунду после того, как недоуменно пожал плечами.

Но однажды всё же кое-что случилось, и это теперь беспокоило меня сильнее, чем домохозяйку пятно на скатерти. Намного сильнее. Я бы даже не назвал это беспокойством. Даже паникой не назвал бы. Если бы говяжий фарш мог испытывать фантомные боли – он бы чувствовал то же, что и я. Постоянно – на протяжении шести лет, двух месяцев и трех дней, включая сегодняшний.

***

У меня был друг – так начинаются все истории предательств.

Его звали Коля, и он владел тремя автосервисами, тренажеркой в подвале, двадцатью закладками и Татьяной.

Таня была из тех женщин, встречаться с которыми – всё равно, что жонглировать включёнными бензопилами. Неловким не рекомендуется. А уж если она благосклонна к нескольким «жонглерам», то кровавые ошмётки разлетятся фейерверком, забрызгав даже непричастных. Хотя – если близко стоишь к Татьяне, значит, уже причастен, виновен и приговорен. Этим она и пользовалась. Она клеилась ко всем мужикам, которые попадали в радиус жизни Коляна – клиентам, партнерам, курьерам, ментам и сантехникам – так, чтобы он хорошо видел все подробности. Коля хорошо видел. С курьерами и сантехниками он не церемонился. Кончики пальцев, касавшихся Татьяны, они уносили с собой на долгую память завернутыми в салфетки. Кто-то возвращался с ночной смены со сломанными ребрами. С кем-то беседовала налоговая. А кто-то просто исчезал с лица земли. Татьяна узнавала об этом первой и жалела лишь о том, что не всегда присутствовала лично. Больше всего она наслаждалась пальцами и ребрами, а налоговые потери ее мало вдохновляли.

В тот день Колян пригрозил меня уволить – за курение. Я упустил щедрую клиентку в элитном Колином сервисе. Она приехала сдавать «майбах», но втянула смуглым острым носом мой табачный перегар, который не убило даже тройным комом мятной жвачки, скривилась и молча укатила восвояси. Увольняться я не мог.

Я терпел, как мог, но не продержался и суток – вышел из конторы за угол покурить, прячась, как школьник, и как школьник же был застигнут. Едва Колина голова показалась из-за угла, я выронил сигарету и проглотил дым. Коля посмотрел на мою окаменевшую физиономию, на дымящийся между ботинок окурок. Я выматерился, стряхнул с волос воображаемый пепел, посмотрел наверх и заорал:

– А ничего, что здесь люди стоят? Узнаю, кто – впаяю штраф за курение в офисе!

Коля тоже посмотрел наверх.

– Татьяна!

До меня дошло, что окно над нашими головами было окном Колиного кабинета.

Коля повернулся и быстрым шагом рванул за угол ко входу. Сверху послышались голоса и возня. Я отошел от стены, чтобы получше рассмотреть, что там происходит. И вовремя – из окна второго этажа спрыгнул парень и с криком повалился на землю. Сдерживая стоны, он катался на спине, держась за ногу.

– О, Лёха! – увидела меня высунувшаяся оттуда же Таня. – Держи его!

Я машинально схватил его за шкирку, но тут же отшатнулся. Парень, выпрыгнувший из окна комнаты, где он находился наедине с Татьяной – это по определению смертник. Я боялся даже прикоснуться к нему, как будто он был заразным, а смертная тень, нависшая над ним, могла накрыть и меня.

– Лёха! Ты чего там застыл? – продолжала Таня, но тут из проема окна ее вытеснила Колина фигура. Коля молча смотрел на нас сверху вниз, упершись широкими ладонями в подоконник. Парень негромко подвывал от боли и перекатывался по траве. Я старался избегать Колиного взгляда. Я уставился на окурок, который всё еще дымился у самой стены здания. Коля исчез в окне. Я быстро подобрал окурок и подошел к парню.

– На, покури, бедолага, легче станет.

Он не сказал «я не курю», он жадно затянулся дымом, перестав стонать. Ему действительно стало легче.

Спустя минуту Коля появился рядом с нами. Танька села на подоконник, свесив ноги наружу. Я ушел в офис.

Меня не уволили. Парня увезли на скорой с сотрясением мозга, переломами ребер, сломанными пальцами и множественными сигаретными ожогами. Он пролежал в коме две недели. На третий день его мать умерла от сердечного приступа, безуспешно пытаясь разыскать не пришедшего ночевать сына. Оставшийся голодным пес не побрезговал мясом любимой хозяйки и обглодал ее за десять дней до костей.

***

Я бы хотел удалить этот день из своей жизни. Я бы хотел, чтобы он его съел – как тот пес. Съел весь день от начала и до конца, вместе с костями. Вот зачем к нему приходят все эти люди. Они рассказывают свои истории, затем пишут что-то на желтом стикере. Что-то короткое – думаю, даты. Он тыкает пальцем в меню, подходит официант и записывает заказ. Клиент расплачивается и уходит. Озираясь по сторонам, как вор. Еще бы!

Потом он просто ест то, что ему приносят. Иногда рыгает и довольно улыбается. Иногда морщась поглаживает живот. Однажды он, заткнув рот ладонью, вскочил и убежал в туалет.

Когда он кидает в рот последнюю крошку, заглатывает последнюю ложку – он перечеркивает стикер косым карандашным крестом и откладывает его в стопку других таких же перечеркнутых.

Что происходит с клиентом и его просьбой, я не знаю. Возможно, мне стоит проследить за кем-нибудь из них. Но смогу ли я заметить изменения в их жизни? Узнаю ли, что кто-то рядом с ними вылез из петли, остался дома, принял другое решение? Вряд ли. Поэтому я продолжал сидеть в кафе и наблюдать за ним. Я смотрел на свои эклеры и думал: что он закажет, когда я попрошу о своем? Каким это будет на вкус? Что он чувствует, когда ест всё то, что мы натворили?

Я был уверен, что это всего лишь плацебо. Обращаться за ответом к науке мне и в голову не приходило. Не мог он быть и дьяволом-душеторговцем, пожирающим пирожные и сэндвичи за столиком кафе. Почти все мы когда-то делаем выбор, который забирает душу целиком или откусывает от нее кусочек – как повезет. Единственный реально существующий дьявол – это мы сами. Нет покупателя. Нет продавца. Есть только я, поверивший, что могу избавиться от боли.

Я всё больше убеждался в том, что он шарлатан. Это и решило мои сомнения – к шарлатану обращаться не так рискованно, если знаешь правила игры.

Под вечер, ближе к закрытию кафе, когда он заметно утомился и пресытился после очередного клиента и заказанного им яблочного штруделя, я подсел к нему за столик. Он посмотрел на меня осоловелыми глазами, не в силах, казалось, шевельнуть языком и тем более согнать меня со стула. Шляпа натерла ему виски, из-под тульи по слипшимся волосам сочились капельки пота. Вблизи он выглядел совсем молодым – лет на двадцать. Исчезли морщины, которые я приметил с утра. Появилась одышка.

– Я не по записи, – поспешил я успокоить его.

– Вы журналист?

– Упаси, Боже.

– Тогда что вам угодно?

– Как вы это делаете?

– С чего это я должен вам что-то рассказывать?

– Хотя бы с того, что я не буду заставлять вас есть, – вздумал я пошутить. – По крайней мере сегодня.

– Неужели вам не нужна индульгенция? Всем нужна.

– Как вы это делаете? – повторил я, игнорируя его выпад.

– Что именно?

– Как вы внушаете им, что они теперь чисты и невинны?

– Я ем их прошлое.

– Хронофаги – абстрактное понятие. Я понял, если бы вы хотя бы визуализировали – смачно поглощали незабываемое у них на глазах. Одно незабываемое замещали бы другим. Эффектный аттракцион. Незатейливые умы легко поддаются зрелищному внушению. Но вы проделываете это в одиночку, оставляя их в неведении. Что происходит с ними дальше?

– Вас интересует, в чем подвох? Не люблю, когда смотрят, как я ем.

– Но почему именно так?

– Вы сказали давеча: «упаси, Боже»… Вы верите в Бога?

– Зависит от Бога. К чему этот вопрос?

– Видите ли, Бог – это и есть вера.

– Кое-кто считает, что Бог – это любовь.

– Нет ничего крепче в человеке, чем вера. Нет ничего более… как бы сказать… последнего, чем вера.

– Вы понимаете, что ваш вопрос звучит так: вы верите в веру? Ничего не смущает?

– Не придирайтесь к словам. Вы хотели объяснений. Веру создать в человеке проще всего. Она им управляет. Чем меньше мишуры вокруг моих действий, тем крепче вера в то, что я делаю… Меню, – он кивнул на буклет с блюдами, – вообще не имеет значения. Вы ведь не верите, что я физически ем их прошлое? И чтобы метафорические кошки на душе не скребли – тоже лучше всё-таки не убивать живых кошек. Я говорю: закажи мне пиццу, я съем вместе с ней все твои тревоги. Он заказывает, я ем. Боль ушла, потому что он поверил. Как вы верно подметили – надо визуализировать. Я визуализирую. Но только в их воображении. Просто я люблю покушать. Вот и выбрал такой способ…

– А на самом деле?

– А на самом деле всё происходит иначе. Хотите, я покажу весь процесс на вас? Что у вас за проблема? Не думаю, что вы из любопытства просидели тут весь день, наблюдая, как я ем. Если вы всё-таки не журналист, – он снова подозрительно прищурился.
Мне вдруг мучительно захотелось стать журналистом – лишь бы избежать того, что он предлагал мне сделать.

– Вы помните свое будущее?.. Звучит парадоксально. И в этом весь секрет. Я закидываю ваши угрызения совести вперед, в будущее. Не спрашивайте как. Просто я это могу. Мнемотические техники, гипноз, танцы с бубном – как угодно называйте. Я так устроен. Внутри.

– Куда в будущее?

– Куда Бог пошлет! – рассмеялся он собственной шутке. – Повезет – и не доживете до того момента.

– В тот момент это произойдет снова, или я только вспомню то, что случилось тогда?

– Ой, ну, какие же неприятные вопросы вы задаете! Никто ведь до сих пор не спрашивал! Эх-х-х!… – он подпер кулаком подбородок и печально покачал головой.

– Значит, они не знают?

– Не-а, – он снова покачал головой, скривив рот в ухмылке.

– Не знают, что снова придется делать выбор?

– Если б знали, было бы не так интересно.

– И не знают когда?

– Ага. Херак тебе второй шанс! Без подготовки! Чистый эксперимент! Надо позволять людям быть подлыми. Раз за разом. Авось когда-нибудь выберутся незапятнанными… А если нет – значит, такова их планида, и идти им сей юдолью скорби до скончания их личного века… Будете брать?

Я молча кивнул.

– Тогда закажите мне что-нибудь легкое – салатик, а то я так, пожалуй, лопну. Вы рассказывайте пока.

Я рассказал про тот день.

– Друг, я так понимаю, в кавычках? И предательства в сущности не было? Или вы о чем-то умалчиваете? Между вами и Татьяной что-то было. Не роман, нет. Так же, как и Николай не был вашим другом. Вы трое были чем-то связаны, так? Иначе я просто не вижу причины, по которой вы лично так держались бы за подонка и за, простите, шалаву, – он пододвинул мне стопку стикеров и карандаш. – Запишите с точностью до часа тот промежуток времени, от которого хотите избавиться.

Я взял карандаш и задумался.

– Был еще один день.

– Валяйте.

***

Был еще один день. Солнечного кукурузного лета. Нам по четырнадцать. Последний день августа. Завтра в школу. Мы носимся, рассекая кукурузные заросли на поле в саду юннатов.

Кукурузным то лето стало еще и благодаря «кукурузному маньяку», который стабильно два раза в месяц утаскивал, как лис курицу, какого-нибудь подростка, забредшего в кукурузу. Милицейские посты там не ставили по одной простой причине – каждый раз «маньяка» оперативно ловили и сажали. Пока разбирались – тот или не тот, пока выясняли, что «опять не тот», тот утаскивал новую жертву.

Мы носимся по кукурузе в поисках маньяка – мы уверены, что втроем с ним справимся.

Я хватаю Таньку за подол платья и тяну в сторону. Колян уносится вперед. Мы с Танькой целуемся, закрыв глаза, и слышим короткий вскрик и шлепок.

– Колян! – кричу я, слегка охрипший от волны только что пронесшегося по мне жара.

Мы продираемся через кукурузу, останавливаясь, чтобы прислушаться. Вдруг Танька ахает, закрывает рот ладонью и останавливает меня другой рукой. При этом она смотрит на меня. Смотрит с ужасом, вниманием и любопытством. Именно так.

Сквозь стебли я вижу Кольку. Он лежит лицом в землю, на нем верхом сидит школьный завхоз Иван Ильич, Танькин отец. Первой мыслью мелькает: «Попались!». Второй – причем тут школьный завхоз на юннатском поле? Третьей – зачем он придавил коленом Колькину шею, тот ведь сейчас задохнется, уткнувшись носом в землю.

Теперь уже я смотрю на Таньку – с ужасом, недоумением и отчаянием. Ужас усугубляется тем, что эрекция у меня так до сих пор и не прошла. Танька опускает глаза на мои штаны, улыбается и берет меня за руку. Моя рука липкая и потная, она поднимает ее и слизывает пот.

Колька хрипит, сипит и вырывается из-под завхоза. Но тот держит крепко.

Так проходит примерно миллион минут. Танька освобождает мою руку, а весь мир вокруг плавится, как мороженое – кукурузное крем-брюле.

– Пап! Отпусти его. Пожалуйста. Я тебе котлету по-киевски сделаю…

Больше я ничего не слышу. Потому что бегу оттуда, спотыкаясь, не глядя ни вперед, ни назад, в моих глазах только Колькины кроссовки на босу ногу – они бьются носками в землю, словно собираются ее вспахать.

Колька не пришел первого сентября в школу. Он появился только через месяц. Нам сказали, что он сломал ногу и провалялся всё это время в больнице. Сам он ходил какой-то мутный и безразличный ко всему. И конечно, не хромал ни на какую ногу. Танька проводила теперь больше времени с ним, чем со мной. После школы они поженились, и у них родилась дочь. Но мы так и не расстались. Потому что дочь была моей. А Колян любил ее так, как будто всю ему по квоте положенную любовь заслуживала в этом мире только она одна.

***

– В этом всё дело?

– Таня заявила, что расскажет Кольке всё, если я уйду. Уйду из их жизни совсем.

– И что вы хотите, чтобы я, – он достал из салата сухарик и понюхал его, – того, сожрал? Какой из этих дней? Первый было бы логичнее. И вкуснее. Но помните, что я его переварю и перемещу вперед в совершенно непредсказуемом виде. Вы готовы к этому? Ждать, что это случится вновь. Снова делать мучительный выбор. Прошлое вернется и вылезет где-то впереди. Индульгенции не будет – мы ведь уже выяснили. Может, просто возьмете домой котика, которого когда-то оставили замерзать на помойке?

– Я не оставлял котиков. Ешьте второй.

– Точно? Курить, я вижу, вы бросили. Что вам еще надо?

– Ешьте, – я написал дату на стикере.

***

С тех пор прошло еще шесть лет. Я всё жду, когда это случится – и как я пойму, что это тот самый выбор, который призван забрать мою душу снова?

А может, никогда не случится, потому что я просто повелся на бредни сумасшедшего, который любил пожрать за чужой счет. Больше я в то кафе не заходил – боялся.

Колян вскоре выяснил, что он бесплоден – и всегда был. Хорошо зная Таньку, он на меня даже не подумал – претендентов и так было предостаточно. А я – промолчал. Он составил список в маленьком толстом блокноте и последовательно вычеркивал оттуда строчки. Дойдя до конца, он сжег блокнот, взял Татьяну и поехал вместе с ней к дочери. Ей недавно исполнилось двадцать, она училась в художке и готовилась к первой выставке.

Больше я их не видел и ничего о них не слышал.

Я всё жду, когда это случится. Или не случится.

[NatashaKasher]

Я читала-читала, даже не поняла, что там произошло. Какой-то разрозненный набор непонятных мне происшествий и взаимоотношений.
Коля, типа был убийцей-маньяком? А герой об этом знал, но никому не рассказывал?
Потому что - что?
Ну, предположим... Но почему именно этот день такой особенный? Милый Колян и до этого кучу людей пришил и покалечил, и после этого последовательно убил кучу людей, насколько я понимаю, герой так и продолжал в это время на него работать и как бы с ним дружить? А почему именно "тот день" решил стереть? После этого было ещё много-много дней, когда много людей его друг порешил, предварительно замучив... Если я, конечно, правильно поняла, что там произошло.

Подразумевается, видимо (я размышляю вслух), что когда они были детьми, папочка Татьяны изнасиловал Коляна, возможно на глазах Татьяны? После чего герой и Татьяна сделали ребёнка, а она вышла замуж за Коляна? Хм... Ну, предположим.

И в результате, естессно, Колян сам становится убийцей-маньяком. И герой об этом знает! Но никому не говорит, потому что - типо они лучшие друзья??
Но при этом зачем-то ему нужно стереть какой-то день, который, насколько я вижу, ничем из череды других дней, когда других людей его дружок мучил и убивал, не отличался.
В общем, всё это странно. И в чём прикол, память остаётся, но совесть не мучает, но до поры до времени, а потом всё равно замучает? Всё это как-то, не знаю... Странная была у него совесть с самого начала. Так мучился совестью, а продолжал как ни в чём не бывало наблюдать, как лучший друг маньяк-убийца продолжает убивать людей по списку??

Ну и главное, чего я не поняла. Как про такое количество жертв мог никто не знать??
Ну ладно, один, два... Но там же целый список был! Как никто мог не знать про это?