"Прототип бога", Стартовая часть, пишется не слишком активно. Опции

[Fr0st Ph0en!x]

Где-то неделю назад начал воплощаться относительно давний замысел, решил вот выложить и здесь. Пока - всего лишь две главы.

Прототип бога

Пролог

Молния сорвалась со стержня накопительной установки. Шипя, ушла в базальтовые недра горы. Камень всхлипнул, лопнул с пронзительным треском, и тотчас эхом рявкнул громовой удар. Взвыл ветер – тоскливо и надрывно, как старуха на сыновних похоронах.
В шести сотнях шагов оттуда, на утесе, как на сторожевой башне, стоял Пыльный Царь. Стоял, облаченный в пурпур и злато, и смотрел на синие ослепительные дуги.
Спешно догорал скупой осенний закат, и долина под ногами Царя рдела тысячами струй пара. Дымка плыла над бесплодной землей, гонимая ленивым ветром. Очертания скал и валунов за ее завесой дрожали и изгибались. Миг – и пышное одеяние тоже оплыло, тая, потекло вниз. Не прошло и получаса, как оно облетело с плеч, осыпалось к ступням невесомым прахом. Теперь наготу Пыльного Царя скрывали широкие штаны, подвязанные тростниковой веревкой, и потертая длиннополая рубаха с цветисто расшитым воротом, поверх нее – начищенный медный нагрудник. Еще мгновение – и нити в узоре потускнели, а медь чуть подернулась бирюзовой пленкой патины.
Ни тени не промелькнуло на прекрасном снежно-белом лице, но Пыльный Царь остался недоволен. Долго. Тоже долго… У него уже было многое, но ему все равно не хватало. Слишком долго, слишком медленно… Ожидание снова затягивалось, а ведь в прошлый раз почти получилось. Он мог бы ждать вечно, но упускать годы было нельзя. Время не утрачивает свою ценность, даже когда его становится в избытке. Конечно, только в том случае, если знать, как его потратить.
А он теперь отлично знал емкость времени.
Далеко-далеко оттуда, за великим океаном, седоволосый, весь сморщенный человек схватился за голову и безвольно привалился спиной к бетонной стене коридора. Только что ему окончательно стало ясно: община протянет, в самом лучшем случае, еще четверть века. Даже если втрое уменьшить потребление.
– Нам кранты, – тихо сказал старик.
Он сел на пол, спрятав лицо в ладонях и чувствуя, как скребется холод в душе. Будущее стало таким безысходным, каким не казалось уже много сотен лет.
Спустя несколько месяцев в подземелье раздались первые выстрелы, а дикие племена узнали, что молились они вовсе не тем богам.

I. Кожаный Капюшон

– Да где ж его носит, раздери его надвое! Сколько ж можно ждать! Места тут, драть его поленом, совсем не для прогулок! Гори он синим пламенем, этот мозголюб, чтоб он в нужнике утоп! – битый час разорялся Фойтрен, главарь небольшой банды, промышлявшей в северных отрогах Кардалирского хребта. На его красном от злости, всегда обветренном носу выступили крупные капли пота, пересохшие губы кривились, выплевывая ругательства. Фойтрен был в ярости. Никто и никогда не заставлял его так долго ждать, да еще и посреди какого-то непонятного леса, о котором много чего в народе говорят. И почти все, что рассказывают, лучше на ночь не вспоминать. А то не ровен час, бессонница замучает.
Восемь плечистых парней, которые пришли сюда с ним, тоже не особенно радовались такой заминке. Страх и крепкая досада смешивались на их суровых лицах. С другой стороны, какие уж там лица – рожи просто, если называть все своими именами.
– Окстись, Фойтрен! – раздался позади них холодный, чуть насмешливый голос. Бандиты вздрогнули и дружно обернулись. – Так ли надлежит мелкому разбойнику, да еще и чужому подпевале, говорить о господине? Или ты забыл, кто ты, а кто я?
Кожаный Капюшон подошел, как всегда, неожиданно и совершенно беззвучно. Чем занимался этот человек в свободное от встреч с ними время, ни Фойтрен, ни кто-либо из его подручных не знал. Так, довольно похабно, они его прозвали по вполне очевидной причине – из-за вечного капюшона, скроенного из толстой блестящей кожи, который полностью скрывал его лоб и глаза. Настоящего его имени, разумеется, бандиты тоже никогда не слышали.
– Но-но… Не слишком-то зарывайся, э! – уже не столь громко возмутился Фойтрен. – Мы тут почти с полудня топчемся. Пора не летняя, между прочим! Все принесли, как договаривались. Хватит кочевряжиться, забирай, что заказывал, и гони оплату!
– Как договаривались, значит? – недоуменно развел руками Кожаный Капюшон, невзрачный тощий человечек, одетый по-дорожному. – Что-то я не вижу тут оглушенных тел. Где вы их спрятали и зачем?
– Да мы тут подумали… – поскреб затылок главарь. – Тебе ж только головы нужны, я знаю…
– И откуда же ты это знаешь? – Резко вздернулся в ответ подбородок Кожаного Капюшона. Чересчур резко, как будет решено впоследствии.
– Ну, это… Да парни мои говорили, что видели кое-что… – Фойтрен понял, что сболтнул лишнего. Вообще, совсем не стоило показывать такому типу, что они хоть немного в курсе его гаденьких привычек. Странный он, этот Кожаный Капюшон, ничего с ним не ясно. Бывает, ввернет какое-нибудь словцо, и приходится только рот раскрыть, потому как даже по пьяни такого не придумаешь. Вроде, знакомо звучит, а что значит… Правда, поправляется всегда сразу же, может, он иноземец просто? Да и платит ну очень пристойно, ради такого можно почти на все глаза закрыть. Кое-кто за такой достаток целой артелью полгода по старым развалинам сияние ловит, а вот он, Фойтрен, получает их за один поход сюда.
– И что же там было? – не отставал тощий человечек.
– Мы ж не следили, мы так, наткнулись один раз… – вяло попытался оправдаться за своего вожака один из разбойников. – Ну, трупы нашли, которые ты изуродовал, и там голов не было. Как-то уже мертвеца тебе принесли, ты вроде принял. Мы и решили…
– А вам вовсе не нужно ничего решать! Кто вам решать дозволил, кто? Решать, мать вашу через колено! Я вас не решать нанимал! Решать они вздумали, умники! – неожиданно разразился безудержно гневной отповедью Кожаный Капюшон, который мгновениями ранее дослушал до конца объяснение парня. Дослушал совершенно невозмутимо. Вот это тоже всегда раздражало Фойтрена – никогда не угадаешь, что в следующий миг у Капюшона случится с настроением. Бесноватый он какой-то. Хотя плевать, лишь бы платить не забывал.
– Ну ладно, ладно, зря мы так! – главарь понурился, пытаясь замереть с повинным видом, и миролюбиво улыбнулся. – Но товар-то все же посмотри! Не просто ж так тащили.
Не стоило им лезть со своими решениями, ох, как не стоило! Плевать, что уж теперь…
– Посмотрю, а как же… Что у вас там, давайте, – уже успокоился тощий. – Ну?
– Вот, держи, – Фойтрен подал ему объемистый мешок из грубой ткани, весьма недвусмысленно выпачканный снизу. Из-за бурых пятен и разводов стало не так просто ответить, какого цвета он был когда-то. Хотя, скорее всего, грязно-серого.
– Что же мы тут видим? – деловито копаясь в содержимом мешка, протянул Кожаный Капюшон, и голосе его звучало явное разочарование. – Вот что это такое, а?
Он наигранным жестом извлек за волосы на свет огромную голову, когда-то принадлежавшую горному риглакору. Голова эта была отделена от туловища с заметным трудом, что отчетливо распознавалось по неровным зарубкам на торчавших остатках позвоночника. На серокожем лице навсегда застыла предсмертная мука, крупный рот с мощными коричневатыми зубами свела агония, заплывший бельмом третий глаз на лбу выпучился от последней судороги. Риглакор, судя по размеру головы и широкому лицу с чуть заметной черной щетиной, был убит почти в самом расцвете сил, так что казалось очень сомнительным, что смертельный удар ему нанесла именно шайка разбойников. Скорее всего, нашли упавшим со скалы или покалеченным ночными хищниками, а потом добили. Либо даже добивать не пришлось.
Голова была в отвратительном состоянии. Даже слепой бы понял, что в этом мешке она пролежала не меньше полутора лун, и догадался бы, конечно, по ядреному, удушающему запаху разложения, исходившему от гниющих тканей. Кожа на лице побурела, вздулась и даже лопнула на скулах, а от множества трупных пятен походила больше на шкуру какой-то змеи, чем на кожу риглакора. Волосы начали клочками вылезать из скальпа. Кроме всего прочего, на правой щеке виднелись две небольшие дыры, подозрительно напоминающие ходы трупных личинок. Да уж, на редкость неприглядное зрелище.
– И что мне сейчас с этим делать? – брезгливо скривился Кожаный Капюшон. – Начать хотя бы с того, что мне и тела тоже нужны, вы совсем напрасно… решили, вашу мать! Впрочем, ладно, это еще куда ни шло! Но гнилье-то такое мне на кой ляд теперь? Это ж тухлятина конченая! Вы каким местом думали, когда сюда это семь недель несли? Я вас спрашиваю!
Бандиты виновато молчали. Фойтрен немного поразмыслил и, не поднимая глаз, первым подал голос:
– Ну так ты знаешь, опять же, до чего ж это муторно – тащить к тебе всех живьем! Тем более, что с ящером бы все равно ничего не вышло – в первую же ночь сдох от раны, скотина. Ну ящера-то, хорошо, можно привести! А как переть сюда живого риглакора? Как ты себе такое представляешь? Его даже мертвого не так просто доволочь, тяжеленный!
Фойтрен шмыгнул носом и, решив, что этого достаточно для выражения грусти и раскаяния, попробовал завести разговор о наболевшем:
– Риглакоры же вообще далеко отсюда живут, да и опасны жутко, каждый раз идем, как в последний! А ящера только по случаю купить удалось, прямо с казни! И то – избитого и с пропоротым легким! В другой раз ехать-то придется чуть ли не к болотам, очень уж далеко! Вот бы накинуть золотишка, а? За труды все, авансом?
– Меня все это не интересует! – сорвался на визг Кожаный Капюшон, но быстро справился с собой. – Я плачу за н’дизарда по двойному тарифу, за риглакора – по четверному. То есть… Вдвое и вчетверо плачу! Думаешь, это просто так? Нет, это с учетом всех ваших затрат и трудностей! А за эту, я извиняюсь, падаль я платить вам не буду вообще. Забирайте ее себе, над камином повесите.
– С чего бы… – попытался спорить Фойтрен, но вовремя вспомнил, что Кожаный Капюшон в своих решениях непоколебим. Пришлось шумно и напоказ высморкаться, принять обратно подгнившую голову и, от души размахнувшись, могучим пинком обитого медью сапога отправить ее в близлежащие кусты – только брызги в стороны полетели. Попутно – мысленно попрощаться с солидной частью ожидаемой награды. Ну и пускай, остаток тоже не так мал.
– Дальше… – Кожаный Капюшон снова запустил руку в мешок и вынул продолговатую голову н’дизарда. Тлением она почти не отдавала, но отрублена была очень неаккуратно: основание головы, срезанное косо, осталось где-то в другом месте, а с ним – и значительный кусок мозга. Длинная, вытянутая вперед челюсть оказалась приоткрыта, она скалилась в страдальческой ухмылке, обнажая ряд желтых тонких зубов, покрытых коркой запекшейся крови. Глаза закатились, как в припадке, виднелись лишь нижние края щелевидных зрачков. Ящер словно смеялся над своими незадачливыми убийцами, хотя смеяться живые н’дизарды вообще-то не умеют.
– Так получилось, дернулся он, топор криво пошел, – объяснил один из разбойников. Фойтрен метнул в него уничтожающий взгляд, от которого тот, судя по виду, пожелал проглотить свой язык.
– Так-так, действительно, напрочь отсутствует… э, неважно. Вы бы хоть во льду догадались нести, идиоты, – вздохнул заказчик. – Лед бы положили, было бы гораздо лучше…
– Так морозов-то не было еще, – удивился кто-то.
– Ну, значит, учтите впредь! – раздраженно бросил Кожаный Капюшон.
Он взял голову покойного н’дизарда обеими руками за жевательные мышцы, положив большие пальцы на глазницы, и сильно сдавил ее. Лицо тощего человека на миг утратило всякое выражение, замерев в неживой сосредоточенности, как маска. Впрочем, он тотчас же, как ни в чем не бывало, продолжил:
– Эту возьму. По сниженной в полтора раза цене. Возражения не принимаются, плата справедливая. Дальше…
Фойтрену оставалось лишь скрипнуть зубами. Следующей из глубин мешка появилась совсем свежая голова молодой женщины. Ухватив за светло-русые волосы, Кожаный Капюшон принялся внимательно ее рассматривать, изучая со всех сторон. Нескольким бандитам стало не по себе, хоть видели они уже всякое. Но так пристально и безразлично ощупывать взглядом искаженные смертью черты, впалые щеки, на которых ржавыми хрупкими каплями запеклась уходящая жизнь, бледный провал рта с бескровными полными губами, отвисшей челюстью и обломками выбитых передних зубов, разбитый и свернутый на сторону нос, остекленевшие серые глаза, слепо глядящие на мир с безмолвным тоскливым укором, длинные пушистые ресницы и тонкие изогнутые ниточки бровей… Так смог бы далеко не каждый душегуб, будь он хоть трижды висельником.
– Красивая была… – равнодушно, без сожаления произнес Кожаный Капюшон, все так же вертя в руках голову женщины. – Интересно. Что там за проломы зияют вместо зубов, почему мочки ушей оборваны? Волосы русые… Север же? Оттенок… Совсем рядом. Из какого селения? За что была осуждена, и каким был приговор? Почему зубов нет – это ее так насиловали, что ли?
– Ну… Это… – пробормотал Фойтрен, явно озадаченный. – За воровство… И ведьмовство, порчу на мужиков насылала, двоих детей сглазила… Приговор – повешенье, конечно.
– С каких пор тут, на севере, за колдовство вешают? – вкрадчиво проговорил Кожаный Капюшон, немигающими глазами уставившись, будто бы, на всех разбойников одновременно. По спине Фойтрена пробежал озноб: он никак не мог взять в толк, в чем провинился и какая этому дерганому паршивцу разница, чья голова у него в руках. И еще – как можно так цепко держать взглядом девять человек сразу. Что ж он придрался-то! Откуда уж какому-то залетному хмырю знать, что там с ведьмами делают, если даже бывалый бандит об этом никогда не слышал?
– Ну так… Э-э… Всегда так было, – нашелся главарь.
– Да что ты? А почему я всегда думал, что на севере ведьм топят, а? И кто же ей зубы-то выбил, а? Передние-то? – Слова взмывали, как камни из пращи, и падали свинцовыми окатышами, хотя тон Кожаного Капюшона почти не изменился.
– Так люди ж кидались в нее всяким, селяне-то… – гнул свою линию Фойтрен, уже уяснивший, что сознаваться совсем не нужно. – Вот и вышло.
– Вот и вышло… – в точности голосом Фойтрена повторил Кожаный Капюшон, и главарь в изумлении вытаращил на него глаза. – Все было не так. Вы поймали где-то поблизости на лесной тропе девушку, которая, вероятно, возвращалась с отдаленного выселка в родную деревню. Навещала родственников, или еще что-то в таком роде. Вы сразу решили отдать ее мне, но перед этим неплохо и довольно долго поразвлеклись – совместили, так сказать, полезное с приятным. Сужу по состоянию ран на ушах и повреждениям десен. Опять же, губа надорвана, и подбородок желчью измазан. Думаю, найти труп этой несчастной для меня труда не составит, вы бросили его где-то там же, в кустах у тропинки. Так?
– Да нет же! – горячо запротестовал Фойтрен, и другие разбойники согласно загудели. – Мы выкупили ведьму и убили ее сами, на помосте посреди деревни. Точно, ее топить собирались, вспомнил сейчас. Да, и правда, это недалеко отсюда. Спроси хоть у кого, у кого хочешь, из моих ребят или из тамошних жителей. Я название только не помню, да и дорогу туда, но вместе найдем…
– Это неправда, – безучастно ответил Кожаный Капюшон. – Только что я убедился. Ты помнишь, каковы были условия нашего договора?
– Само собой, – быстро отозвался Фойтрен, усиленно скрывая злость и выказывая подобострастие. – Мы приносим тебе тела и другое, о чем ты попросишь, ты неплохо платишь нам золотом или тем, чем мы скажем – серебром, например, или глостилитом, если нам так удобнее. Вот и все, договор очень простой.
– Не настолько простой, – уточнил Кожаный Капюшон. – Было еще одно условие. Вы приводите или приносите людей, приговоренных вашими соплеменниками к смертной казни – неважно, за что. Как вы их получаете в свое распоряжение – меня не касается. Дальше с ними разбираюсь уже я сам. Риглакоры и н’дизарды – это, так и быть, разговор отдельный. Но мы не говорили о том, что вы будете сами убивать заключенных, и уж тем более – что будете хватать кого попало, лишь бы нажиться. Первое я принять еще могу, второе – нет. Говорили мы еще и о том, что в случае, если ваши услуги меня не устроят, я отказываю вам в любом общении и больше с вами дела никогда не имею. Так?
– Ну, так, – хмуро подтвердил главарь.
– Вот и все, собственно. Наше сотрудничество завершено, – Кожаный Капюшон опустил обратно в мешок голову женщины. Клацнули друг о друга остатки зубов в ее челюстях. – Я расторгаю договор, остальные головы, если они есть, даже смотреть не буду. Можете оставить их у себя.
– А наша плата? – прошипел сквозь зубы Фойтрен. Кто-то из разбойников выцедил длинный плевок.
– Какая плата? – удивился тщедушный человек. – Вы остаетесь при своем, я – при своем. Вашего не беру, за что платить? Жалко, что пропадет товар, но есть кое-что поважнее. Зря я вообще связался с людьми вашей… профессии, ошибка будет исправлена. Разговор окончен.
Он повернулся на каблуках и мерным шагом направился в чащу. Фойтрен постоял в недоумении, грязно выругался и рванулся вслед за ним.
– Ты что, совсем страх потерял, гадов потрох? Какое там еще “окончен”, ты! Золото наше гони, дохлятина ты хилая! – взревел он, хватая Капюшона за плечо и рывком поворачивая лицом к себе.
– Что-то оказалось непонятным? Оставь меня в покое, отправляйся со своей бандой гулять куда-нибудь подальше отсюда, – выцветшим голосом посоветовал тот, выскользнув из крепкой, как клещи, руки и слегка отпихивая разбойника в сторону. Такого Фойтрен уже не смог вынести. В его глазах сверкнула звериная ненависть, и он закатил тощему человечку такую оплеуху, что Капюшон отлетел на добрых три шага и грохнулся на прикрытую опавшими листьями лесную землю. Этого главарю показалось мало, и он, подбежав к распростертому телу, принялся охаживать его ногами под ребра, вкладывая в удары тяжелых сапог все свое бешенство.
– Успокоился? – по-прежнему уткнувшись носом в прелую листву, поинтересовался Кожаный Капюшон. Он воспользовался небольшой передышкой, когда Фойтрен, запыхавшись, решил перевести дух. Этим, разумеется, он привел главаря в еще большее неистовство.
– Ах ты ж мразь, на голову хворая! Да мы сейчас у тебя свою оплату просто отберем, скотская твоя харя! Угощайся, бледная сволочь! – сипел на выдохе бандит, с оттяжкой молотя ногами скрюченное тело.
– У меня ее нет с собой, – лежа пожал плечами Кожаный Капюшон и тихонько всхлипнул. – Как и всегда. Не видно, что ли?
– Да ладно? Тогда мы ее из тебя попросту выбьем! Принесешь с песнями и плясками, и еще умолять будешь, чтобы побыстрее на свидание с прабабкой отправили! – Фойтрен перекосился в ухмылке. – Ну-ка, навались, ребята! Ты, Ухо, на стреме постой – мало ли, вдруг с ним дружки какие-нибудь…
Разбойники принялись за работу всей гурьбой. Месить лежащего ничком человека – дело нехитрое, но главарь невольно загордился, глядя, как слаженно у них это выходит. Эх, раззудись, плечо! Так этой паскуде чванливой, так! Надо бы по почкам еще задвинуть. Хватит помыкать Фойтреном и его людьми, теперь он сам будет заводить условия. А условия простые: хочешь жить – тащи золотишко. Все, что у тебя есть. Потом проверим, не утаил ли чего.
– Отлично, все, что нужно, я испытал. С меня довольно, – раздался чуть поодаль знакомый голос. И голос этот принадлежал Фойтрену!
Разбойники ошеломленно вперились в возникшую справа тощую фигурку. Больше всех, конечно, был поражен сам главарь. Он перевел взгляд на свои пыльные сапоги, рядом с которыми больше никто не лежал. Когда этот дохляк успел встать, и почему не заметили-то?
– Вы ведь не уйдете? – устало спросил Кожаный Капюшон краденым голосом.
– Уйдем, уйдем… Теперь точно уйдем… – поспешил его заверить законный обладатель. Повернулся, махнул рукой, давая знак остальным, и тут же выбросил в Капюшона тонкое хорошо смазанное трупным ядом лезвие, припасенное специально для таких случаев. Лезвие легко скользнуло в воздухе, блеснуло в пробившемся сквозь редеющие кроны солнечном луче, коснулось впалой груди человечка и куда-то исчезло.
– Все понятно, – диковинным, совсем безжизненным тоном произнес Кожаный Капюшон, не давая бандитам опомниться. – Да, люди точно ничего не потеряют от вашей смерти. Ума не хватает даже на то, чтобы спокойно уйти, если ситуация непонятным образом складывается не в вашу пользу. Как привыкли костоломами быть и переть на рожон, такими и остались навсегда. Это я объясняю сейчас, чтобы посмотреть, как мои слова окажутся осмыслены. Не может же человек не осознавать простейших вещей.
Кожаный Капюшон стоял неестественно прямо, как будто враз утратив все эмоции. Напряжение сошло с его лица, заострившиеся было черты разгладились, словно выполнив необходимую работу. Кто-то из бандитов швырнул в него топор. Разбойничий инструмент беззвучно отскочил от тела, как от стального доспеха.
– Думаю, среди вашего народа вы заслужили уже не один смертный приговор, ведь так? – заключил тщедушный человечек, вновь цепляясь страшным взглядом сразу за всех девятерых. Дождался какого-то одному ему понятного ответа, чеканным движением вскинул подбородок, и его капюшон распался на множество лоскутов. Никто не успел заметить, что произошло дальше.
Фойтрен и его подручные умерли за девятнадцать секунд по внутреннему времени комплекса. Большую часть этого промежутка заняла короткая агония.

II. Сонная явь

После полудня птицы все же снялись с привычных мест и огромной галдящей стаей унеслись к горизонту. Судя по всему – с тем, чтобы больше никогда не возвращаться. Надо же, как много их оказалось в окрестных лесах… А ведь Антаглоуф еще удивлялся, как им удается так глушить весь поселок своими криками.
Он поморщился, еще раз подошел к мутному окну и взглянул на частокол, отделявший жилье от опустевшей лесной опушки. Птицы… Улетели, ну да и пусть там императору кланяются, что ли. Туда им и дорога, поганым. Тем более, что в последние три недели можно было с ума сойти от их утреннего гвалта. Изо дня в день, почти три недели подряд! Каждая, даже самая захудалая птичка, от крапчатого свистульника до лысоухой совы, видимо, считала своим долгом оповестить весь мир о том, что она пережила очередную ночь. Теперь Антаглоуф даже, кажется, начал понимать это их стремление. Хотя ненавидеть пернатых крикунов меньше не стал.
Под сапогом пронзительно скрипнула половица. Надо бы заняться домом, да все никак не выходит. Родители их умерли давно, больше десяти лет назад, почти сразу друг за другом – сначала отец, потом мать. Антаглоуф с тех пор больше, чем по полугоду, проводил в походах, его младшая сестра боялась ночевать одна и часто гостила у подруг. Поэтому дом подолгу пустовал и порядком обветшал. Хотя разве до него сейчас…
Он сплюнул прямо на плохо отскобленный дощатый пол и вышел на улицу. Дрянные птицы стали последней каплей. Ладно бы перелетные, хоть пока и не сезон – так нет, вообще все! На остальное можно было закрыть глаза, даже на сны, но это… Тут уж впору самому ноги уносить. И совсем нет желания выяснять, от чего именно.
Антаглоуф вспомнил про сны и еще раз поморщился. Никогда их не запоминал, даже в детстве, за что сейчас-то такая радость? Скоро всерьез придется подумать над тем, чтобы завязывать с этой дурной привычкой – спать. Даже древесные настойки уже не помогают. Надоело похмелье, так недолго и с печенью попрощаться. Без того уж здоровьем теперь не сильно похвастаешься. Да что там, ему и тридцати нет, а на висках кое-где проблескивает серебро…
Почему же так жутко от них, от этих снов? Вроде бы, ничего настолько уж особенного, если здраво рассудить. Никаких выпущенных кишок, в которых копошатся мухи, никаких брачных ночей с гнилыми невестами и никаких женщин, пожирающих своих младенцев. Никто никого не пытает, не режет и не убивает. В чем же дело?
Хотя… Ничего особенного? Антаглоуфа передернуло всем телом, когда из памяти снова будто бы всплыл минувший сон. Он еще раз с удивительной живостью увидел, услышал и почувствовал, как течет низ безглазой маски, как обозначается щербатая щель рта, оттуда плещет чем-то бурым и маслянистым, а затем выползают пальцы. Один, другой, третий, изо рта начинают лезть руки... И шепот, тихий, на грани слышимости, но неумолчный, всепоглощающий, отнимающий волю и заменяющий ее слепым ужасом: ”Помоги-и-и…” К Темному Князю такие сны!
Пришлось снова считать шаги, чтобы отвлечься. Окаянный сон никак не желал забываться. Антаглоуф, известный среди своих товарищей по ремеслу как Отражатель, неторопливо плелся к кабаку и думал, что же со всем этим делать. Как обычно, ничего толкового в голову не приходило.
Кличку свою Антаглоуф получил за видимую тягу лазать по крайне сомнительным местам, а также за кургузый меховой плащ с нашитыми поверх него свинцовыми пластинами, который он носил постоянно, даже когда не собирался в поход. Таких, как он, скупщики из срединных частей империи называли ходоками. Почти вся сколь-нибудь сытая жизнь многих северных деревень строилась именно на удачных вылазках подобных людей. Еще бы: почва скудна, в лесу съедобное растет вовсе не в таком обилии, как в других землях, хищных тварей очень много, скота не напасешься. Одно богатство – ветхие руины, да и те почти всегда так сильно отравлены старыми проклятиями, что живут ходоки едва ли не втрое меньше, чем нормальные люди. Зато стоит найти что-то хорошее – моток медной проволоки, который надо волочь вдвоем, потому что она толщиной в руку, ржавое железо на перековку или, если сильно повезет, несколько фляг из глостилита – и можно ни в чем себе не отказывать чуть ли не год, у скупщиков есть все, что может понадобиться в северном селении. И куда тут денешься, если полностью зависишь от того, удалось ли отыскать в сияющем пепле очередную пиалу? Хоть сотню раз за ночь с криком просыпаться будешь – все равно не уехать никуда с голой задницей, даже в соседний поселок. Кому там нужен еще один нищий? Своих хватает, даже краюху хлеба никто не подаст. А уж о том, чтобы переехать поближе к срединным землям, без огромного капитала не стоит и мечтать. Сам попросту не доберешься, за дорогу с караваном возьмут по-настоящему бешеные деньги. Тут можно даже не брать в расчет, что на новом месте вообще-то надо еще обжиться. Если уж в Аласконе даже арбалет может купить далеко не каждый, а Аласкон не намного-то и севернее! Впрочем, нет, там совсем уж край земли.
Солнце, неспешно спускавшееся к горизонту, скользнуло косыми рыжими лучами по пластинам на боковине плаща, взъерошенным волосам цвета лежалой золы и рано начавшему стареть лицу Антаглоуфа. Ходок сжал зубы. Он-то ладно, проживет и со снами, но сестра? Ей вообще делать нечего в этой вонючей дыре, со всех сторон овеянной тысячами проклятий! Молодая красивая девушка, ей еще жить и жить… Недолго она, с ее-то худобой, обмороками и малокровием, протянет на севере, где далеко не каждый крепыш успевает разменять третий десяток. А тут еще это все! Вот что ни говори, а ведь и правда что-то очень недоброе сейчас творится. Птицы просто так всей толпой невесть куда не отваливают.
Нет, никуда и впрямь не денешься. Вот бы все-таки найти что-нибудь такое, чтобы этого хватило не только на переселение вглубь империи, но и на хорошее приданое! И выдать ее замуж! По возрасту – в самый раз, четырнадцатая… нет, пятнадцатая осень скоро минует. Только обязательно в срединных землях, нечего ей с ходоками или охотниками путаться.
Одолеваемый раздумьями, Антаглоуф толкнулся в дверь ”Пятиногой змеи”, снова сплюнул и решил, что в следующий раз лучше будет и в самом деле считать шаги. Все равно от этих пустых задумок нет никакого проку, а о нечаянной удаче мечтает каждый ходок. И почему-то почти все находят не сказочные богатства, а свою последнюю порцию сияния. О везении здесь не слышали очень давно.
– О, Антаглоуф, дорогой друг! Какая неожиданность! – Застал его еще на пороге знакомый оклик, прозвучавший до приторности благодушно. – Присаживайся! Выпьешь?
– Глирфинд, вечно молодой ты наш прохвост, ты ж отлично знаешь, что я тут почти всегда по вечерам бываю. Какая, к демонам, неожиданность? – сухо отозвался Антаглоуф, подходя к столу и протягивая руку для приветствия. Повесил плащ на кованый крюк, вбитый в закопченную бревенчатую стену, пододвинул тяжелый табурет, опустился на него и в поисках хозяина обвел глазами тесную комнатушку, почему-то именуемую залом. Зал этот был почти пуст – кроме них, лишь двое охотников из соседней деревни сидели в дальнем углу.
– Не упрел еще в своей хламиде? – немедленно выразил участие Глирфинд, чаще упоминаемый в поселке как Старый Хват. Выразил не столько вопросом, сколько сочувственным изгибом рослого поджарого туловища. – Как ты ее таскаешь-то вообще, она же, должно быть, тяжеленная?
– Привык, – буркнул Отражатель и махнул трактирщику, который таки соизволил выйти из кладовой. – Лишним вряд ли будет. Хотя, конечно, не в кабаке, это да. А ты что, пришел плащ мой обсудить? Оставь свои штучки, чего тебе от меня понадобилось? К тому же, ты опять переигрываешь. Так, хозяин, принеси-ка мне пива, большую кружку, и еще жаркого с пряным корнем. Корня тоже побольше. Запиши на меня, денег с собой не взял. И смотри, не разбавляй, знаю я!
– Да ну тебя, лишь бы настроение человеку испортить… – надулся Старый Хват. – Что, не рад мне, да? А я не такой, как ты, я людям радуюсь, особенно старым друзьям. Раз в год увиделись, а ты со своими этими сразу… домыслами…
– Прекрати, это уже не смешно, – раздраженно поморщился Антаглоуф, кивком поблагодарив трактирщика за принесенный ужин. – Домыслами! Что ж я тебя тут не видел-то ни разу? Ты просто так даже на обочину не плюнешь. Три раза вот подумаешь, не поднимется ли пыль, а если поднимется, то куда полетит. Может, на сапоги, а сапоги новые. Чего хотел?
– Ну… – промямлил Глирфинд, убирая с лица оскорбленное выражение и подкручивая длинный седой ус. – Дельце есть одно, да. Хорошее. В убытке не останешься, точно говорю. Да.
– Так бы и говорил, чего сопли-то тянуть? То, видите ли, домыслы, то про хламиду… Что за работа, далеко? Проклятия есть? – осведомился Антаглоуф, сосредоточенно жуя жилистый кусок жаркого. Взгляд ходока привычно остановился на противоположной от входа стене. Там над дымным очагом, прибитое гвоздями к стене, причудливо вилось длинное высохшее тело той, в чью честь и был в свое время назван трактир.
– Конечно, есть, как без них, – удивился Глирфинд. – Если б не было – нанял бы кого попроще. Да и путь неблизкий. В общем, там, где Гнилозубая Стена…
– Рядом с Гнилозубой Стеной не работаю, – быстро перебил его Антаглоуф. – Сам знаешь, змеиных птиц там развелось, терпеть не могу этих гадов. В самом лучшем случае, весь в дерьме измажешься, потом за полгода не отмыться. И проклятия там кое-где очень сильные.
– Да ты дослушай сначала! – дернул его за рукав Глирфинд и быстро оглянулся. – Не рядом совсем! Просто по ней найти проще всего. На северо-запад, поднимаешься по руслу сухого ручья… Ну, в общем, потом расскажу, что и как. Главное – мне один олух проболтался, мол, кое-что увидел там. Сам туда собирается, чтобы все толком рассмотреть, через четыре луны. Ну, а я не пальцем деланный, я столько ждать не буду.
– И что же он там видел? – уставился на собеседника Антаглоуф, оторвавшись от еды.
– Гремучее железо. Ржавое, правда. И…
– Не интересуюсь, – разочарованно отрезал ходок. – Еще и ржавое! Спасибо, сам тащи. Рванет по дороге – так даже лохмотьев не найдут. Олух твой – не такой уж и олух, раз туда сдуру не полез.
– Зато золотишко на похороны не надо тратить, выгода сплошная, – хохотнул наниматель. – Железо там – сплошь в глостилитовые ящики упаковано. Эти ящики любой скупщик с руками оторвет…
– Да я и сам знаю, – неприязненно покосился на него Антаглоуф. – Из них чего только ни делают, я даже ножи и картины видел. Толку-то, если все железо еще вынуть надо. Разница только в том, что жахнет посильнее.
– Если железо прямо там паковали – значит, должны быть и пустые ящики, – возразил Глирфинд. – Даже доставать ничего не надо.
– Так-то оно так, – вздохнул Антаглоуф. – Только вот откуда нам знать, где его паковали? Может, и не там совсем. Там оно просто хранилось. Мало ли?
– Неужели ты откажешься от того, чтобы взять и проверить? – хитро прищурился Глирфинд. – Ты-то – и откажешься вдруг? Да ни в жизнь. Ты ж ничего не теряешь! Вдруг там, кроме гремучего, еще и обычное старое железо есть, на переплавку? Кузнецам сдашь по четверной цене – плохо, что ли? Или сталь, отличная, чистая! Да и вообще, там всякое может быть…
– В том-то и дело, что всякое, – сощурился в ответ Антаглоуф. – Например, все проклятиями сплошь залито, влез – и через три дня впору кинжалом сердце нащупывать, лишь бы заживо не сгнить. Или гадость какая завелась, вроде тех же змеиных птиц. А то и похуже.
– В общем, я предлагаю все решить очень просто. Я говорю тебе, как найти это место, плачу небольшой задаток, ты идешь и проверяешь. Там уж поступай, как считаешь нужным. Если что-то принесешь – две трети добычи тебе, треть – мне. Связи у меня есть, если обманешь – я об этом непременно узнаю, а вслед за мной – и вся округа. С тобой дела никто из наших иметь не будет, а скупщики из срединных земель с одиночками больше не связываются. Так что…
– Да брось ты, Глирфинд, когда я кого-то из вас обманывал? – пробормотал Антаглоуф. – Вас обманешь, торгашей… Куда, риглакор ему вломи, хозяин снова подевался? Надо бы еще пива.
– Чего вина не взял сразу? Вроде, неплохое завезли. Красное, конечно.
– Да ну, дорого. Это уж после похода, сейчас-то какой смысл, – резонно ответил Отражатель. – А почему, кстати, скупщики больше ничего не берут у одиночек? Не слышал об этом.
– Правильно они делают, – горделиво распрямился Старый Хват. – Сколько раз уж были случаи, когда из-за какой-нибудь железяки – ну, само собой, основательно проклятой – половина каравана где-то в лесу и оставалась, один за другим. Поздно спохватывались. Да и животине вьючной вредит, просто погонщики мрут быстрее. А мы люди испытанные, надежные, у нас все чисто, все проверяем – на листьях, на мелком зверье… Конечно, к нам доверие есть.
– Да, доверие – это, ясное дело, здорово, – согласился Антаглоуф, допивая остатки из кружки.
– Жаль, что скупщики теперь у нас еще не скоро появятся, – погрустнел заказчик, снова сгорбился так, что острые лопатки выставились назад. – Наслушались разной ерунды, мол, нечисто у нас теперь чего-то тут. Ну, что звери средь бела дня на дорогу выходят, птицы свои яйца клюют, куда-то уходит скот и все такое… Хотя вот вши и правда у всех почти пропали, это да. Так это ж хорошо!
– Что, и впрямь пропали? – без особой радости полюбопытствовал ходок.
– Ну да, даже у Кривого Ключника с его космами они сами собой повывелись. Представляешь? Нет, ну это и в самом деле как-то удивительно, конечно, но какой же это повод не ездить-то к нам! Что, лучше вшей хватать, что ли? – продолжил жаловаться Глирфинд.
– Да не во вшах же дело, – отмахнулся Антаглоуф.
– Ну, хоть убей, не понимаю я этих скупщиков! – совсем скис наниматель. – Одна беда с ними. От расстройства, слушай, даже сны всякие дурацкие в последнее время снятся.
– Сны?.. Что же за сны? – чуть было не подскочил на месте успевший заскучать от надоевших за эти недели разговоров ходок, но вовремя вернул лицу прежнее выражение. Ни к чему окружающим знать, насколько его сейчас волнуют всякие сны.
– Сны-то? – Глирфинд все же заметил, что взгляд собеседника изменился, но не придал этому значения. Мало ли, кто чем интересуется. – Ну… странные очень. И яркие, прямо весь день перед глазами потом. Вчера вот, например, приснилось, что стою я перед огромным троном, красивым таким... Светится он весь, аж глазам больно. Стоит, главное, посреди какого-то глухого пустыря… И чуть ли не под облака уходит. А на нем сидит кто-то, и не понять, то ли молодой, то ли старый…
– Это как так? – недоверчиво вклинился в рассказ Антаглоуф.
– Вот так, обычно. Сон же. Так вот, сидит он, значит. Одежда вся течет и клубится, ну, как туман, – продолжил Глирфинд. – Лицом похож сразу на всех, с кем я пил когда-нибудь. Сзади него облачка такие, как их на иконах пишут. И тишина кругом, тихо-тихо… И, хоть и тишина, а я откуда-то знаю: очень он у меня мою амбарную книгу просит. Ах ты, думаю, паршивец, тебе она зачем? Ну, и проснулся.
– И правда, странно, – Отражатель повел плечами. Эх, ему бы такие сны, а не те, которые приходят! – А он не ответил, зачем?
– Вот еще, буду я спрашивать. Чтобы я все свои расчетные записи кому попало показывал, ага! Говорю же, явно с расстройства приснилось, из-за скупщиков-то. Вот они как раз те еще хитрецы, книгу мою посмотреть бы точно не отказались, – усмехнулся Глирфинд. – Шутки шутками, а я серьезно думаю, не нанял ли кто знахарку какую, чтобы во снах чужие секреты выведывать. Так что я теперь и во сне расчеты никому не покажу, обойдутся все эти молодые-старые.
– Очень кому-то твои секреты сдались, – криво улыбнулся Антаглоуф. – Тоже мне, воротила поселковый. Слышал я, как твои дела сейчас идут. Нужен ты, конечно…
– Нужен, не нужен, а дела-то у нас в гору повалят, – заулыбался нимало не задетый заказчик. – Глоуф, дружище! Мы ж себе, наконец, какое-никакое состояньице сколотим! Мы же…
– Во-первых, никакой не ”Глоуф”, а Антаглоуф, – резко оборвал его ходок, поднимаясь и снимая плащ с крюка. – Терпеть не могу, когда меня называют ”сиянием”, пусть и на старом языке. От сияния, знаешь ли, люди дохнут и уроды рождаются. Во-вторых, я тебе ничего не обещал. Бывай.
”Да ну к демонам этого Хвата с его мутными делишками! Как будто я не знаю, что он и гремучим железом тоже приторговывал когда-то. Завязывать надо со всем этим, – подумал Антаглоуф, выходя из трактира. – Или хотя бы не ходить совсем уж непонятно куда, да еще и в такую даль. Лазить, как все у нас, по давно разведанным местам, находить какую-нибудь глостилитовую бутыль раз в полгода… Жить вполне можно. Все-таки не юнец уже, хватит…”

Продолжение планируется.

[Fr0st Ph0en!x]

Охъ, что-то с большим трудом глава сия идетъ. Какая-то она чересчур перенасыщенная. Почти дописал ее (да и уж давно пора бы, в самом деле), но концовки тут все равно пока нет.

VII. Уроды и люди

Ходок расположился в придорожных кустах, слушал приближающийся перестук копыт и грохотание повозок. Заодно старался лечь так, чтобы с дороги его обязательно заметили, но при этом казалось, что спрятаться он пытался, и очень усердно. Надо, чтобы выдала неудачно упавшая тень, сломанная ветка, помятая трава или молодые побеги… Или какой-нибудь отблеск – есть же свинцовые пластины! Теперь проползти вот тут, примять траву хорошенько, попытаться ее распрямить – и снова в кусты. Вытянуть на солнце край плаща с пластиной… Вот так, а лучше – чтобы две пластины выглядывали. Замечательно.
К стуку копыт и грохоту примешался скрип несмазанных колес и гомон пары десятков голосов. Иногда слышался чей-то плач и звуки, похожие на щелчки. Резко взвизгнула ось на глубокой рытвине, глухо взревел тягун-рогач. Ага, уже близко. Большой караван, однако ж.
Интересно, что везут в такую глушь? Уж не рабов ли, кстати? Как было бы славно…
Со стороны дороги донесся громкий выкрик, что-то треснуло, с чувством выругались. Шум колес прекратился – караван встал. Все, заметили.
Антаглоуф полежал еще немного и, заслышав хруст веток под сапогами, вскочил и рванулся в чащу. Далеко убежать, конечно, не успел – по ногам звучно хлестнуло, и ходок, как подкошенный, повалился лицом вниз. Получил пару жестоких ударов в живот и в поясницу, но решил не стонать. Очень уж страшный теперь у него голос, лучше немоту разыграть, раз так.
Те, кто бил Антаглоуфа, видимо, результатом не удовлетворились, пнули еще и по голове. Подхватили вроде бы обмякшее тело под руки и поволокли к повозкам. По дороге с ноги сполз сапог, не тронутый безголовиком – не подобрать уж теперь, жалко.
– Тяжелый какой, а ведь вроде тощий, – удивились вслух сбоку. – Скотина чумазая.
Отражатель, безвольно мотаясь из стороны в сторону, прикрыл измазанные грязью веки – ах, какая ж удобная штука, здорово, что выросли – и попытался прикинуть, когда караван доползет до невольничьего рынка. Выходило, что не раньше, чем через полторы недели. Не очень-то хорошо – пешком Антаглоуф добрался бы дней за пять. Кто знает, не успеют ли продать сестру из-за этой заминки? Правда, по-другому все равно не вышло бы туда попасть… Виданное ли дело – в одиночку к воротам рабьих торгов выходить! Стрелу пустят между глаз на всякий случай, вот и весь разговор. Кто уж будет выяснять, что к чему. А караван тут больше никуда направляться не может – ни городов, ни селений больших. Поймали и куда-то тащат Антаглоуфа тоже не просто так – наверняка продать собрались, как он и рассчитывал. Жадные же все, а тут поблизости такой рынок, как выгоду не получить… Тогда, значит, где-нибудь с остальными рабами держать будут, и сестру искать удобнее станет.
Подтащили к дороге – рогачи пыхтят совсем рядом, бранятся погонщики, глухо рыдает кто-то, и вряд ли надзиратель, – зашвырнули в повозку, как куль с тряпьем. Да, силы им не занимать, даже о борт не ударили, а повозка-то высокая, и правы они – ходок тяжеловат теперь. Лязгнуло железо, шаги удалились в разные стороны, послышалось хриплое ”Ну, чего стоим?”, засвистели кнуты, и караван тронулся дальше.
Почему же не связали? Осторожно приоткрыв один глаз, Антаглоуф изумился несказанно, почти как тогда, когда черного дикаря увидел: на повозке, в которой возили рабов, была сооружена клетка из толстых железных полос. Ходок сейчас мог видеть только один ее угол, но уже этого хватало, чтобы понять: железа на решетку не пожалели. Неужто торговать людьми настолько прибыльно?
А тени в клетке все-таки хватает – либо крытая она, выходит, либо завесили сверху чем-то. Ну, еще бы. Товар на солнцепеке или под ледяным дождем так попортиться может, что выбрасывать придется, падальщикам на прокорм.
Повалявшись на полу еще с четверть часа, Антаглоуф решил, что этого будет достаточно, и не мешало бы осмотреться. Очень уж странно, когда невольника по лесу в железной клетке везут. Как тягуны-то не надорвались.
Ходок вовремя вспомнил, что немого представляет, поэтому молча приподнялся на локте, рухнул обратно, полежал немного и только потом медленно перевернулся на спину. Снова полежал, а уж потом сел и открыл глаза.
Как оказалось, напоказ он старался совсем зря: единственный охранник устроился на облучке, перед клеткой, и о чем-то болтал с погонщиком. Может, и правильно – куда человек из-за решетки тут денется. Позади шла другая телега, но и там охраннику было не до нового товара.
И клетка-то, точно ведь, сплошная, сверху закрыта деревянным щитом поверх прутьев. Дверца узкая, и заперта на такой засов, что изнутри никак не сдвинуть, хоть руку сломай. Интересно придумано… И палкой, наверное, не получилось бы подпихнуть, соскользнет. Может, и нет, но проверять Антаглоуфу совершенно не захотелось. Не для того в кустах сидел.
Под мерное качание повозки легко было притворяться задремавшим, разглядывая окрестности и запоминая путь. Что-то внутри назойливо указывало на отклонение от азимута, но вот к указанному месту, чьи координаты подарила Привратница, караван постепенно приближался. Потому-то Антаглоуф и уверился, что от задуманного пока не отступает.
Знать бы еще, что это за подарок такой, и откуда ходок может знать, насколько близко от него невольничьи торги…
Часы в повозке тянулись, как густая смола. Антаглоуф изнывал от бездействия, когда каждый день для его сестры черным годом идет, но понимал, что сейчас поделать ничего не может. Приходилось лишь вертеть головой, разглядывая одинаковую поросль вдоль дороги, да временами морщиться и хвататься за лоб – кто знает, вдруг один из надзирателей все-таки исподтишка пялится. И, как выяснилось только на крутом повороте дороги, смотреть стоило вовсе не на обочину. Рядом было кое-что гораздо примечательней.
В клетке, которая шла перед повозкой Антаглоуфа, везли не обычную рабыню. Нет, не черную или даже меднокожую… И на повороте ходок рассмотрел ее… полностью.
На дощатом настиле клетки сидела, обняв руками прутья и прижавшись к ним любом, тощая молоденькая девушка, почти подросток. Укутанная в какое-то рванье, она то и дело вздрагивала от налетавших порывов ветра. На очередной рытвине тряпье соскользнуло, и девушка оказалась лишь в дырявой рубахе, через которую виднелись впавшие бока и живот.
И маленькие округлые груди. Шесть. Тремя рядами, одни под другими.
Антаглоуф, забыв моргнуть, оглянулся на повозку, шедшую позади. Туша тягуна мешала рассмотреть, кого в ней везли, но поворот опять помог. Там спиной к решетке привалился высокий кряжистый мужик, заросший густой бородой. Руки он сложил на коленях, и от локтя они были чужими, словно приделанными в насмешку: короткие, детские, с узкими покрасневшими ладонями.
Теперь понятно, для чего клетки – удобно в них на показ выставлять. Приехал в деревню, выставил, собрал плату с любителей поглазеть, поехал дальше. Караван вез не просто невольников – он вез уродов. Необычайное, невозможное везение для мертвого ходока. Интересно, успел ли кто-то из людей, которые его ловили, рассмотреть недоросшее лицо с глазами-угольями, без белков и без зрачков?
По всему вышло – успели. Еще через пару часов, а точнее – через два часа двадцать три минуты, караван остановился у реки. Погонщики распрягли тягунов и повели их к водопою, надсмотрщики устроились под наскоро сделанным навесом – начинал накрапывать мелкий дождь. А к повозке с Антаглоуфом подошли трое: высокий, совершенно лысый человек с небольшим брюшком, одетый в куртку из крашеной кожи, и невзрачные парни с угрюмыми лицами, державшиеся чуть в отдалении. Один – рыжий, с редкой щетиной, другой – чернявый, угреватый, настороженно прищурившийся. Встали перед клеткой, молча вперившись в нового пленника. Затем лысый проговорил хрипловатым баском:
– Да, верно вы сказали, что урод. Не самый завлекательный, с мальчуганом нашим не сравнить… Но, все ж, хорошая прибавка к редкостям! Сдадим вместе с остальными, прилично выгадаем.
– Вот бы еще одного поймать, клетка пустая идет… – подал мысль рыжий.
– Ну, это уж ты размечтался, два раза так не повезет, – кисло ухмыльнулся лысый. – Да и ладно, я старика довезти и не надеялся. Пустую клетку продадим вместе со всеми, пусть следующий хозяин сам для нее жильца ищет.
– Надо бы этого все-таки рассмотреть получше, а то грязный. Вдруг продешевим? – высказался чернявый. Голос у него был сиплый, простуженный.
– Ну, сейчас, что ли? – развел руками лысый – похоже, владелец каравана или приказчик. – Некогда же. Слушай, а чего он все молчит? Нас-то вроде понимает… Эй, ты говорить умеешь?
– Да кто ж его знает, урода. Может, дикий, или немой, или вообще зверь… Сидит вроде смирно, на решетку не бросается. Прикажешь палкой потыкать?
– Нет, потом уж посмотрим… Скажешь тоже – зверь! Одетый же был! Ладно, пойду-ка я пообедаю, а вы засовы везде проверьте. Потом тоже перекусите, и поедем. До темноты не так уж долго, я в лесу караван оставлять не собираюсь.
Надсмотрщики с лысым ушли, оставив Антаглоуфу повод для раздумий. Вот как, продают всю выставку сразу, всех уродов вместе с повозками… И продают, конечно, там же, куда привезли его сестру… Нет, такой удачи просто быть не может – никогда ему за всю жизнь так не везло! Проедет со всеми, вниманием его, если небеса позволят, обойдут – столько интересного ведь разом доставили… Поставят повозки все скопом, там уж выбираться – милое дело…
День действительно полз к вечеру, а караван все так же размеренно волочился по лесу, словно о ночлеге лысый заботился только на словах. И лишь когда сумерки сгустились почти до непроглядности, дорога уперлась в толстые бревна частокола. Деревня.
Ворота открыли почти сразу – то ли ждали уже караван, то ли постоянно их принимают, то ли хозяин не поскупился. Пускать всю ораву вооруженных людей, конечно, никто в деревню не стал – зашел, судя по всему, только лысый с парой-тройкой человек. Остальные взялись разбивать лагерь у ограды. С криками и руганью расставили повозки в круг, пару костров развели, сунули в каждую клетку по плошке с каким-то варевом, натаскали откуда-то воды, напоили рогачей… Те пыхтят натужно с усталости, раздувают бока, трясут шишковатыми головами, храпят, отдуваются, фыркают. Погонщики играть в кости надумали, и кого-то уже в плутовстве уличают. Гомонят у своего костра надзиратели, спорят, поет кто-то, кто-то фляжку уже пригубил… Тяжко придется нынче деревенским сторожам, которых сегодня в дозор поставят, за частоколом глядеть.
И еще плачет кто-то опять – может, девушка та, которая перед Антаглоуфом ехала?
В деревне тоже шумят, кто-то глотку дерет, протяжно вопя: ”Уродов привезли! Уродов привезли! Бегом смотреть!” Ну да, такое представление приехало, редко увидишь. Конечно, сейчас все от мала до велика к повозкам подтянутся, а потом еще будут по соседним поселкам два года хвастаться – тамошним жителям ведь не так повезло.
Из ворот, и в самом деле, высыпала толпа народу. Надсмотрщики забеспокоились и, ворча, побрели к повозкам с невольниками – раздавать тумаки ребятне и отгонять особенно рьяных зевак.
Окружили, тыча пальцами и возбужденно обсуждая, у кого там, что и откуда виднеется. И на кого какой урод походит. Антаглоуф услышал только что-то про рыбу и про печеные клубни. Кто-то, не сдерживаясь, громко хохотал, женщины хихикали и ахали, мальчишки свистели, дети помладше ныли, прося, чтобы родители провели их поближе к решетке. Сквозь гвалт толпы опять прорвалось глухое рыдание.
Антаглоуф отошел от решетки, сел в углу и изучал тех, кто пялился на него сквозь прутья. Ни одного грустного или сочувствующего лица – на всех только любопытство, злобная радость и страх пополам с отвращением. Какой-то пьяный смельчак, загоготав, метко швырнул в ходока булыжник и тут же получил в ухо от охранника. Отражатель почувствовал, что камень рассек неживую кожу на лбу, и прикрыл ссадину рукой – мало ли что. Но из-под кожи пока ничего не полилось.
”Дурачье, – беззлобно подумал Антаглоуф, рассматривая руку, которой протирал лоб. – Рожей я не вышел, видите ли. Радуются, что ли, что сами не такие? Так это в наших краях… По-разному бывает. Сейчас, конечно, не как в старые времена – меньше уродов рождается, но иногда случается же. Так что дети у них такими могут быть, или внуки, например… Если уж выжил и если ясно, что разумный и что работать может – камнями-то зачем?”
– О, ты глянь, глаза-то у этого! Будто смолой залили! – толкнул приятеля в бок парень в серой рубахе, неряшливо заправленной в штаны. – Бывает же!
– Да что ты на него вылупился, смотри вот, какой там зубастый! И пальцы из плеч! Пойдем-ка туда лучше!
Деревенские, наверное, бы до самой зари так и шатались от клетки к клетке, но надзиратели все-таки желали отдохнуть с дороги, потому принялись разгонять толпу. Люди понемногу схлынули обратно в ворота, оживленно гудя, удивляясь и прицокивая языками. Потом вернулись несколько парней, притащили с собой два бочонка, десяток корзин, освежеванную тушку какого-то зверя и несколько объемистых тюков, то ли шкуры, то ли холсты – плата за зрелище. С лысым у них уговор был, не иначе.
Сумерки застыли, как охолодевший студень, превратились в вязкую осеннюю ночь. Ужин был съеден, брага выпита, невольники тоже накормлены – даже Антаглоуф впервые после того, как умер, снова попробовал человеческой пищи. Караванщики, выдыхая облачка пара и кутаясь в рогожи, укрыли клетки грубым полотном, поставили походные шатры, набились под навес. Некоторые легли у костров, соорудив там настил из веток. В рабьих клетках, должно быть, все уже спали. Только в одной кто-то возился и утробно подвывал, от чего Антаглоуфу становилось не по себе – кого же там держат-то?
Дозорными в лагере оставили двоих – судя по голосам, как раз рыжего и чернявого, которые днем ловили ходока в кустах. Антаглоуф заметил, что слух у него стал тоньше, чем был до гибели у ручья. Вроде бы, те двое не так уж близко сидят, шагах в двадцати от повозки ходока, а ведь как будто совсем рядом разговаривают. И треск сырых дров, которые в огонь подкинули, не мешает.
– Они, значит, там в трактире гуляют, а нам здесь коченеть! Без выпивки, без баб! И не отоспишься даже! – гнусаво жаловался товарищу рыжий. Нос у него заложило, что ли.
– Ну так что ж, по очереди стережем, – невозмутимо отозвался другой. – Слушай, кстати, посиди тут пока один, ладно? Ну, час-полтора всего.
– С какой это радости? – возмутился рыжий. – Ты чего, вообще уж сдурел, а? Не буду я в одиночку тут корячиться! Гляди-ка, чего удумал, а.
– Тут, видишь, дело такое… – чернявый слегка замялся, высморкался свистяще и сплюнул. – Я нынче прикупил кое-кого. Ну, в деревне-то этой.
– Никак девицу? – понимающе гоготнул собеседник.
– А то как же. Девчонка в самом соку, только в возраст подходящий вошла, самое то… Бледна чересчур, правда, я люблю, чтоб кровь с молоком… Ну, зато на мордашку вроде ничего. В деревне сказали, дескать, два хмыря каких-то ее утром продали, сильно торопились…
– А чего за хмыри-то? – обеспокоился рыжий. – Часто тут промышляют?
– Не, наверное, по случаю девчонка им досталась… Наш-то кусок не заберут, поперек горла им встанет.
Антаглоуф, до того равнодушно слушавший разговор надзирателей, резко встал и прижался лбом к прутьям. Много ли здесь случайных прохожих, которые молодую девушку на продажу ведут?
– Ну вот, деревенским-то она зачем? – продолжил чернявый, кашлянув. – Работница из нее никудышная, а едоков и так хватает. Взяли-то у тех хмырей только потому, что они очень уж мало просили, цена бросовая. Хотели на торги отправить до зимы, а тут как раз мы подвернулись. Ты представь, в деревне-то божились, что нетронутая она пока! Вот и выменял я ее, шесть мер лудильной меди дал, полгорсти стекольных самоцветов, две шкуры… Вначале думал, на рынке получше сторгуюсь, а потом решил – когда еще такой случай выпадет, нетронутую-то взять! Вот и употреблю ее раз эдак с дюжину, затем продам. Пусть дешевле, зато хоть приятно вспомнить будет.
– Ну, раз уж так… Сходи, но пошустрее как-нибудь, а то увидит хозяин, что один я дозор несу – не миновать нагоняя, еще и заплатит меньше… И мне тоже дай с ней позабавиться. За доброту мою, значит.
– Уж дам, конечно, для друга-то не жалко. Но только после того, как я с ней хорошенько отдохну, не обессудь.
– Да мне вообще разницы нет, хоть всему вельможному разврату ее научи. Надоело тут до колик, будто монах какой. Целых две луны в охранении безвылазно. Хоть одну ночку-то по-человечески скоротаю.
– Пойду тогда, прямо сейчас в деревню наведаюсь, – сказал чернявый надзиратель и откашлялся, прочищая горло. – Я быстро, одна нога здесь, другая – там.
– Давай-давай, пошевеливайся, стрелой лети, – с усмешкой прогудел рыжий. – А то еще кому продадут!
Захрустела хвоя под сапогами – раз-два, раз-два… Потом раздался стук в ворота. Створки скрипнули сразу – никак чернявый там прежде сговорился. Антаглоуф, старательно давя в себе страх, растерянность и злобу, взялся обеими руками за железные прутья, попытался раздвинуть их в стороны – не поддались, конечно. Как же, толщины-то не такой уж и малой. Хоть и сильнее мертвец, чем живые – не справиться ему.
Выбивать засов Антаглоуф не взялся – вставлен он в клетку с умом, упоры стоят. И шуму много будет, а надо бы потише… Потом уж можно будет попробовать, если иначе совсем никак… Но до того – не стоит. Зарубить ходока в клетке и калека бы смог.
В углу чернела какая-то штуковина. Антаглоуф нагнулся и поднял булыжник, которым в него швырнул деревенский весельчак. Голод внутри тотчас же напомнил о себе, и ходок быстро разжевал камень. Решение пришло само собой – если уж булыжники ему по зубам…
Грызть железо оказалось гораздо труднее, оно не хрустело с первого укуса, а лишь немного проминалось. Но чернявый, по счастью, приврал о том, как поспешит, и подточить прутья к его приходу Отражатель успел. Или почти успел.
Створки ворот снова заскрипели, оттуда донеслась возня – открыли, верней всего, еле-еле, протиснуться не получалось. Приглушенная брань, еще скрип, звук шлепка, шуршание одежды, сдавленное мычание – и снова хруст хвои. На сей раз – не размеренный, сбитый. Две пары ног ступают. Привел он все-таки девушку.
– Сильно орать не будешь – уберу руку со рта, поняла? Люди спят все-таки, – сипло прошептал чернявый, стоя шагах эдак в семи от клетки Антаглоуфа. Видимо, девушка как-то показала, что согласна, потому что надзиратель сразу продолжил:
– Вот и славно, вот и умница… Если будешь слушаться, не ударю ни разу. Эй, мы тут рядышком побудем, хорошо? Ну, в кустах где-нибудь за повозками. Плащ вот расстелем…
Рыжий пробурчал в ответ что-то невнятное, рядом опять зашуршали, девушка всхлипнула, а чернявый просипел недовольно:
– Ну, чего сжалась вся? Сказал же: будешь слушаться, бить не стану!
– Холодно… – ответила она и шмыгнула носом. Хрипит, тоже простудилась… Но голос все равно такой знакомый… Да и как не узнать, если с детства ее потеплее укутывал, когда она это говорила?
Ходок сел на пол, легонько приподнял полог, которым занавесили клетку. Со стороны костра там стоят, поэтому видно плохо, пламя мешает. Но можно рассмотреть тонкую фигурку, ростом по плечо тому мерзавцу, который ее крепко сжимает… И волосы – волной спадают на спину, хоть и свалялись уже. Темно-пепельные, как прядь на ладони, которую ему показали у ручья.
Рывком поднявшись, Антаглоуф обхватил кистями подкушенные прутья и неторопливо, уверенно развел их, налегая всем телом. Железо грустно простонало и смялось. Удивляясь своему спокойствию, Антаглоуф вылез в получившийся проем, стянув попутно с клетки и полотнище. Одним движением выпростался из-под него, чудом не запутавшись, и скользнул к чернявому надзирателю и его покупке.
Тот не успел понять, что происходит, и отлетел на пару шагов, так и не сообразив. Зато тотчас же что-то поняла девушка, которую ходок отшвырнул в сторону перед ударом. И поняла, наверное, неправильно, потому что сразу истошно завизжала на всю округу – и колдун в горах услышал бы.
Но у Антаглоуфа уже хватило бед и без этого – рыжий тоже увидел, что рабу сегодня больше не спится, и не мешкал. Вертелся, как ящерица под птичьим клювом, и не давал себя зацепить даже вскользь. Его нож, длинный, похожий на тот, каким однажды убили ходока, уже несколько раз рассек покойничью плоть, и Антаглоуф подумал, что иногда полезнее оказаться мертвым. Будь он прежним, уже истекал бы кровью. Помалу, но все-таки ослабевая.
Еще пара мгновений – не больше! – и навалятся остальные надсмотрщики. Они же рядом совсем! И с оружием посерьезнее ножа! Тогда точно не уйти – ни одному, ни, уж подавно, с сестрой. Не для того он ее искал, чтобы вновь погибнуть, да еще и у нее на глазах!
Решив, что терять нечего, Антаглоуф схватил лезвие рукой, одновременно метясь рыжему в челюсть. Успел заметить, как расширились глаза противника, и отправил его в беспамятство.
Краем глаза заметил подбегающих караванщиков, взмах нескольких рук – и он шагнул вперед, одновременно пригибаясь. Вовремя – сеть пролетела мимо.
Опять хлестнуло по ногам, и Антаглоуф упал. Но в этот раз ходоку притворяться было незачем. Разорвать тростниковую веревку – не железо гнуть.
Перевернулся, подставив подножку погонщику с дубиной, вскочил, заехал кому-то тяжелым мертвецким кулаком под ребра. Ощутил легкое повреждение над левой пяткой – у живых там сухожилие. Развернулся, схватил чужой меч снова за лезвие, рванул, распарывая ладонь – рука немного потеряла полезность, – выдернул. Перехватил было за рукоять, а потом почувствовал удар, от которого тело слегка развернуло, и с некоторой растерянностью увидел, как спереди из его правого бока выходит граненый наконечник. Убытка не побоялись.
Потом копье вывернули из тела, и ходок сразу понял, что произошла утечка охлаждающего агента. В следующий миг за спиной заорали так, как будто кого-то там заживо ели лесные безголовики. Один из караванщиков еще попытался сунуть Антаглоуфу ножом в бок, но разжал пальцы на полпути, и клинок воткнулся в утоптанную землю у ног ходока. С плавным шорохом все отшатнулись от него на пару шагов, и стало почти тихо. Лишь охал и стонал покалеченный.
Антаглоуф поднял голову. Почему-то теперь, когда костер оказался за спиной, мертвые глаза видели в ночи даже острее, чем при его свете.
Караванщики, толкая друг друга, разошлись еще дальше, таращась то на ходока, то на хнычущего человека, который сидел на земле и пытался закатать штанину, то на большую грязную лужу, на краю которой сейчас и стоял Отражатель. Посмотрел туда и он. В луже лучистыми звездами застыли льдинки размером с детский кулак. Застыли и ощетинились во все стороны тонкими прозрачными иголками.
А вот и копье рядом валяется – наконечник тоже в наледи, как будто его на морозе в прорубь окунали. На самом далеком севере, где по рекам зимой ходить можно…
Так вот почему Привратница говорила про холодную кровь! Одна капля ледяной шар в луже выращивает! Вот что течет из покойника…
И тому крикуну, по всему видно, на ноги брызнуло, когда другой из ходока копье вырвал. Воду хорошо проморозило, мясо – могло и до кости. Тут и немому впору заорать.
Все в том же молчании Антаглоуф отошел чуть в сторону, огляделся. Услышал неподалеку всхлип ужаса, явно женский, метнулся туда. На полпути замер, как громом пораженный, и уже не спеша подошел к той, которую спасал. Присел рядом и начал распутывать на ней сетку, бездумно перебирая мертвыми пальцами.
Это была не она. Не его сестра. Перепутал в темноте. И голос перепутал, не помог мертвячий слух. Все зря. Чуть не упокоился – зря.
Тут же опамятовался, сбросил дурные мысли, даже головой тряхнул. Как это – зря, когда человеку помог? Она ведь тоже чья-то дочь, может, и сестра… Разве это дело – людьми торговать?
К лучшему, что обознался. Если бы не это – кто знает, хватило ли бы духу, чтобы из клетки на помощь сбежать…
Позади зашевелились, и ходок вспомнил, что оставил за спиной врагов. Встал, с достоинством отряхнул одежду, засунул пальцы в рану – не почувствовал ничего, остановилась холодная кровь – и с показным удовольствием их облизнул, как облизывают хищники. Затем поднял с земли камень, подбросил на ладони и откусил от него половину – как бы смакуя, широко разевая рот, хрустя обломками и кроша их на землю. Глянул на людей исподлобья и зазвенел горлом, ровно и очень тоскливо. Скрипнул напоследок, звякнул воздухом и снова уставился на караванщиков.
Первым опомнился краснощекий бородач, чьи глаза почти спрятались под опухшими веками. Попятился назад, все больше ускоряясь, замахал двумя пальцами перед лицом по северному обычаю, едва не запнулся об свою ногу и заголосил:
– А-а! Кровопивец! Нечистый! Сожрет, сожрет! Ой, помилуй и спаси, ой, помилуй и спаси!
Антаглоуф не слишком понял, почему он кровопивец, если камень съел, но итог его вполне устроил. Особенно учитывая, что другие караванщики дружно разделили ужас бородача и ринулись к деревенским воротам – кто развернулся и так побежал, кто отступал спиной вперед, не решаясь отвести взгляд от ходока, кто вообще удирал едва ли не ползком… Оттащили и невезучего. Бородач, который оказался у ворот первым, уже вовсю молотил по деревянным створкам, требуя пустить его внутрь. С обратной стороны слышалась только испуганные отказы – частые, скороговоркой.
Дождавшись, пока остальные отойдут, ходок наклонился к девушке и сказал тихо, чтобы только она слышала:
– А ты не бойся. Я человеком был, и себя сознаю. Оставили мне разум. Они – пусть боятся, а то не справлюсь я иначе. Я нездешний, в нескольких неделях пути отсюда жил, если к югу идти. А ты где?
Она все так же всхлипывала и стучала зубами – то ли от ночного холода, то ли от страха. Однако теперь уже на ее лице не был написан прежний трепет, а глаза глядели осмысленно.
– Поднимайся-ка с земли, а то совсем замерзнешь, – сказал Антаглоуф. – Уходить нам надо отсюда. И поскорее, кто их знает…
Девушка молча поднялась и начала отряхиваться. Зато со стороны повозок донесся чей-то голосок – тонкий, умоляющий:
– А нас? А нас отпустишь?
Ходок обернулся. Из клетки, приподняв полотнище, робко выглядывала рабыня, которую он тогда увидел на повороте. Ее глаза тоже светились страхом, а еще такой отчаянной надеждой, что Антаглоуф не мог это не заметить даже в темноте.
– Конечно… Сейчас, – ответил Антаглоуф, шипя и шелестя. Кольнула мысль: опять забыл, опять бы бросил. А ведь люди. Как же…
Он подходил поочередно к повозкам, срывал полог и сдвигал хитрый засов. Двоих невольников держали в колодках – должно быть, очень сильные или просто непокорные… Колодки тоже замысловатые, замкнутые на цепь – Антаглоуф просто перекусывал скобы зубами, чтобы не возиться. И старался не замечать, как при этом на лица наползал ужас перед чужим, пришедшим из-за грани…
Из клеток выбирались они – увечные, изуродованные жертвы сияния, которое исковеркало их тела еще до рождения. Может быть, дало им что-то новое, полезное или даже незаменимое – так бывало, да, – но забрало гораздо, гораздо больше.
Вот вышел знакомый по тому же повороту сухорукий бородач, затравленно кивнул и удалился куда-то вправо. Вот с трудом выкарабкался, почти выпал на землю карлик с раздутой головой, выпирающей буграми и козырьками бровей, весь одутловатый, распухший, живот чуть ли не до колен свисает. Вот спрыгнул с повозки ребенок лет десяти от роду, ззабился под дощатое днище. Худенький, верткий, а не понять, мальчик или девочка, лица не разглядеть – сплошь поросло светлым волосом, длинным и, наверное, мягким. Вот та самая девушка, которая об уродах напомнила – выскочила, порывисто обняла мертвого ходока, прижалась к бородачу и расплакалась навзрыд. Вот совсем странное – человек, затянутый тонкими чешуйками, почти как рыба. Видно руки, ступни и лицо, но похоже, что все тело такое же, потому что тонко заскрипело при движении, а человек болезненно сморщился. Вот женщина – завернулась в рубище, а сама вся в складках, как мятая тряпица. Щеки, лоб, кисти – везде кожа волной пошла, как нитками собранная, обвисла и колыхается. Глаза навыкате, выпучены, круглые, точно медяки… Вот паренек, горбатый, но как-то затейливо – всей спиной сразу. Плечи вперед, руки длинные, пальцев вроде бы недостает, все суставы будто выкручены, а сзади – хвост болтается, в локоть длиной, через прорезь в штанах просунут. Вот еще женщина – сперва подумаешь, что обычная, только широка в кости… А потом заметишь провал во лбу, полузатянутый кожицей, но с мутным бельмом внутри. И губы сероваты, да и не только они – хотя, может, просто кажется в ночи. А вот…
– Этого не открывай! – испуганно закричала какая-то из рабынь. – Это зверь!
На прутья прыгнуло что-то стремительное и визжащее, царапнуло по полу и отскочило в темный угол. Ходок успел заметить только маленькое бледное лицо, а там – длинные желтые зубы, торчащие вперед. Потом в углу жалостно завыло, и зубастый рот вдруг оказался рядом с прутьями, а рука Антаглоуфа – в клетке, затянутая туда быстрыми тощими пальцами. Затем – чувство повреждения, короткое и резкое, и снова вой за решеткой – сейчас уже скорее негодующий. Урод заметался по повозке, отплевываясь и булькая. Тут только Антаглоуф и увидел, каким был оставшийся невольник.
Да – зверь. Жуткий до исступления. И особенно – потому, что должен был родиться человеком. Немыслимо тощий, больше похожий на костяк, обтянутый кожей, весь скособоченный, скачет вприпрыжку. Роста небольшого. И что-то с плечами не так, но пока не понять.
Зверь опять взвыл и развернулся лицом к Антаглоуфу. Отсветы костра легли на острые скулы, короткий вздернутый нос, капризную россыпь веснушек, мальчишечий вихор на затылке. На хищную пасть и на слепые кожистые желваки там, где у человека должны быть глаза. Ноздри заходили ходуном, втянули воздух, пасть оскалилась, из ее уголка потянулась тонкая ниточка слюны. Мертвечина зверю не по вкусу пришлась, но он чуял живую плоть собратьев по заключению. И хотел впиться в нее, потому что раззявил рот и вновь подскочил к решетке, заскреб по полу черными обломанными ногтями. Густо пахнуло прелью сроду немытого тела, перегнившей мочой и тухлой рыбой.
И теперь ясно, что у него с плечами: из правого росли два скрюченных пальца, а из левого – целая кисть, которая непрестанно сжималась и разжималась, как в конвульсиях. Почти такая же, как две другие, которые были там, где и у людей: тонкая, узловатая, перевитая синими жилами. Бывает же…
– Я же кричала тебе! Что он с тобой сделал? Как рука? Эй, слышишь? – дернула ходока за рукав подоспевшая невольница, которая первой просила его о помощи. У которой груди не по-человечески растут. Встревоженно вгляделась, заметила огрызок на том месте, где у ходока только что был мизинец, ойкнула и прижала ладони к губам.
– Ничего, новый вырастет… Лучше прежнего, – вспомнил Антаглоуф слова Привратницы. Колченогий зверь в клетке всхрапнул, глухо вякнул, подобрал слюни и ударил кулаком по железу. – Это где ж нашли-то такого…
– В поселке купили, далеко отсюда, по дороге к столице. На отца напал, вот соседи и продали, пока он отлеживался, – ответила девушка, хоть Антаглоуф просто подумал вслух. – Наверное, деньги себе за уход возьмут, он теперь нескоро на ноги встанет.
– Ты-то откуда знаешь? – удивился ходок. Урод снова прянул к нему, попытался сунуть голову между прутьев, щелкнул зубами. – Тебя же недавно с ними вместе показывать стали.
– Рассказали мне… А ты как знаешь, что недавно? – удивилась вслед за ним и рабыня. Антаглоуф промолчал. Не говорить же ей, что из всего каравана одна она плакала?
Она прищурилась, опустила глаза – сама догадалась. Потом вдруг пошла красными пятнами, залилась мучительным румянцем. Пусть и не рядом светит костер, но ходок заметил. И проговорила тихо, запинаясь, шепотом почти:
– Меня нарочно в рванье выставляли… А то и голышом… К такому и за год не привыкнешь…
Антаглоуф медленно отвернулся, кивнул кучке освобожденных уродов, которые боязливо жались друг к другу поодаль, и направился к деревенским воротам. В груди было пусто и холодно.
<...>

[Fr0st Ph0en!x]

VIII. Голоса в лесу

Вместе все уроды держались недолго. Уже на первом привале, чуть позже полудня, трое из них – бородач с детскими руками, одутловатый карлик и женщина, покрытая складками – не стали отдыхать, а подошли к Антаглоуфу.
– Что? Чего хотели? – осведомился мертвый ходок, недовольный тем, что ему помешали отведать песка вприкуску с булыжниками. Все-таки неудобно как-то прилюдно землю есть.
– Мы это… Сказать хотели… - начал было карлик, с трудом шамкая непослушным ртом. Пустил пузырь, смущенно утерся и замолчал.
– Ну… Стало быть, спасибо тебе, добрый… э-э… человек, – продолжил за него сухорукий. – Что не бросил нас, значится, в беде, избавил от позора…
Он замялся на полуслове, очевидно, собираясь с мыслями. Ходок перебирал песок в горсти, ждал, что скажут еще.
– Но дальше мы уж сами как-нибудь… справимся, – заявил бородач, пряча глаза и смахивая со лба прилипшие волосы. – И дорогу отыщем… Так, с ними вот…
– Дело ваше, – развел руками Отражатель. – Я вас с собой не звал, подруга ваша сама попросила. Никого держать не буду, зачем мне? Идите, куда хотите.
Они постояли еще, как будто ожидая, что разговор продолжится, но Антаглоуфу больше нечего было им сказать. Решили – пусть уходят. Он их вполне может понять, сам не так давно человеком был.
Карлик, бородач и женщина быстро собрали все необходимое – пожалуй, чуть больше даже, чем нужно, но ходок промолчал – и стали прощаться с остальными. Те, видимо, не ожидали, что их маленький отряд так скоро распадется, поэтому выглядели сильно озадаченными. Девушка с шестью грудями даже тихонько дернула Антаглоуфа за рукав, спросила:
– Чего это они? Всего втроем… Куда пойдут… Тут же такие места дремучие, дикие, столько зверья бродит… Почему с нами не остались?
– Просто звери им понятней, чем я. Не так страшно, – ходок попытался изобразить усмешку. – Лучше будут одни бродить в здешних чащах, чем с мертвяком. Я бы и сам так, наверное, сделал… Кто знает, чего от меня ждать? Вдруг я вас в свое логово веду, чтобы тела сожрать, а души выпить?
Сразу пожалел, что язык распускает, такую чепуху несет. Тоже шутник нашелся! А ну как она за чистую монету примет, в лес убежит, и что тогда будет? Пропадет же.
Но девушка, на счастье, только удивленно распахнула иссиня-серые, точно речная вода, глаза и доверчиво посмотрела на мертвеца. Тон ее почему-то тотчас насторожил Антаглоуфа.
– Да кто же такое про тебя подумает? Ты нас из клеток выпустил, в деревню за нас пошел, злые метки им ставил, у костра всю ночь просидел, чтобы не случилось больше ничего… Нет, не можешь ты плохого желать! – уверенно проговорила она и взяла ходока за покалеченную кисть. Тут же ойкнула, отдернула руку, сунула пальцы в рот, потом стала торопливо дуть на них. Выпалила:
– Ай, горячо как! А говорят, что мертвецы холодные!
Антаглоуф и сам чувствовал, что внутри у него, в животе, там, где раньше был голод, – нарастает жар. Сперва еле заметный, теперь он уже начинал всерьез беспокоить ходока. И еще, оказывается, печет не только внутри…
Другие уроды отвлеклись от прощания и отдыха, с тревогой посмотрели на Отражателя и девушку. Она замотала головой:
– Нет, ничего! Просто чуть не обожглась, не знала!
– Раньше, вроде бы, не было так… – задумчиво сказал ходок. – Вы меня лучше не трогайте.
– Не больно-то и хотелось… – пробурчал кто-то. То ли из уходивших, то ли нет. Антаглоуф сделал вид, что не услышал.
Распрощавшись, отщепенцы уже было пошли своим путем, но Отражатель догнал их – все трое остановились, карлик втянул голову в плечи – и молча выдал несколько дубинок, большие ножи и один топор. Не погулять же идут. Бородач степенно кивнул, и они быстро пропали из виду.
Потом ходок дал мешок с оружием остальным, чтобы каждый себе выбрал что-нибудь по руке. Себе Антаглоуф оставил окованный железом шест – удобно им размахивать, совсем не тяжелый для мертвеца, да и как посох в лесу пригодится. На пояс, продев в широкую кожаную петлю, повесил наточенный топорик, каким хорошо рубить ветки для костра и, наверное, кости врагам. Еще Антаглоуф взял себе несколько ножей, и больших, и совсем тонких, для резки шкур. Спрятал их под плащ и в голенища сапог, один тесак привесил к топору – так удобней дотянуться.
– Ты гляди, прямо как заправский вояка, – усмехнулся высокий человек с рыбьей кожей. – Зачем так железками увешался? Если что – все ножи повынимать никак не успеешь, а так – и одного топорика хватило бы.
– Да я драться всеми и не стану, – ответил ходок. – Ножи просто для разного нужны, не только ж кого-нибудь резать. Не привык я без них в походы ходить – может, и жадничаю теперь немного. Сами-то все разобрали?
Оказалось, что женщины ничего не взяли и только с опаской рассматривали широкие каленые лезвия. Серокожая вопросительно посмотрела на ходока и попыталась что-то сказать, но из ее горла вырвалось только глубокое низкое клокотание.
“Да она ж тоже не совсем человек…” – очень вовремя догадался Антаглоуф. А вслух спросил:
– Что ж не берете? Ножи как ножи. Если вы на кухне рыбу потрошили или дичь, или шкуры распарывали – так и управитесь, значит, с ними. Тоже мне, невидаль какая. Не меч же.
Девчонка-непоседа тотчас же озорно усмехнулась и сграбастала сразу три ножа. Хвостатый же горбун, подумав, неловко потянулся еще и за дубинкой, странно ухватил ее двумя пальцами, чуть не вывернув при этом кисть, и заткнул сбоку за ремень. Отражатель только головой покачал: ну куда ему дубинка, как размахивать ей будет, если в руке еле держит?
На тяжелое же копье никто не польстился, и пришлось Антаглоуфу забрать еще и его. Без оружия остался лишь заросший волосом ребенок – совсем уж мал потому что. Вот теперь можно и дальше идти – пока суть да дело, отдохнуть успели все.
Антаглоуф глотнул воды из фляги, махнул остальным и зашагал дальше. В груди пекло уже совсем невыносимо, а потом ходок заметил, как от его плеча поднимается тонкая струйка дыма. Плеснул на грудь и шею остатки воды, помогло ненадолго. Но, на счастье, вскоре началась осенняя унылая морось, и жар немного поутих. Антаглоуф шел, окутанный паром, что, конечно, неприметным не осталось. Но спутники будто условились не озадачиваться мертвецкими причудами – молча следовали за ним, изредка оскальзываясь на палой листве. Чертыхался вполголоса чешуйчатый мужчина.
Часа через три Антаглоуф снова слушал краем уха, как тяжело дышат живые, как запыхалась девушка, которая ему сестрой показалась, как сипит и хрипит горбатый, как он сбивается с шага и, похоже, опирается на землю дубинкой, а то и рукой. Все живые, кроме него, по очереди несли ребенка на плече или на закорках, мертвяка малыш сильно боялся. Ходоку было жаль людей, которые выбивались из сил уже в первый день перехода, но ждать он не мог. Да и сразу им так говорил…
Под вечер, когда сумрак скрыл тени, а небо, глядевшее через сплетенные ветки, порыжело, ходока кто-то опять тронул за рукав, и он сразу понял, что это опять та беспокойная девчонка. Вот странная тоже, вчера рыдала в клетке, а теперь уже скачет и улыбается, будто и не было того.
Но девчонка подоспела к нему не для того, чтобы опять какую-нибудь глупость выспрашивать или за освобождение благодарить. Она опять робко заглянула в упыриные глаза и прошептала:
– Ой, слушай, лес тут какой… Я таких и не видела. А мы все идем, идем… Лес непонятный. Я боюсь.
– Чего тут бояться, подумаешь, лес… – грубовато ответил Отражатель. А голос вроде уже не такой и железный, даже на людской стал немного похож. – Не бойся. Тут ни звериных троп, ни разбойничьих. И птицы поют.
– Птицы?.. – недоуменно нахмурилась девушка. – А они при чем?
– Да неважно, – отмахнулся ходок. – Раз поют – значит, лес не поганый. Живой.
А сам вдруг приметил два дерева, которые как узлом завязало, или что-то вроде того. Перекрутило, как проволоку на стяжке. И вот так они растут.
– Не бойся, – повторил Антаглоуф, чуть замедляя шаг. – А скоро на ночевку встанем, надо только ручей найти.
Ручей им отыскать поблизости не удалось, но зато обнаружилось лесное озерцо с чистой, чуть отдающей палым листом водой. Антаглоуфу оно не очень приглянулось, но живые от усталости уже валились с ног, и пришлось остаться. Ходок только настоял на том, чтобы воду люди вначале кипятили в котелке, а уж потом пили, когда остынет. И с собой чтобы тоже прокипевшую брали. А то не хватало еще ждать, пока они по кустам животом мучиться будут.
За день, выходит, одолели всего около шестнадцати миль. Что это за “мили” такие, Антаглоуф не очень понимал, однако прикинул, что маловато получилось. Но если мертвячьи попутчики смогут столько же пройти и на второй день, и на третий, и дальше… А, нет, не смогут. Значит, все-таки больше недели дорога займет.
Люди развели костер, набрали воды в котелок и, несмотря на холод, слегка ополоснулись с другой стороны озера – вначале женщины и ребенок, потом чешуйчатый с горбуном. Правда, купались только уроды, а девушка, которую купили в деревне, не стала – то ли стеснялась их, то ли совсем застудиться боялась. Ну и правильно – без того уже хрипит и кашляет все время.
Сам Антаглоуф тоже отошел от костра и залез в воду прямо в чем был, только плащ скинул. Окунулся с головой, радуясь, что жар медленно сходит. Очень тревожил он ходока – годится ли, когда одежда на теле дымит? Эдак и самому загореться недолго. А упырей огнем как раз ведь изводят… Раз уж сказкам верить теперь приходится.
Покойный ходок с каким-то позабытым наслаждением глотнул озерной воды и понял, что ему сейчас очень не помешает продувка системы газообмена. Потому пришлось выбираться на берег. Вылез, снял куртку, замер, выгнув спину и заведя назад руки, услышал, как засвистел воздух, который втягивался в сотни крохотных отверстий – они раскрылись по всему телу. Так его и застала девчонка-непоседа, которая в немом изумлении остановилась за две дюжины шагов.
– Ну, чего надо? – раздраженно бросил Антаглоуф. – Спать ложись.
– А что делаешь-то?.. – с растерянностью вымолвила она.
– Дышу я так. Все, уходи, занят я.
– Я тебе отвар принесла, из медового сухоцвета и корня разваль-ползучки… Выпей, пока не остыло.
– Нельзя мне горячее нынче, – покачал головой ходок, изумившись не меньше ее самой. – Спасибо. Сама лучше пей. Или девчонке той отдай, которая кашляет.
– Ладно… – как-то очень грустно вздохнула она и побрела обратно. Мертвый Отражатель подышал еще немного и, почувствовав, что этого пока вполне хватит, отправился следом за ней.
Серогубая женщина уже спала, обняв ребенка, прилег на свою скатку и горбун – сильно устали они, конечно. У огня, протянув к нему руки, сидели две девушки, а чешуйчатый отвернулся и жевал что-то, прихлебывая из глиняной кружки. Антаглоуф стелить лежанку не стал – пусть лучше живые выспятся в тепле. Сел просто на землю, шагах в десяти от костра, уместил на коленях белые гладкие руки и вновь засмотрелся на реки тепла, которые истекали из пламени. Текли, текли и растворялись в ночи без остатка.
Сам собой завязался разговор, и Антаглоуф наконец познакомился по-человечески с теми, кого не мог оставить в глумливом караване.
Девчонку, которая хотела угостить покойника вкусной травяной заваркой, звали очень странно – Катрин. Родом она была из крохотной деревушки далеко к югу от краев, где вырос Антаглоуф. Деревенька эта, как понял Отражатель, тоже была какой-то странной, потому что там растили детей все вместе, сообща, хоть были у Катрин и отец, и мать. Больше девушка о своем доме ничего не сказала, больше отмалчивалась, потупившись и поглядывая искоса на ходока.
Чешуйчатый урод назвался Данкаутом. До своего заточения в клетке жил он на севере, в справном поселке на берегу широкой реки. Не бедствовал: по молодости охотником был, и хорошим – любого зверя мог выследить, больше многих других добычи приносил. Удил рыбу, на лодке ходил…
– А как возраст к зрелым годам подступил, то хуже стало, – рассказывал Данкаут. – Поначалу заметил, что кожа сильно зудеть стала, подчас спать не мог. Ну, чешуйки-то у меня с младенчества вылазили… Только тогда они стали коробиться, торчком пошли, и спасения никакого. А между ними кожа сохнет и трескается. Присесть было больно, не то, что на промысел ходить… Бывало, руку поднимешь, ненароком сорвешь чешую, и гниет потом ранка неделями.
Горбатый паренек сочувственно закивал, выгнув шею вбок.
– Ну, я работы никакой не боялся, да и учиться любил, – продолжил чешуйчатый. – Не пропал, в общем. Плел сети для рыбаков, веревки, делал силки, лепил горшки и крынки. Даже лудильным делом понемногу занимался. А потом… Позвал меня как-то сосед в гости. Выпьем, говорит, брага у меня нынче ядреная, рыбы нажарим. Зашел я, посидели с ним. Подняли чарки раз-другой. И уж такой ядреной эта брага оказалась…
– Подпоил, что ли? – скрипуче протянул Антаглоуф.
– А то, – усмехнулся Данкаут. – Очнулся я следующим вечером. И в телеге уже, связанный по рукам и ногам. Во рту сушь такая – чуть не подох. Привезли куда-то, запихнули в клетку. Вот так и продал меня соседушка, век бы ему навоз червивый жрать.
– А меня разбойники-то, двое, утащили на опушке, у околицы самой, – подала голос девушка, которую ходок с сестрой спутал. Ее, как оказалось вдруг, звали Брисса – так же, как давно умершую мать Антаглоуфа. – Грибы я собирать пошла да травы всякие. Лекарка мать-то у меня. По мне там уж, верно, поминки справили.
– Вот как… – покачал головой Антаглоуф. – А тебя, Катрин, тоже украли?
– Меня… Нет, меня… Не крали меня, – низко-низко склонилась над коленями странная девушка, прижав кисти тыльной стороной к щекам. – Не крали.
Ходок подумал, что не надо бы дальше спрашивать, но тут удивился Данкаут:
– Неужели тебя родные продали? Как так? Ты же не зверь, и лишним ртом не была, я думаю…
– Не родные… Деревня… – Катрин совсем спряталась от взглядов, провела согнутой рукой по лицу. – У нас как решат – так и делаешь. Вместе решают, на сборе… Что скажут, то и будет.
– Как же так? – нахмурился чешуйчатый, и на бровях у него встопорщилась кожа. – А что же твои мать с отцом, разве не могли за дочку вступиться?
– Что, против всех, что ли? – мотнула она волосами, всхлипнула и повысила голос. – Нельзя так. Не пошли они против слова общего. Сам старец-духовник ведь меня признал падчерицей рода человеческого, дочерью Дьявола… ну, Князя Тьмы. Как подросла, так все замечать стали, что исказила я облик человеческий. Вот и решили всем народом, чтоб не отвращала я их от светлого пути. Убивать не стали, но в деревне нашей жить не позволили, даже на выселке. Продали в дальнее село, а оттуда уже меня караванщики выкупили.
– Бывает же… – Антаглоуф не нашелся, что еще сказать. Помолчали.
– А… к-к-кто… – Раздался вдруг с соседней лежанки чей-то голос, грубый и хриплый. Живые вздрогнули, ходок резко обернулся. Говорила серогубая женщина, которая отчего-то проснулась. – К-кто-о-о эт-то ше… шеп-пчет?
– Что? Спать мешаем-то, ага? – переспросила Брисса, девушка, похожая на сестру Отражателя. – Мы потихоньку будем.
– Не… Н-не-е в-вы, – надсадно и тяжело пробормотала серогубая, невнятно выплевывая звуки. Бельмо слепо заметалось в ее глазнице на лбу. – Шеп-п… п-чет к-кто-то. В-в-ва-а-а… В-вас слы-ш… ах-х… сл-лышу, и ше… ше-пот. Не в-вы.
– Спи давай, – укрыл ее курткой Данкаут. – Мы сейчас тоже ляжем, и никто не будет шептать.
– Вы все отдыхайте, а я покараулю, – сказал Антаглоуф, и на этот раз первое слово ему удалось безо всякого скрежета. – Набирайтесь сил, завтра снова так же пойдем.
– А ты один справишься? Может, я с тобой посижу? – тотчас же влезла Катрин.
– Вот еще выдумала, – сердито отмахнулся ходок. – Поможет она покойнику в ночи сторожить, поглядите-ка. Я тебя с утра на себе волочь не собираюсь.
Лежанок в деревне дали только четыре, а людей в маленьком отряде оставалось шестеро. Но ребенок спал рядом с серогубой, а девушки уместились на другой лежаке: и теплее, и места всем хватило. Антаглоуфу меховая скатка, конечно, была уже не нужна, и он просто по старой походной привычке подстелил под себя плащ пластинами книзу.
Ночь ползла медленно. Ползли тучи по небосклону – нынче, наверное, опять будет дождь, – ползли в разрывах между ними звезды, полз по земле рыхлый туман. Позли в голове у Антаглоуфа ряды каких-то знаков – сейчас, когда тело бездействовало, они всплыли почему-то ярче. Ходок опять пожалел, что не может идти ночами, должен ждать живых – ночи стали для него почти мучительными. Но горел костер, в огне щелкал сырой валежник, и посмертие не казалось таким страшным, как раньше. Растаяла жизнь, как тепло в промозглой тьме – но Антаглоуф хотя бы может дела земные закончить. Мало кому такое дано.
И, едва только пробилась сквозь тучи болезненная поздняя заря, он в полумраке разбудил остальных и велел им побыстрее умываться и скатывать лежанки. Сам тем временем раздул угли, подбросил дров и вскипятил воды в дорогу. Подождал, пока чуть остынет, вылил в просмоленный мешочек. А тут и уроды подоспели вместе с Бриссой. Залили огонь и двинулись дальше.
Поначалу живые шли даже бодрее, чем вчера, но спустя четыре часа двадцать две минуты хвостатый горбун умудрился упасть на ровном месте, вывихнув себе лодыжку. Слава небесам, тащить его не пришлось, но ковылять он стал, конечно, куда медленнее. А потом еще и серогубая, чье имя Антаглоуф так и не узнал на привале, повадилась запинаться и столбенеть без всякого повода. Сбивала шаг, вставала и вертела головой, наклоняя ее то в одну, то в другую сторону, будто прислушиваясь к чему-то. Должно быть, ей там опять кто-то мешал своим шепотом. Но Антаглоуфу такие заминки очень не понравились, и он достаточно грубо посоветовал женщине шевелиться живее, иначе тут ее и бросят с кустами разговаривать. Та все же послушалась и глупостями маяться прекратила.
<…>

[Fr0st Ph0en!x]

IX. Громокипящая воля

– Ну и как ты собрался туда пролезть, да еще и вытащить кого-то? – полюбопытствовал насмешливо Данкаут, когда Антаглоуф спустился с дерева. – Много высмотрел? Что интересного узнал? До лагеря этого, наверное, с полтысячи шагов, а я его и отсюда слышу. Вот уж гиблая затея, так гиблая! Пропадешь ни за ломаный медяк!
– У меня там сестра, – сухо возразил Отражатель. – Я умер и ей не сумел помочь, она в беду из-за меня попала. Я у колдуна в горах позволение выпрашивал, чтобы найти ее и спасти. А ты говоришь – ни за ломаный медяк.
– Не знал я… – Данкаут смутился. – Другое дело… Но и нас ведь подводишь к погибели! Мы-то живы еще, нас истребить куда проще!
– Я с собой туда кого-то зову, что ли? – звякнул Антаглоуф, переходя на ядовитое шипение. – Наоборот вовсе! Вы обратно вглубь уйдете, чтобы не схватили, когда переполох поднимется.
– Да конечно, жди давай! – сварливо откликнулся чешуйчатый охотник. – Еще чего! Кем мне себя считать после этого, а? Придется, значит, с тобой лезть к бесу в пасть… Эх, ну и дурость замыслил.
Сокрушенно помотав головой, Данкаут взялся осматривать ножи, подчеркнуто внимательно править их бруском.
Координаты, которые дала Привратница, почти совпали с текущими, только это уже не так важно было: с верхушки дерева невольничьи торги видны как на ладони – целый поселок, оказывается. И лес вокруг него хорошо расчищен. Сам рынок – за внушительным частоколом с огромными воротами, кругом него стоят телеги, шатры, шалаши, хижины, какие-то кибитки… За частоколом виднеются длинные бревенчатые срубы, прикрытые плоскими кровлями – невольничьи загоны? И народу много – очень разного. Антаглоуф, следя тем своим пристальным взором, и черных там нашел, и дикарей из белокожих племен, и пару южан даже, если по одежде судить… Все ходят, суетятся, видимо, договариваются, дикари гонят на продажу своих же – полуголых, несмотря на осеннюю пору, посиневших от холода, торговцы с дикими ругаются – ну как же, совсем товар не берегут. Похоже, Антаглоуф прибыл очень неудачно – как раз много людей набралось, караваны тоже какие-то… Странно – ходок думал, что торги-то большие летом бывают. Но что поделать – выжидать, пока разъедутся, все равно нельзя. Без того долго добирался.
Где же там она, где сестра, где Кейрини? Продать ли не успели?..
И как бы узнать, что там творится – в лагере и за частоколом? Сколько охраны, сколько торговцев и прочего сброда, какое оружие у них, носят ли кольчуги, есть ли еще проходы, кроме главных ворот? Где держат рабов, как туда подобраться? С дерева-то все не разглядишь, пусть даже и мертвячьми глазами. Как бы разузнать? За покупателя себя никак не сможет выдать ни Антаглоуф, ни Брисса, ни, тем более, кто-то из уродов. Можно сказаться торговцем, мол, тех же уродов продает. Связать, например, Данкаута… Но с одиноким путником, который пришел кого-то продать, церемониться не станут – стрелу между глаз пустят, да и весь разговор. А товар заберут просто.
Если попробовать подослать кого-то из уродов или самому выйти, тоже ведь за урода сойдет… Ну, как в караван, который ходок разграбил. Нет, не получится. Тут в случайность не поверят – какой урод сам к рабьему рынку пойдет? Неизвестно, чем кончится. Но точно – плохо. Так подставляться нельзя – слишком уж чревато.
Так что же делать? Сидит Антаглоуф тут полдня, а так ничего и не придумал… Вот бы, как в сказках, отправить туда какую-нибудь пичугу, чтобы поглядела и рассказала! Или глаз свой пустить, пусть катится и смотрит…
”Был послан запрос на формирование автономного разведмодуля, – услужливо подсказала кладбищенская суть. – Для его создания рекомендуется использовать передний фрагмент стопы левого шасси, анатомически соответствующий фалангам и части плюсны. После формирования модуля функциональность левого шасси временно будет снижена приблизительно на 34%. Отделение модуля следует произвести внешним механическим воздействием. Начать создание рекомендованного модуля?”
”Это еще что такое?!” – Отражатель даже постучал себя двумя пальцами по затылку. Но молчаливо согласился, разрешил телу сделать то, что оно предлагает. Раз уж сам ничего толкового придумать не смог.
Тело, очевидно, ответ ходока приняло, потому что внутри, в ноге, что-то сместилось и надломилось. Чужие мысли больше не лезли, однако набросился дикий голод. Антаглоуф, с трудом сдерживаясь, отошел чуть подальше от живых и упал на колени, загребая в рот землю и подгрызая свинец на одной из пластин. В ноге задвигалось сильнее, а через четверть часа пришлось хорошенько подышать кожей. Наконец ступню легонько дернуло, там что-то хрустнуло, и чужие слова беззвучно объявили:
”Автономный разведмодуль создан. Программирование задач завершено. Произведите отсоединение.”
Ходок озадаченно уставился на ногу. Какое такое отсоединение? Снял новый сапог, взятый в деревне вместо потерянного, размотал портянку. Потянул отросшие на ноге пальцы, затем рванул крепче. Бесполезно – никаких тебе отсоединений.
Пришлось достать нож. Антаглоуф раздумывал недолго – больно все равно не будет, а оконечность модуля в ступне он отменно чувствует. Но кромсать ногу оказалось чересчур уж неудобно: неживое мясо пилилось, как мерзлое дерево, под лезвие постоянно попадали какие-то твердые волокна и вязкие прожилки, в голове смятенно ныло чувство повреждения. Клинок срывался с раны к пальцам, а их-то резать как раз было не нужно. Не обойтись ножом, значит.
Задумчиво повертев топор в руках, ходок так и не смог сообразить, как самому себе рубить ногу, чтобы не задеть ненароком и модуль. Не выходит, как ни ухватись.
Вернувшись к уродам, Антаглоуф отозвал Данкаута в сторонку:
– Мне тут, это самое… Помощь твоя нужна.
– Ясное дело, нужна, – кивнул тот.
– Да не, про другое я… Сможешь мне кусок ноги отрубить?
– Чего-о?! – опешил охотник. – Вконец рехнулся? Нет, сам себя руби, одержимый!
– Да послушай ты! – с досадой перебил Антаглоуф. – Мог бы сам отрубить – не стал бы тебя просить. Этот кусок нам разузнать поможет… Ну, что у них там творится. И за оградой тоже. Сколько народу, как подобраться, где караулят…
– Ну, не врешь? – хмыкнул чешуйчатый.
– Всерьез я. Поверь уж нечисти.
– Спорить не берусь, – буркнул Данкаут и взял протянутый ходоком топор. – Ногу поставь… ну, на ту кочку, что ли.
– Вот тут руби, видишь, я пилил посередине? Да смотри, не промахнись! – предупредил ходок, закатывая штанину и ставя ногу на бугор. – И чтобы льдом тебя не забрызгало!
– Свое дело знаем, – мрачно хохотнул Данкаут. Занес топор, отстранившись, и коротко, почти без замаха, рубанул по ноге. Надсек, ударил еще раз, следом дважды. Против подозрений, морозная кровь оттуда не брызнула, вообще ничего не полилось. Осколков тоже не было, плоть упруго продавилась и расползлась, ступня отскочила. И ни костей ходок там не увидел, ни жил, ни мяса. Синевато-белый иззубренный отрез. Только проступали на нем серые, розовые и тускло-зеленые точки и разводы, будто не тела кусок, а дикого камня. Как тогда с пальцем было.
В паре шагов кто-то придушенно ойкнул, ходок оглянулся, думая, что опять Катрин неудачно подоспела – оказалось, не Катрин, а Брисса. Лицо девушки побелело, как перед обмороком, она шатнулась. Антаглоуф поспешил объяснить:
– Эй-эй, ты что это! Грохнуться не вздумай! Ничего тут не случилось! Потом все отрастет. Так нужно, чтоб лагерь разведать.
В ответ Брисса взвизгнула и подалась назад, едва не свалившись. Внизу что-то скрипнуло, коротко чавкнуло и прошуршало. Ходок сам чуть не упал, неловко наступив на поврежденную ногу – очень уж резко ожил кусок, отрубленный от мертвеца. Стопа заворочалась, раздвинулась. Защелкали суставы, раскладываясь и выворачиваясь. Откуда-то со стороны отреза выросли четыре тонких стебля с черными шариками на концах, которые сразу поднялись и завертелись во все стороны. Дальше ступня растопырила удлиненные пальцы, изогнулась и ловко, по-паучьи, побежала к дикарскому рынку – только ее и видели.
Брисса стояла, оперевшись спиной на древесный ствол, и судорожно цеплялась за растресканную кору. Вид у нее был потрясенный до онемения.
– Ну что ты, что ты… – нескладно увещевал ее Данкаут. – Так уж нужно, да. Мертвецы – они не как мы. Зачем переживаешь так?
– Ну пакость-то какая! Жуть! – заикаясь, всхлипывала девушка. – Ты ему – хлоп, нога-то – хлоп, а потом оно взяло да убежало! Жуть-то какая!
Антаглоуф только пожал плечами и потихоньку отошел к другой части их маленького отряда. Пусть лучше чешуйчатый утешает, а не покойник, чьи пальцы сами бегают. Девушке такое, должно быть, и в самом кошмарном сне не привиделось бы. Ну, может, и снилось, конечно – Антаглоуфу ведь, пока он еще жив был, всякая гадость ночами являлась. Но все-таки.
Затянулись часы ожидания. Ходок опять извелся весь – кто ж ее знает, эту ступню, вдруг попросту сбежала, обманщица? Зря пустил! А он тут сидит, пока сестру черным продают. Причем прямо сейчас, например! Или бьют ее, или мучают, чтобы покорней была… А подлая нога бегает, горя не ведает. Или крутится перед воротами, не прячась даже, а в лес уже вся толпа разбойников ломится, хозяина ноги искать. С кольями, с факелами, с топорами. На вилы поднимут, череп пробьют, изнутри выжгут – и поминай как звали. А сестру, тем временем, везут к вонючим людоедам…
Однако автономный модуль не подвел – вернулся еще до того, как солнце покатилось на заход. Подбежал к ходоку, заплетаясь пальцами, ткнулся в здоровую ногу, подпрыгнул и полез по штанине наверх зачем-то. Антаглоуф чудом не скинул его от брезгливости – и впрямь жуть пробирает, пускай ступня и собственная. Еще и слизня-безголовика напомнила – цветом и повадками, ползают-то они, разумеется, по-другому. Но Отражатель стерпел – взбирается, наверное, неспроста, как-то рассказать о подсмотренном хочет. Для того и посылали.
Слава небесам, Брисса не видит… Визг бы устроила – весь разбойничий рынок сбежался.
Впрочем, вместо нее ползучую ступню приметила Катрин, но шум поднимать и тыкать пальцем не стала. Молча села, прямо где стояла, и обхватила руками колени. Ну, хотя бы так.
”Необходимо принять коннектор автономного разведмодуля”, – сообщила наведенная мысль, когда стопа добралась почти до шеи. Что бы это значило? И куда оно карабкается-то?
Все же догадался Антаглоуф, углядев, как обрубок выпускает завитый гибкий шнур и настойчиво пытается ткнуть им в ухо покойника. Что поделать – наклонил голову, подставляя висок с разъемом. Катрин таращилась на него с откровенным ужасом, да и прочие уроды от нее в том не отставали. Ходок был согласен: неприглядно, должно быть…
Шнурок пробрался в ухо и куда-то там вонзился с глухим щелчком. Тотчас же на Антаглоуфа хлынул поток данных – что-то похожее было от прикосновения Привратницы, только от той неумолимой мощи сейчас не было и следа. Ступня просто поведала о том, что ей удалось разнюхать. А разнюхала она отнюдь не мало. Умница.
В памяти Антаглоуфа замелькали странные воспоминания – как будто он сам это видел, только почему-то был очень маленьким и смотрел сразу на все стороны. Вот он огибает частокол, прячась в сухой траве. Трава для него высока, и удается незаметно подобраться к задней стороне ограды. Шуршит палая листва под лапками-пальцами, которые гнутся туда-сюда, непривычно выворачиваются. Позади рабьего рынка оказываются еще одни ворота – поскромнее размером раза в три, повозка не протиснется. У ворот сидят пятеро разбойников – якобы на карауле. Все, как на подбор, лохматые, нечесаные, заросшие бородами чуть ли не до бровей. У одного бородка пожиже – наверное, молодой. Мужики, очевидно, с утра очень удачно похмелялись: рядом валяется мокрая кадка, наспех склепанная и перетянутая толстой проволокой, оттуда несет брагой. От самих разбойников тоже пойлом разит – даже у земли. Молодой отчаянно храпит, завалившись на бок, разбойник рядом с ним тоже клюет носом. Третий лезет обниматься к четвертому, вместе они допивают что-то из фляги. То братаются, то спорить начинают. На ногах лишь пятый – толстый детина со шрамом на полчерепа, славно рубанули когда-то. Да и то – умудряется шататься, даже привалившись к бревну. Вот кто-то из них отправился по нужде – далеко не пошел, пару шагов сделал и к частоколу отвернулся. Крохотный Антаглоуф пробегает между ним и толстым, по пути прячась за молодого – подходяще разлегся. Разбойники громадные невообразимо – Антаглоуф им и до щиколотки не достает. Смотреть разом и во все четыре стороны, и вверх очень удобно. Ничего не пропускаешь, все успеваешь, все подмечаешь – цельно, единым слоем. Небо кажется куполом, накрывшим крошку-ходока.
Поддатые громадины малютку не замечают – ухитряется проскользнуть к воротам, чуточку подкопаться и пролезть под створками. Тут тоже бродят люди, не так уж мало, но далеко. С другого конца, у больших ворот, натуральное столпотворение, но Антаглоуфу туда не надо, задачу иную дали – потому-то бежит к деревянным срубам.
Вот первая постройка – ближняя от дальних ворот и, соответственно, дальняя от ближних. В стенах плохо проконопаченные щели, но двери сделаны на совесть. Под ними деревянный порог – крошечному ходоку не подрыть незаметно. Он обегает здание несколько раз, заглядывая под бревна – все зря. Но тут везет: в куполе зрения появляются три человека, которые идут к дверям, и сверху гремят хриплые голоса.
– Да ты глянь, ты глянь, какой товар хороший! – говорит один. – Ну, хворает кое-кто чуток, так вылечите, чего жмотиться!
– Я всю цену за больных платить не буду, – хмуро отвечает другой. – То мое последнее слово. Либо здоровых показывай, либо цену сбавляй, либо мы где-нибудь в деревне рабами разживемся.
– Ох, крохоборы… – недовольно бурчит первый. Третий его жестко обрывает:
– Сам не сквалыжничай, меру знай. Скинуть цену за больных – разумно. Ну, мы идем смотреть или других поищем?
– Идем, идем, чего там… – суетится первый и пытается отпереть дверь, выкинув из паза грубый заржавленный крюк. Но железяка засела там, видать, намертво. Приходится подналечь на нее и второму – тогда крюк все-таки выдергивают.
– Зачем такие запоры делать-то? – проводя по лбу пальцами, пыхтит тот, который помогал.
– Дык не сбежали чтоб! – поясняет первый, тоже с кряхтеньем. Они заходят под низкий почернелый свод. Антаглоуф, поджав пальцы, хитро изворачивается и проскальзывает за ними.
Пока трое великанов привыкают к полумраку, ходок-ступня шустро скрывается под соломой в углу, высунув наружу один глаз. Мир из купола превращается в клин, но осмотреться можно. Да – здесь загон для невольников. Посередине – проход, по стенам – стойла, разделенные жердяными перегородками. Много их, десятка три-четыре, но некоторые явно пустуют, слишком уж тихо. Запах в загоне висит тяжелый, густой – даже солому рабам не меняют, наверное. И наружу не выводят…
Люди теперь идут вдоль рядов рабьих стойл, временами останавливаются, кого-то там осматривают, вяло торгуются. Кто-то из невольников начинает осыпать торговца проклятиями, другой гортанно лопочет, еще один пытается о чем-то умолять проходящих мимо… Становится шумно, маленький лазутчик выныривает из прелого настила и целеустремленно проносится вдоль прохода, следуя за громадами, сотрясающими земляной пол своей поступью. Иногда они оборачиваются, и ходоку приходится вжиматься в грязь, присыпанную соломой и ломаным хворостом. Стойла с этой стороны забраны деревянными решетками, мимо ступни-ходока мелькают узкие клетушки, изредка круговой взгляд успевает выхватить ноги тех рабов, кто подошел поближе. Босые, грязные, у кого-то и распухшие. Смуглые попадаются, даже с черной кожей… Вдруг совсем непонятное – когти, перегнутые морщинистые пальцы, небольшие перепонки, темные пятна и полоски на коже… Жаль, но ходок не рассмотрел, пронесся мимо – ведь поручили ему другое.
Торговец с двумя покупателями останавливаются чересчур резко, а потом зачем-то сворачивают обратно, к той клетушке, от которой недавно отошли. Ходок-лазутчик вынужден шмыгнуть прямо в ближайший загон. Скользнул под деревяшкой – и там.
А там… Там на истоптанной соломе лежала в беспамятстве молодая, очень худая девушка. Лихорадочно горящие щеки, землисто обметанные губы, спутанные колтунами длинные волосы… Кажутся черными, но, наверное, светлее. И – тонкая прямая переносица, высокие скулы, четко очерченный рот… Все знакомо с детских лет, с тех пор, когда родители еще живы были.
Лазутчик нашел Кейрини.
Вскоре он побежал дальше, не задержался рядом с девушкой, но теперь Антаглоуф точно знал: сестра жива, и она в этом бревенчатом загоне, в стойле за деревянной решеткой.
Огромного труда стоило ходоку не сорваться за ней тотчас же, не теряя ни единого мгновения. Он все же терпеливо принял и усвоил все воспоминания обрубка. Закончив передачу данных, ступня вынула из уха Отражателя свой шнур и бессильно обмякла в руке мертвеца, свесила гибкие лапки. Часть, отделенная от тела, больше служить не могла – модуль выработал ресурс. Потому Антаглоуф, подчиняясь чему-то внутри, забросил отбегавший свое кусок в рот начал жевать. Не сильно волнуясь о том, что подумают живые – все равно сегодня они уж нагляделись всякого.
”Автономный разведмодуль утилизирован”, – отметила загробная доля.
Ходок еще пару раз пробежался по воспоминаниям лазутчика и сообщил, наконец, поникшему в ожидании Данкауту:
– В общем, так. С ближней стороны – главные ворота, с другой есть еще, там сторожат пятеро. Ну, плохо сторожат – все перепились уже. За частоколом народу немного, все, видать, недалеко от главных ворот торгуются. Ну, так, бродят некоторые… В ограде – баня, сараи, дом, в котором, что ли, побогаче торговцы живут… Два загона с невольниками, в каждом держат десятка по два человек. Видно, тех, кого долго продать не удается. Или кого для других покупателей придерживают. Ну, я так понял. Там грязь, вонища… Рабы на гнилой соломе валяются. И она тоже, она, понимаешь? Сестра моя. Ее там держат тоже. Она тяжко больна, а ее там держат.
– Ты давай-ка успокойся… покойник, – предусмотрительно встрял Данкаут. – Раз держат – вытащишь. Для того и пришел, да? Что придумал? Как будем пробиваться?
– Пойдем мы, конечно, через задние ворота. У главных народу полным-полно, там торг-то и идет, рабов водят, ходят разбойники… Надо нам от них подальше оставаться.
– Дальше что? – деловито уточнил чешуйчатый.
– Глушим этих пьяниц, если они сами еще не так набрались. – Отражатель изобразил замах. – Снимаем засов, за собой створки быстро прикрываем. Вдоль ограды – к загонам, дальше невольников выпускаем, чтобы переполох поднялся. Пока суть да дело – снова через задние ворота, дальше уж как пойдет. Лишь бы суматоха завязалась, нам того хватит.
– Как у тебя все просто, а! – покривился Данкаут. – Ну, пошли тогда, что ли. Сделаем крюк по кустам…
– Подождите, подождите, а мы как! – воскликнула Катрин. – Я с вами!
– Ну уж нет, – отрезал ходок, снимая свой приметный плащ и отдавая его Бриссе. – С вами встречаемся здесь. Накидку мою поберегите. Оружие у вас есть. Копье… тоже пусть у вас будет, от зверья оно подходящее.
Горбун сипло протянул что-то невнятное и взялся за дубинку. ”Да куда уж ему”, – резонно счел Антаглоуф. Помотал головой:
– Нет, ты здесь остаешься, женщин постережешь. Отвечаешь за них! Понятно? Как в лагере шум поднимется – готовьтесь бежать. Случись чего – нас не ждите, мы догоним.
– А как узнаете, где мы? – спросила Катрин, проводя рукой под глазами. Голос ее немного дрожал.
– Так вы к югу уходите, ясно? Мы тоже на юг пойдем. Там уж я вас откуда-нибудь увижу. Я ж мертвец. – Ходок растянул неживые гладкие губы, силясь изобразить ободряющую улыбку.
– Ну… ладно, – неуверенно проговорила девушка и зачем-то обняла мертвеца, прижавшись лицом к его груди.
– Да не прощаемся еще, – попытавшись придать веселья замогильному голосу, сказал ходок, похлопал ее по плечу и направился через подлесок к воротам. Туда, где пытались нести караул выпивохи. За ним, держась шагах в десяти, поплелся Данкаут – явно без особого желания, но бросать Антаглоуфа не стал.
Отражатель проверил, удобно ли вынимать топор из петли, доставать ножи. Тяжелый шест умостил пока на плечо, чтобы меньше шуметь, продвигаясь с ним через молодой кустарник. Они с Данкаутом обогнули разбойничий рынок и вышли точно туда, куда наметили – помогла память лазутчика.
К их приходу двое горе-сторожей беззаботно лежали в хмельном бесчувствии. Третий, упитанный, торчал все там же и, похоже, ухитрился заснуть стоя. Антаглоуф даже нарочно притянул взглядом его лицо – ведь точно, дремлет. Глаза прикрыты, дыхание ровное, глубокое – брагу выветривает, бедолага.
Двое оставшихся, впрочем, к товарищам пока не присоединились – сидели на расстеленных куртках и вразнобой тянули какую-то залихватскую песню, которая у них почему-то выходила очень унылой. Данкаут показал ходоку раскрытую ладонь – подожди, мол. И впрямь: не прошло и семи минут, как тот из них, кто был одет почище, неуклюже поднялся и, шатаясь, словно былинка в ураган, побрел почти к тем же зарослям, где укрылись Антаглоуф и его чешуйчатый помощник. Оголившиеся ветки кустарника плохо скрывали затаившихся, поэтому Отражатель пригнулся и быстро переместился к тому месту, куда, судя по всему, должен был дойти подвыпивший разбойник.
И когда караульщик туда все-таки добрался и распустил пояс, то немедля получил по темечку окованной палкой. Не успев и пикнуть, незадачливый сторож свалился в кусты.
– Везучий – даже рожу вроде не расцарапал, – тихо высказался Данкаут. – Подождем – сейчас другой его проверять придет.
Верно. Последний из пятерых собутыльников, обеспокоенный долгим отсутствием товарища, сперва несколько раз громко его позвал, именуя каким-то ”Шнырем”. Затем перешел к скверной брани, с усилием встал – правда, для начала на четвереньки. И, наконец, смог отнять руки от опоры, выпрямиться, а дальше уж кое-как зашагал. Широко расставлял ноги и, на всякий случай, руки, но так и не сверзился – тоже доковылял до кустов. Где и получил той же палкой, только не в затылок, а в лоб.
Дальше, правда, удача закончилась: детина со шрамом как-то различил посторонних сквозь дремоту. Он отлепился от бревна, неожиданно резво выхватил топор и заорал, будя остальных дозорных. Те на подмогу не спешили, но вроде бы зашевелились, продирая глаза.
Отражатель ринулся к разбойнику, перемахивая через кусты. После очередного прыжка несчастливо приземлился на ногу, где не было половины ступни, и растянулся на земле. Толстяк времени не терял, пнул нерасторопным выпивохам под ребра, огляделся в поисках пропавших. Не обнаружив их, завопил еще громче, и Антаглоуф со злостью подумал, что сейчас этот гад точно весь лагерь созовет. Что ж так орать-то? Всего ведь двое чужаков к воротам лезут!
Действовать приходилось живее, и потому Антаглоуф, поднявшись, не обратил внимания на то, что топор детина ухватил как-то неправильно. Зачем он так сделал – стало ясно сразу, как ходок оказался шагах в десяти: мужик лихо метнул топор в пришлого, угодив ему прямиком в правое запястье. Отражатель на бегу выронил свой шест, не смог удержать его одной рукой – в другой крепко увяз топор, проткнув ее насквозь и не давая согнуть кисть. Однако ходок не растерялся – не стал мешкать, поднимая оружие, а схватил кадушку из-под браги, которая подвернулась под ноги. Чуть не упал – надо все-таки с подрубленной ступней осторожнее! Но успел с размаху надеть кадку прямо на голову толстяку – а пускай не орет! – и хватить по ней обухом топора, засевшего в руке. Потом еще и еще – здоровой рукой, снова обухом. Вышло хорошо вдвойне: сотрясение выбило топор из развороченной мертвячьей плоти, а мужик икнул и шмякнулся брюхом вниз, нелепо подогнув колени.
С теми двумя караульными, которые все еще пытались протрезветь, Антаглоуф обошелся совсем просто: снял кадушку их дородного товарища и от души огрел разбойников по нечесаным затылкам. Все, стало быть, проход освобожден, теперь надобно поскорее разобраться с засовом на воротах.
– Быстрый ты, ходок, – отметил запыхавшийся Данкаут, ставя к ограде жердь Отражателя. – Я за тобой не поспел. Ну, давай, взялись за брус…
Засов сняли легко – вурдалачья сила пришлась кстати. Увы, рука, пробитая топором, слушалась гораздо хуже. Не зря ходок насчет нее опасался… Ну, разбойник, вот сволочь жирная! Хотя, конечно, Антаглоуф и сам виноват – поторопился, оплошал. Мог бы приметить и увернуться.
Совсем не ахти. Палец, отхваченный повелителем Привратницы, только начал отрастать, на другой руке мизинец слепым зверем откушен… Полступни на разведку выползало, теперь съедено. И вот еще с рукой нелады… Функциональность синтоида утрачена на 16%.
Приоткрыв створки, ходок с охотником проскользнули внутрь. Навесить засов обратно, разумеется, не получилось, но с той стороны рынка почти никого не бывает – иначе те пятеро не стали бы так нагло уж надираться. Значит, и побитых караульных, и незапертые ворота увидят нескоро. А потом разбойникам не до того будет – когда невольники-то разбегаться начнут.
До загона шли открыто, не таясь – пусть все думают, будто так и нужно. Лица, правда, старались прятать, наклонив головы: все-таки внешность у обоих не особо заурядная. Может, поэтому и нарвались у самого сруба на пару ухарей из числа разбойничьей обслуги, нежданно вывернувших из-за угла.
Парни – плюгавый и коренастый – вдвоем тащили пузатый чан с каким-то мутным взваром. Должно быть, рабов кормить. Встреча с чужаками, впрочем, для этих тоже была внезапной – плюгавый, раскрыв рот, сбился с шага, чан накренился, из него плеснуло на землю. Обернулся к нему коренастый разбойник, явно желая выругать подручного, но тут сам увидел Антаглоуфа и так, вполоборота, и остановился. Захлопал глазами, хлюпнул носом и выдал:
– А вы тут откуда?
– Из-за леса, из-за гор, – буркнул Антаглоуф, отводя руки для удара. Кажется, плюгавый вышел из отупения и о чем-то догадался, но ничего предпринять уже не сумел: увесистое оголовье шеста впечаталось ему в скулу. Отражатель намеревался другим концом зацепить второго разносчика, но покалеченная рука подвела – ушла вниз, пронося шест мимо противника. Зато Данкаут сейчас был рядом и залепил наборной рукояткой ножа ему в правый висок. Парни брякнулись почти одновременно, из чана шумно хлынуло на землю.
– Однако, ты скор! – с удивлением оценил чешуйчатый охотник.
– Упырям так положено, – предположил Антаглоуф и пнул по голове плюгавого, который излишне легко перенес удар жердью. – Пусти-ка меня к двери.
Он решил не возиться с крюком – вместо этого надкусил дверь там, куда крепился запор, и цапнул его, выдирая с корнем. Дерево крякнуло и уступило напору, дверь с черствым скрипом отворилась, впустила ходока в рабье пристанище.
Заторопился по длинному проходу, впопыхах считая стойла-клетушки по левой стороне. Кейрини лазутчик увидел в седьмой. Четыре, пять, шесть…
Вот! Та самая клетушка. Антаглоуф, не ожидая Данкаута, схватился за деревянную решетку. Никаких замков на ней не нашел – очевидно, просто разбирают, когда сажают туда раба или выводят к покупателю. Ну, мертвецу не привыкать деревяшки перекусывать.
Сухие жерди крошились, едва только Антаглоуф смыкал на них челюсти. Все, можно выбивать…
Отражатель поднял взгляд и встретился с глазами сестры, в которых плескалась горячечная отчужденность и смертная тоска. Потом на ее изможденном и чумазом лице промелькнуло узнавание, за ним – сверхъестественный ужас пополам с земной радостью.
– Братик… – прошептала она. – Вот и свиделись. Хворь-то у меня какая… А мне… эти… сказали, что умер ты… Что они тебя убили…
Антаглоуф глядел на нее и не мог насмотреться. Пока жив был – все в походах, чтоб ее кормить… Как она теперь будет, когда брат к колдуну в прислужники уйдет? Но ничего, главное – нашел. Теперь-то точно выручит, спасет, выведет…
Перед ним – дорогое родное лицо. Грязное, исцарапанное, горящее багровым румянцем, с набрякшими восковыми веками и густо-синими полукружьями под глазами – но сколько же он ждал, чтобы ее увидеть, легонько прикоснуться к щеке. Долгожданная тягостная встреча.
Надо что-то ответить, иначе она решит, что к ней пришел безмозглый хищный труп. И так натерпелась такого, чего некоторым и за три жизни не перенести. Нельзя ее больше пугать.
– Да, было такое, – неохотно признался Отражатель, клацнув гортанью невпопад. – Ну, всякое случается. С ходоками-то…
– Значит, ты за мной пришел? – прерывисто вздохнула сестра. – Меня забрать?
– Спрашиваешь. Конечно, за тобой, за кем еще. Смешная ты, сестренка…
– Я чуяла, что недолго мне осталось… – Кейрини безучастно откинулась на солому. – С собой меня заберешь? Ну… В Призрачные Чертоги?
– Чего еще выдумала! В какие Чертоги?! – Отражатель чуть не перекрестился, но передумал. – Домой заберу, домой к нам с тобой… Будешь жить еще, еще весной по траве босиком побегаешь…. Еще соседи перепьются, когда замуж пойдешь!
На этих словах Антаглоуф доломал решетку, опустился на колени и осторожно обнял сестру. Все тревоги, невзгоды и страшная заупокойная беда сразу остались там, где-то в далеком-далеком черном прошлом. Нашел. Жива.
– Ты знаешь, братец, что-то мне совсем плохо… – говорила Кейрини и съеживалась в ознобе. – Кашляю шибко, сердце заходится, в груди так и жжет, так и жжет… Не дойти мне домой.
– Ничего, ничего… – отвечал Антаглоуф, гладя спутанные пепельные волосы. – Доберемся. Как не добраться? Теперь-то я тут… С тобой я…
Они бы так еще долго сидели, отрешившись от жестокого мира, но жестокий мир им этого не позволил. Сзади раздался хриплый злобный окрик:
– Ты что это делаешь?! Почему не на воротах?
Сестра сдавленно вскрикнула. Мгновенно очутившись на ногах, Антаглоуф почти что нос к носу столкнулся с торговцем людьми – он был знаком ходоку по данным лазутчика.
Торговца в этот раз сопровождали не прежние покупатели, а ребята каторжного вида – снова парой, одеты в плотные кожанки. Выводить кого-то из рабов собирались, что ли?
От стены сбоку от них отлепился Данкаут – поможет, не увидели его в тени, а пока…
– Да я тут мимо шел, гляжу – крюк вырван, клетка разломана… – вяло оправдался Отражатель, пряча смоляные глаза и пытаясь состроить простецкое лицо. Неубедительно развел руками и резко ткнул ближайшего удальца кулаком в печень. Мертвячий удар куда сильнее, чем был у живого ходока: мужик закряхтел и согнулся в три погибели.
– Ах ты ж мразота! – заорал торговец. – Валите его, парни!
Антаглоуф искренне поддал пригнутому по лицу коленом, ловя другого за руку, в которой он держал тесак. Пока тот лягался и силился высвободиться из покойничьей хватки, торговец тюкнул ходока топором в грудь, где лезвие опять увязло. Повеяло чем-то едким. Из раны медленно полилась маслянистая жижа, смешанная, наверное, с кровяной стужей, поскольку одежда и железо подернулись инеем. Только этого еще и не хватало…
Тут торговец сипло взвыл и прекратил дергать топор. Это Данкаут пырнул его ножом под мышку. Ходок отцепился от руки врага и сбил торговца локтем на пол, а чешуйчатый хрястнул второго мужика обухом топора по переносице. Брызнула кровь, каторжник гнусаво охнул и шлепнулся на задницу. Первый разбойник, который пострадал от удара в печень, пытался встать, но струсил и счел за лучшее прикинуться обморочным.
Разбойников связали обрывками их же рубах и оттащили вглубь стойла. Кейрини порывалась помочь ходоку и его спутнику, но была так слаба, что даже у стены не могла удержаться стоя, сползала по ней вниз. Закончив с торговцем и его приспешниками, Антаглоуф подхватил сестру на руки и вынес из разломанной клетушки. Всколыхнулась полузабытая детская нежность – носил ее так еще тогда, когда она и через крыльцо перебраться не умела…
– Ты пока тут побудь, с ним вот, его Данкаутом звать, – пояснил ходок сестре, усаживая ее у поперечного бруса. – Я другие стойла открою, чтобы нам потом в суматохе уйти.
Отражатель пошел вдоль рядов, сокрушая по очереди деревянные решетки. Перед этим, подходя к следующему невольнику, скрипуче объяснял, что выходить из постройки нельзя до тех пор, пока не будет особого разрешения. Из уст существа, которое в один присест разгрызает толстые брусья и коротким укусом размыкает колодки, это звучало крайне внушительно. Волю покойника никто из рабов нарушать не спешил.
У одной клетушки Антаглоуф замешкался: оттуда на него смотрел черный дикарь, босой и замотанный в гнилые лохмотья. Ходок задумался, следует ли выпускать эдакого, но черный глядел с такой мольбой, что Антаглоуф решился попробовать. Очень надеясь, что не пожалеет об этом, ходок раскусил деревяшки и постарался втолковать дикарю, что выходить еще нельзя. Несколько раз с назиданием указал пальцем на пол стойла, потом – на проход, скрестил руки и выразительно тряхнул ими. В заключение сильно ударил кулаком в раскрытую ладонь и провел ребром ладони по горлу. Понять, дошло ли до черного, он не сумел, но дикарь остался в стойле, в проход не сделал ни шагу. Видимо, ходок был убедителен.
Выяснилось, что в загоне были и другие дикари – еще трое черных и… кажется, один белый. Ходок так и не смог понять, то ли он из лесного племени, то ли просто не в себе. С ними всеми Отражатель провел ту же немую беседу, рассудив, что дикие при побеге могут внести в неразбериху вескую долю. Все на пользу будет.
Среди черных была и женщина – на диво полная, с широкими по-мужски плечами и необъятными бедрами. Но при том мускулистая и подвижная, чем слегка походила на молчунов. Антаглоуф даже присмотрелся внимательно: нет, от третьего глаза ни следа, да и черты совершенно человеческие. Непривычны, конечно, были ее вывороченные ноздри, плоская переносица и обвисшая нижняя губа, но молчунов ходок уже видел – другие они совсем.
Вот перед следующим загоном Антаглоуф как встал, так и остолбенел, с одурением пялясь на его обитателя. Теперь понятно, что там за лапы заметил пробегавший модуль.
Лапы… Да что там лапы! Отражатель знал, что на рабьем рынке можно всякого навидаться, да и после каравана с уродами удивить его было трудно. Но тут сидела тварь, больше всего, если судить по рассказам, похожая на болотного ящера из восточных топей!
Ящер, осоловелый от осеннего холода, сидел у стены на корточках, подогнув под себя мясистый хвост. Сам – серо-зеленый, пегий какой-то. Кожа чешуйчатая – но не как у Данкаута, иначе. Больше за змеиную похожа, в темных разводах и пятнах. Верхние лапы – длинные, с худыми узловатыми пальцами, на пальцах – бороздчатые когти, загибаются внутрь… По два пальца на каждой лапе от других отстоят – почти как у человека… Недаром тварей этих, стало быть, ящеролюдами называют. Ну, в деревнях. По-настоящему-то их в срединных землях не так зовут… А как? Не вспомнить уж, хоть и слышал.
И зачем его тут держат? Кто его купит? Разве что с уродами возить, диковина же. И как сюда довезли, где поймали? Великие Топи-то очень далеко, а ящеролюды от них не уходят.
Антаглоуф так озадачился невиданным узником, что ненадолго забыл об остальных. Ящер сонно приоткрыл один глаз, безразлично покосился на ходока. Уже было опускал тонкое веко, но, похоже, заметил разгромленное стойло за спиной подошедшего. Вмиг оживился, разлепил второй глаз, медленно, неуверенно распрямился. Отражатель слыхал, что без тепла они вялые, как давешние жуки…
И, надо же, на цыпочках он ступает. Кривые когти ворошат соломенный настил, оставляют в нем ямки и борозды. А выходит, что ящер в четверть ниже человека – причем, вроде бы, взрослый. Хотя кто его знает.
Глаза твари обильно гноились, из узких ноздрей текла слизь. Ящеру было совсем неуютно и плохо в этих северных краях, так далеко от родных топей. Постояв, он наклонил вытянутую морду, вперившись мутно-зеленым глазом в лицо ходока. Раздул блеклый синий мешок под нижней челюстью и издал ноющий звук, закончив его глухой запинкой. Потом повторил снова, и этот звук подсказал Антаглоуфу, под каким именем ящеролюды в империи известны. ”Н'дизарды” они, вот как.
Ходок подивился цепкости упыриной памяти, но она была, без сомнения, полезна. А ящеролюд еще сильнее наклонил голову, так, что показался горбатый загривок, из которого рос кожистый гребень. Костяные шипы-распорки в нем неровно заходили вверх-вниз, сжимая и растягивая шкуру в промежутках, по гребню будто побежали волны. Не отводя взгляда от Антаглоуфа, болотный хищник тонко и протяжно пискнул, перейдя на кваканье, и резко сложил гребень, прижал его к шее. Вновь встопорщил, опять прижал, пригибая морду к земле.
”Неужто говорить со мной пытается?, – оторопел ходок. – Ни в жизнь не поверить! Хотя, говорят, умные эти твари и хитрые до жути…”
Выпускать ящера Антаглоуф не отважился – это ж не дикарь и не нечисть даже, а вообще бездушная скользкая гадина. Ходок отвернулся и шагнул к следующему стойлу, как вдруг услышал тонкий пронзительный свист на одном тоне, хриплый клекот, нудящий писк, рык, ворчание и дробный стук. Метнувшись назад, увидел, как ящер, стрекоча на все лады, буйствует в клетушке, с налету колотясь о стену твердой головой и лапами. Взбесился с горя!
Однако, едва завидев возвращение Антаглоуфа, ящеролюд свое безумство тут же прекратил. Приблизился к решетке и неотрывно, словно испытующе, воззрился нагноенным глазом на ходока. И опять заиграл гребнем.
– Так ты, пакость, меня стращать надумал? – догадался Антаглоуф. – Дескать, если не выпущу, то на твой визг все разбойники набегут? Ишь, болотная скотина! Ну, ума у тебя, я надеюсь, хватит… Чтоб смирно сидеть и на людей не бросаться! А то, гляди, живо голову откушу!
В подтверждение своих слов ходок заскрипел куда жестче, чем ящер, и захрустел перегрызаемыми деревяшками. Ящер смотрит, смотрит и пофыркивает.
Где-то в загоне душераздирающе завизжали и запричитали, раздался утробный рев и звуки частых ударов. Отражатель выскочил в проход и был неприятно потрясен: белый дикарь, забыв о молчаливых наставлениях Антаглоуфа, вырвался из стойла и теперь таскал за волосы худенькую молодую рабыню, то и дело возя ее лицом по полу. Несчастная что было сил отбивалась и верещала, но дикаря, похоже, это распаляло еще пуще.
– Э! Отпусти ее, живо! – вмешался ходок. Его слова, конечно, действия не возымели: дикарь, не обращая на своего освободителя никакого внимания, продолжал увлеченно сдирать остатки лохмотьев с невольницы. Подскочив к нему, Антаглоуф двинул увечной ногой дикарю в бок и хлестанул по рукам, чтобы он выпустил девицу. Тот окончательно рассвирепел и с яростным воплем кинулся на ходока, вцепляясь пальцами в мертвецкое горло. Не долго думая, Отражатель ответил ему тем же. Дикарь бешено пучил глаза, надсадно кряхтел и сжимал руки на чужом горле все сильнее, но душить покойника – не самое умное занятие. Антаглоуф от его усилий не чувствовал ни малейшего неудобства, а вот белому людоеду от мертвячьей хватки приходилось туго. В том, что он из племени людоедов, ходок перестал сомневаться, едва разглядел узорчатую вязь шрамов на плечах и волосатых руках – с умыслом у них такое вырезают.
Людоед захрипел, лицо его посинело, глаза налились кровью, на шее вздулись багровые жилы. Закатив глаза, мыча и содрогаясь, он выпустил остатки воздуха из легких, разомкнул пальцы и отвалился назад. На горле четко отпечатались кровяные пятна, а под бездыханным телом разлилась лужа.
Брезгливо отступив от нее, ходок направился к стойлам черных. Посмотрел на дикарей пытливо, но они, явно впечатленные примером, забились подальше в клетушки, всем своим видом показывая, что будут слушаться. То-то же, ишь, волю почуяли.
Откуда-то возник Данкаут, поспешно осведомился:
– Ты как тут, справился? Зачем этих-то, горных, выпустил? Они же – совсем зверье.
– Я тебя где оставил, а? – Ходок сердито ответил вопросом на вопрос. – Я-то управлюсь, а ты мою сестру побереги!
В каком-то стойле хрустнула разбитая решетка, и в проход осторожно высунулась голова ящера. Огляделась и убралась обратно – умная тварь, по всему судя.
– А это что? Э… Неужто тисард?! – поразился Данкаут, кончиками пальцев дотрагиваясь до пересохших чешуек на лбу. – Зачем ты?.. Ну ты… Вообще уж! Этого еще не хватало! Болотного гада!
– Он смирно сидит, никуда пока не лезет, не бросается. Если б я его не выпустил – он бы полкараула взбаламутил. Ты слышал ведь, как он бушевал?
– Слышал, как не услышать… Думал, помирает кто-то. Ладно, сам с ним разбирайся. Я, если что, с ящерицей по-свойски поговорю, – охотник похлопал себя по поясу, где висел нож, и отошел к сестре ходока-покойника.
Закончив отпирать стойла, Антаглоуф окинул загон беглым взглядом и обратился к рабам:
– Я сейчас зайду во второй… такой же сарай и выпущу там других. Отсюда пока – ни шагу! Никто! Не приведи Всевышний, если вы отсюда хотя бы нос высунете! А уж если друзей моих тронете – умрете страшно, и после смерти покоя не сыщете! Как вшей передавлю! Я могу – вы видели. Когда придет время – позову, и тогда уж всей толпой, дружно – наружу! Не мешкая! Ладно, я быстро. Всем ждать!
Ходок поучительно оскалился и юркнул за дверь. Крадучись, пригнувшись, на полусогнутых ногах – припадая на левую. На счастье, больше никаких внезапных встреч не последовало.
Двери второго загона очень удачно выходили на противоположную сторону от главного входа в лагерь. Антаглоуф уже почти совладал с крюком-запором на них, когда в его разум вновь беспокойно постучалась чужая мысль:
”Обнаружено загрязнение среды. Загрязняющее вещество: нейролептик органического происхождения. Категория: опасности не представляет.”
Что за?..
Но раздумывать об этом было некогда, оставались дела намного важнее. Отражатель наконец взломал запор и проник в постройку.
Там – все так же, как и в первом загоне: проход, клетушки… Эти, правда, еще меньше. У входа дремал седой всклокоченный разбойник. Он испуганно вскинулся на шум, но Антаглоуф уже наметанным ударом в висок отправил мужика досыпать. Ну, и дальше – погрызть решетку, успокоить раба, втолковать ему, чтобы тихо сидел, и к следующему стойлу…
Увы, среди невольников тут чаще всего попадались женщины – ходок-то рассчитывал, что в драку вступит побольше народу. Ну да и ладно, главное – сумятица, чтобы разбойники растерялись… А там, может, и те рабы вступят, которых держат в лагере у входа.
Освободив всех, Антаглоуф дал им новое наставление: чтобы чуть подождали и выбегали. Выдал пару ножей, из кусков решеток соорудил несколько дубинок и заточенных зубами кольев. Не бог весть что, но все же подспорье.
Так же украдкой вернулся в другой загон. Вооружил ломаными жердями и тамошних рабов. Ну, вот и все. Вот и все…
– Вы с Кейрини сразу назад, ни во что не ввязывайтесь, – предупредил ходок Данкаута. – Береги же ее, смотри! А я тут этим гнидам устрою… побоище, ха! Чтобы за вами они сразу не прыснули.
Первым на волю из смрадного стойла выскочил, дико хохоча и размахивая палкой, тщедушный рослый мужик. За ним лавиной рванули остальные. Тут же высыпали рабы из второго сруба, бросились кто куда. Больше – к задним воротам, на которые им указал Антаглоуф. А ящеролюд, зашипев, как тысяча змей, почему-то метнулся к главным. Врезался по дороге прямо в какого-то ошарашенного южанина, сбил его с ног мускулистым хвостом, разорвал острыми зубами мягкое человеческое горло. Подпрыгнул, полоснув когтями по лицу одного из подоспевших на выручку, а дальше, видимо, осеняя вялость сказалась: хищника мотнуло в сторону, жилистые ноги подогнулись. Однако он сумел извернуться и дернуть к ограде рынка. За ним, похоже, махнула тройка человек – с баграми и сетью. Что там было дальше – ходок не увидел.
За ящером туда же побежал зачем-то и один из черных дикарей. Успел размозжить кому-то голову, раздробить плечо, но потом его приняли на копья. Черный страшно, мощно гаркнул, швырнул в одного из убийц свою палку и, кажется, выбил тому глаз. Потом выгнулся и затих – с тремя сквозными дырами в теле долго не живут.
Антаглоуф сам уже спешил туда, держась, однако, в отдалении. Нечего в самую гущу лезть пока.
У главных ворот гневно и смятенно заорали пришедшие в себя от такой наглости разбойники, стали созывать кого-то. Погнались за ускользающим товаром, вот тут-то Отражатель их и встретил. Раскрутил шест – до чего ж сподручно им махать, если тяжесть тебе никак не мешает! И принялся направо и налево угощать бегущих, сам отступая к толпе невольников. Хорошо, что рядом кто-то из них тоже пытается драться – на ходока особо пока никто не наседает.
Черная баба разошлась в бою на славу – кто бы подумал, что женщина, да еще и такая тучная, так биться может. Враги отлетали от нее избитыми и переломанными, некоторые после и встать не пытались.
Еще Антаглоуф заметил двух с виду чахлых невольников, которые, прижавшись спиною к спине, лихо орудовали ножами – не иначе, уже у разбойников отнятыми.
И все же в этой свалке беглым рабам никак не одолеть. Очень уж много врагов. И не какие-нибудь там рыбаки и охотники, а настоящие каторжники и наемный сброд. Да и не с наскоро выломанными дубинами, а при железном оружии, и не в драные лохмотья обряженные, а в куртки и даже кольчуги.
Ну, так победа Антаглоуфу и не нужна. Лишь бы времени чуть-чуть выгадать, чтобы сестру отсюда подальше увели…
Ловить невольников ринулась целая орава, и сейчас она стремительно ломилась навстречу ходоку и его невольным соратникам. Будь он живым – может, уже зуб на зуб не попадал бы от страха, тряслись бы поджилки. А так – хочется только сохранить себя, чтобы еще раз сестру увидеть.
Ходок резко дернулся с места, устремляясь к врагам – так резко, что хлопнул пустым спереди сапогом. Не сразу понял, что движется сейчас намного быстрее, чем когда-либо: вопли раненых, топот и звуки ударов растянулись, стали густыми и низкими. Антаглоуф видел, как заходится в тягучем крике конопатый наемник, как медленно ходит вверх-вниз его язык, как опускается кадык, как вылетают изо рта брызги слюны. Понимал, что так не бывает, что за миг нельзя с полсотни шагов отмахнуть, и что слюни очень уж долго до земли летят – ходок уж успел троих своим шестом свалить, пока плевок падает. Это как так, а?
Поднырнул под руку следующему разбойнику – он, казалось, так и застыл в нелепой позе, чиркая ножом по чужой груди, и капли крови с клинка слетали вяло, как бы нехотя. Ходок щедро приложил ему локтем под дых, перехватив шест одной кистью, замолотил по рыхлой роже кулаком – кожа сминалась, запоздало спружинивая. Под ударами мужик размеренно выводил: ”У-у-у-у-у …”
Ну, хватит с ним – сейчас тоже начнет падать, пора к другим. Деревяшка порхает, мечется в неживых руках, охаживает врагов по чему попало, веско лупит по немытым телам…
На одном замахе Антаглоуф не рассчитал силы: шест, зацепившийся за чужое колено, вынесло из пальцев. Там, куда он улетел, стал нарастать хрюкающий вой – не напрасно, значит, упал, приласкал кого-то.
Пришлось вытаскивать топор. Антаглоуф разогнался до того, что смог, когда выходило, на бегу уворачиваться от плывших в воздухе ошметков плоти, брызг крови и слюны, выбитых зубов, комьев взбитой грязи, каких-то щепок… Сам воздух, правда, неожиданно стал очень плотным, приходилось проталкиваться сквозь него, как через кисель. За Антаглоуфом из его следов неспешно вспухали облачка земли. И увечная нога подводила, упираться ей было сложно. Но железо воздушную гущу рассекало исправно. Глухо бормотало и пело в ладони крепко сжатое топорище.
Все наружные звуки пропали – точнее, слились в какой-то зудящий гул, который накатывал волнами. Вот сейчас еще этому отвесить… Эх, как красиво кто-то конопатого швырнул – залип над землей, сейчас в бедро другому врежется. А вот струйка крови – ну и демоны с ней, пусть пачкает.
”Внимание, двукратный перегрев, – безмолвно оповестило в голове. – Дальнейшая активность может привести к повреждению синтоида. Рекомендуется срочно завершить форсирование аналитических подсистем и двигательных цепей.”
Механическая мысль вещала о большой опасности, но остановиться Антаглоуф не мог – навалятся, сомнут, догонят Данкаута и сестру… Никакой колдун не поможет.
Топор описал дугу и рухнул на ключицу чумазого коротышки в нагруднике из дубленой толстой кожи. Свободной рукой ходок выхватил нож, сразу оставил его в чьей-то печени, потянулся за другим, который болтался в петле за пазухой… Так, похоже, он выпал где-то. Ничего, еще были, нарочно же побольше набрал…
И левая рука повисла плетью. Пальцы безвольно разжались, выронив только что обнаруженный нож. ”Произведено отключение левого манипулятора, – сообщило изнутри. – Причина: перегрев оборудования, способный привести к его повреждению. Запустить манипулятор принудительно?”
”Да, да, да, скорее же!” – взмолился про себя Отражатель. Что-то ударило в спину, дернуло слабым ощущением вреда – замешкался, вот и достали. Антаглоуф подхватил выпавший нож и отмахнулся им в ответ. Гул рядом сделался громче – попал, выходит.
Теперь звуки начали возвращаться, разделяться – мертвячье тело теряло прежнюю резвость. Вот уже слышны отдельные крики и хлопки – протяжные, небывало перекатистые, но различимые. Даже чей-то далекий визг из общего шума выпал.
Прямо на глазах неживая кожа на кисти пошла желто-белой коростой и вспучилась волдырями, от них повалил вонючий дым. Куртка тоже, оказалось, тлела. Но нож рука все еще не выпускала – это было главным.
Внутри ходока словно текло жидкое пламя. Еще немного – и прожжет плоть и кожу, выльется наружу, спалив хлипкую оболочку. Тогда – конец.
Антаглоуф неистово вскричал от нахлынувшей безысходности – те, кто был рядом, аж похватались за уши. Из груди его поднялся какой-то неясный всплеск, ходок срыгнул то, в чем варился внутри него съеденный песок, и плюнул в хорошо снаряженного разбойника. Дальше было то, чего он никак не ожидал: упыриная отрыжка несколькими каплями попала на лицо и руки каторжника, и там сразу расцвели глубокие безобразные язвы. Мужик заревел и принялся тереть лицо ладонями, выпустив копье. Тогда ходок увидел, что несколько капель его плевка прожгли и древко оружия, оставили на куртке дыры с рыжими краями и даже – вот ведь! – оплавили железо кольчуги, из-за чего несколько колец разошлись. А брызги, упавшие на землю, оставили там ямки-червоточины.
Помимо нестерпимо кипящего жара, ходока теперь снедал и лютый голод. Ничего, ничего, поесть он всегда успеет, еда-то под ногами всегда, лишь бы не сгореть в бою…
А эти-то разбойники оказались совсем не робкого десятка… Жалко, как жалко. Или просто ничего не успели понять? Тем более – в этой суете.
Позади что-то тренькнуло, и слева из груди Антаглоуфа вылез тусклый заточенный стержень. Неужто… арбалетная стрела? Тогда скорее к арбалетчику, если такая штуковина в голову прилетит – вечный упокой настанет!
Рванувшись туда из последних сил, Отражатель вдруг споткнулся на ровном месте, пролетел шага на четыре вперед и с размаху ухнул в грязь. Стрела чиркнула где-то совсем близко. Что такое?
”Произведено отключение правого шасси, – сказали в глубинах разума. – Причина: перегрев оборудования, способный привести к его повреждению. Запустить шасси принудительно?”
– Да, драть тебя ящерами! – взъярился Антаглоуф вслух. – Конечно, да! Сотню раз да! Демоны б тебя забрали, поганая мертвячья суть!
Он почувствовал, что нога снова шевелится, и, вскакивая, оробел. Вурдалачье проворство сошло на нет, оставив взамен себя только немощное тело, наполненное огнем и ненасытным тленом Преисподней. Кожа на руках – глазам не поверить! – стала не мучнисто-белой, как раньше, а лазоревой, словно бы небесным соком налитой. Кое-где ее покрывала серая хрупкая корка. И дымится все, пузырями идет и дымится…
Тело повело влево, но ходок удержался. Все-таки трудно стоять без половины ступни. А ведь только что носился… как угорелый. Как так?
Двигаться сейчас Антаглоуф мог только рывками, дергаными, размашистыми. Топором отбивался он теперь больше наудачу, чем прицельно. И хоть арбалетчика удалось надежно уложить, хоть разбойники теперь с ходоком осторожничали, он прекрасно понимал: сейчас на выручку явятся вот те трое-четверо, у которых копья и рогатина, и поднимут мертвеца на острия. Там уж хоть колесом вертись – не слезешь, а голову споро снесут.
Как же быть-то… Отойти к воротам он уже не успевает. Разогнаться не выйдет – жар сожрет изнутри. Если бы как-то их всех оглушить, хоть на пару мгновений…
Тут почему-то взбрела дурацкая мысль – на сей раз своя, родная. Но отчего ж не попробовать… Хуже-то вряд ли будет. Эк ведь уши-то иногда зажимают!
Не дожидаясь молодчиков с копьями и рогатиной, ходок со всех сил потянул в грудь воздух. Вбирался он, как оказалось, только через нос, поэтому рот Антаглоуф разевал зря. Через кожу тоже тянуло, но это ходоку сейчас без толку было, поэтому такое он постарался пресечь.
От натуги нос лопнул, с треском разошелся посередине, явив прежнюю длинную щель. Края раздались, задрожали, нос, наверное, на два пальца раскрылся… Воздух, оказавшись в напухшем под горлом зобе, словно бы сжимался, уплотнялся, слеживался, как солома в тюфяке.
Потом зубы вовлеклись куда-то в челюсти, в гортани поехали пластины и трубки, выпирая даже из-под кожи, и Антаглоуф наконец крикнул – отрывисто, резко, одним разом.
Крик грянул, как горный обвал, разорвал мертвецкие щеки изнутри, как гнилую холстину. Был он такой силы, что живых рядом отбросило в сторону. Упав, они уже не поднимались. Из ушей у них текла кровь – как и у тех, кто стоял подальше. Там бессмысленно шатались из стороны в сторону и озирались. Кто-то колотил себя по уху, как бы выбивая воду, и громко, однообразно завывал, кто-то гнусно ругался, кто-то неразборчиво звал другого по имени, кто-то жалобно переспрашивал: ”Что? Что?”
Получилось, значит. Немногих, но оглушил! Теперь – живей назад, к малым воротам! И в лес, в лес, окунуться с головой в озеро и лежать на дне, гасить загробный пламень!
Однако… У тех ворот, как выяснилось, сбилась толпа из рабов и сторожей, успевших обойти рынок. Разбойники сильно не лютовали, товар все же береги, но сильно не церемонились – на земле валялось несколько растоптанных или изрубленных тел, слышались стоны, яростные выклики и вопли, полные боли и отчаяния. Не пробиться, а сзади опять паскуды эти, с копьями!
Антаглоуфу показалось, что он вновь не по-человечески ускорился, но спустя пару мгновений он понял, что это люди – и рабы, и наемники – вдруг как-то растерялись, замялись бестолково. Кое-кто попросту угомонился посреди драки, и вместо того неуверенно крутил головой.
Ходок оглянулся на преследователей и даже вроде обомлел: они тоже встали, как пришлось, и скованно переминались взад-вперед. Один – как раз тот, который с рогатиной – странно дергался, видно, стараясь совладать с собой. Другой потоптался на месте, всхлипнул – и разрыдался в голос! По лицу, неумытому и грязному, градом лились слезы, стекали по заросшим щекам, и мужик неуклюже растирал их рукавом. Ему вторили еще несколько разбойников – как тех, кто бежал от главных ворот, так и тех, кто оставался у малых. Они, правда, так не заливались, только смаргивали влагу и жалостливо хныкали. Тощий хмырь в протертой куртке воздел руки к небу, показывая драные локти. Закружился на месте и взмолился-запричитал нараспев, заходясь от восторга: ”Какая красота! Вы смотрите, какая красота!” Весь его облик изображал такое невыразимое упоение небесами и солнцем, что ходоку бы, наверное, сделалось дурно, не будь он покойником. А дальше… кто пустился в пляс, дикий и безумный, кто запел, взявшись за руки, кто кувыркался на пожухлой траве, кто напал с ножом на частокол, пытаясь его своротить… Черная женщина, забыв о врагах, вопила и сдирала с себя что-то невидимое. Толстозадый храбрец носился кругами, сбрасывая одежду и вдохновенно бранясь почем зря. Какие-то из разбойников не поддались помешательству, но сделались тихими и вялыми, как сонливый ящер. Все так же стояли и глазели по сторонам, пялились огромными буркалами. Зрачки – что медные монеты, полглаза перекрывают.
Ладно, им-то можно, а вот ходоку глазеть некогда – кто их знает, когда опомнятся и снова биться полезут. Такая толпа, такая свалка… Как только обойти успели. Лишь бы Данкаута с Кейрини там нигде влипнуть не угораздило, лишь бы охотник просьбу выполнил…
Антаглоуф с опаской протолкался через скопище рабов и их врагов, изредка уворачиваясь от особенно рьяных богомольцев и горестных плакунов. Настолько он был обескуражен таким поворотом дел, что обращал внимание только на резкие взмахи рук, не пытаясь вникать в происходящее. Свихнулись – и пусть. Кейрини не с ними. Она должна быть уже далеко.
Но, протиснувшись к распахнутым створкам, ходок понял, что творилось с живыми. И как раньше не догадался-то? Хотя нет, кто ж мог подумать, что молчуны сюда сами явятся. Сюда, к рабьим торгам.
Серые увальни стояли смирным полукругом, будто их никак не волновала орава вооруженных мужиков. А было их, молчунов, куда больше, чем в прошлый раз. Десяток, а может, и свыше. Антаглоуфу о том, чтобы они такими большими ватагами из лесу выходили, никто не рассказывал.
Среди исполинов Отражатель неожиданно узнал и того, трехглазого, который выдыхал на ходока свою приторную вонь. Пусть серые все на одно лицо, но шрамы на щеках у него больно уж броские. Это он других привел, что ли? Подруга-то их, которую Антаглоуф из каравана вызволил, не здесь? Вроде не видно.
Ребра молчунов мерно вздымались, по коже стекали белые струйки. Легкий ветерок пригнал волну уже знакомого запаха – той самой молочно-травяной сладости.
А ведь тут и другие есть, у кого не бельмо на лбу, а зрячий желтый глаз! Смотрят на людей, помаргивают всеми глазами сразу, а то и полностью затянут их прозрачным третьим веком. Непростые они какие-то.
Знакомый молчун поднял руку и показал ходоку средний палец. В другой обстановке Антаглоуф бы оскорбился, но сейчас было как-то не до того. Да и вряд ли серокожий гигант подразумевал под таким жестом то же, что и люди в деревнях. Скорее уж… да, точно, он на солнце тычет. И что бы это значило?
Так… Морщинистый палец с почернелыми суставами указывает попеременно на солнце и… И направо! Стало быть, на запад! На запад уроды с его сестрой ушли, наверное!
Отражатель благодарно кивнул трехглазому верзиле и медленно, тяжко побрел туда, куда показывали. Сухая трава тлела под обугленными сапогами, трещали на теле две кожаных куртки, нетвердо ступала поврежденная нога, мир окутывался дымом. В животе разверзлась огненная бездна. А на безудержную механическую тревогу, которая металась внутри упыриной головы, Антаглоуф уже перестал отзываться.
Далеко уйти не успел – из подлеска выскочило шестеро местных, до рассудка которых, похоже, незримые тенета молчунов добраться не успели или не смогли. Явно не рабы – в таких кожанках-то и с оружием. Взгляд у всех мутный, движения неловкие, смазанные, но видно, что сброд-то этот в здравом уме. Шестеро… Как много.
Высокий кучерявый каторжанин, ни слова не говоря, остервенело скалясь, напрыгнул на ходока, занося широкий клинок. Антаглоуф из последних сил увернулся, перекатился в сторону и приподнялся, опираясь на колено. Беда…
Нужно разогнаться… Нужно, нужно! Пусть и сгорит потом – все лучше, чем так помирать второй раз!
Очевидно, тело все-таки откликнулось на мольбу – от следующего удара Антаглоуф ушел куда бойчее. Шум теперь не распластывался низким гулом, но быстроты вполне хватило, чтобы, поднимаясь, поймать руку кучерявого, сломать ее и забрать тесак. Или меч? Неважно.
– Давай, ублюдки, налетай! – скрежетал Отражатель, потрясая оружием.
– Уходи, погань, нас не трогай! – затараторил самый пузатый. – Не трогай нас!
– Какое там ”уходи”! – взревел вдруг плечистый, кривой на один глаз разбойник. – Он сколько наших перекалечил! Он – вроде тот ведь! Нас товара лишил! Сдохни, гниль лесная!
– На куски порвем, если сам в пепел не рассыпешься! – сипло поддержал его кучерявый, баюкая увечную руку. – Вижу, урод, как тебя солнце жжет! Ажно посинел! Гори, гори, падаль!
Не убоялись, значит, бывалые каторжники. Может, от помутнения? Ведь сейчас мертвец куда страшнее, чем той ночью, когда уродов выпускал!
А это там что мелькает? Серое? Молчуны решили подсобить? Раньше-то не могли? Вовремя. Ну, и на том спасибо…
Деревянные дубины, которые держали двое противников, для мертвеца почти не опасны – ну, только голову поберечь, конечно… У третьего – круглый булыжник или железный шар на палке. Это уже страшнее.
Сосредоточиться на других ходок не успел, потому что на него налетели всем гуртом. Антаглоуф опять избегал замахов, подныривал под руки, вертелся, ставил подножки… Получал удар за ударом, глубокие разрезы, колотые дыры. А молчуны все никак не подходили.
Мир качался в зыби бесовского жара. Кто-то вскрикнул – подпалило и его. Горели нательные штаны. Пузырилась на кистях лазоревая кожа, каменела сплошной коростой…
”Внимание! ВНИМАНИЕ! Критический пере…”
Тьма. Небытие.

[Fr0st Ph0en!x]

X. Зимний шелест летних трав

Вначале не было ничего, кроме редких, мутных и бессмысленных всплесков – это обращалась к нему система самодиагностики. Потом долго шла обработка массивов внутренних данных, и пробуждалось темное, могучее, тупое – функциональное ядро управления. Оно было сложнее, чем вся мудрость веков, и проще, чем мысли опарыша. Затем прошла генерация интерфейсного слоя, закончилась загрузка операционно-вычислительной надстройки, пустились сенсорные подсистемы, возобновились когнитивные процедуры, и Антаглоуф снова начал существовать.
Он лежал на спине, как и тогда, наутро после смерти. Прямо над головой светило свежее, омытое дождями и выстуженное ветрами, осеннее солнце. Яркие его лучи совсем не слепили глаза мертвеца, хоть и били точно в них. Но все-таки плыли перед ходоком зеленые круги и пятна. Светло. Чисто. Холодно. И что-то нежно шепчет по щеке – вверх-вниз, вверх-вниз…
Кто-то всхлипывает прямо над ходоком. Плачет, похоже, давно – все слезы и причитания ушли, остались тихие судорожные вздохи. Горе глубокое, мрачное, тяжкое.
– Да не плачь же ты, не плачь! – ворчливо и ласково увещевал другой, грубоватый голос. – Он же все – для тебя только! Чтобы ты жила! Он сейчас не жалеет ни о чем. Да и, может, подымется еще! Я с ним уже всякого навидался. Думаю, подымется!
“Данкаут, – вспомнил ходок. – Подобрали меня, значит”.
Он попытался приподняться на локте, но получилось только шею повернуть. Кожа скрипнула, с нее облетела белая пыль.
– Очнулся! Живой! – радостно воскликнули рядом и осеклись. Ну да, живым-то такое лишь по привычке назовешь.
Тут же потянули за руку, помогли сесть. Зрение на миг размылось, но потом снова обрело остроту. Антаглоуф увидел, как сминается толстый слой инея на его одежде, осыпается с плеч и груди. Это ж надо! Изморозью покрылся, пока лежал. И не подумаешь, что до того одежда пламенем занималась.
– Очнулся, очнулся!.. – без конца повторяла сестра, крепко обнимая Антаглоуфа и качаясь с ним из стороны в сторону. – Очнулся! А я…
– Да, она тут все глаза выплакала, глупая, – сдержанно пояснил Данкаут. – Я ж говорил, что подымется.
– Так он весь продырявленный был! – воскликнул еще чей-то девичий голос за спиной. – И снегом-то подернулся, как стылое бревно. Я, было, тоже испугалась.
– Эко диво – продырявленный, – хрупнул горлом ходок. Голоса почти нет – весь в крик ушел. – Покойнику можно.
Эх, подумал Отражатель, можно-то можно, да вот функциональность близка к минимальной. И восстанавливаться он долго будет. Но живым об этом знать не обязательно, тем более – ей, Кейрини.
Больше даже не раны повредили ходока, а внутренний пожар, который полыхал, сжирая структурные связи и компоненты… мертвую плоть, стало быть. От него по всему телу, как подсказывают ощущения, спеклись какие-то комки, стержни и ядрышки. И снаружи, и глубоко под кожей. Ладно, главное – разум он, вроде бы, не разрушил. Послужит мертвяк еще.
И здесь она, сестра здесь, здесь и с ним… Наконец-то. Чудо, истинное чудо.
Он осторожно водил непослушной рукой по узким плечам Кейрини, дотрагивался до кончиков длинных волос. А пальцы-то почти ничего не слышат пока, почти нет в них откликов… Ходок смотрел на девушку, которая доверчиво прильнула к груди своего мертвого брата, и не верил глазам и мыслям. Боялся, что в следующее мгновение все развеется, как призраки на лысой поляне. Но всей душою надеялся, что уж теперь-то все будет хорошо. Пусть и умер – что с того. Правда, в кипящей ключами долине ждет его темный колдун…
Теперь Антаглоуф смог все-таки спокойно оглядеться, медленно поворачивая голову. Шея двигалась, как приржавевшая. С лица и с воротника тоже посыпался иней. Откуда его столько? Неужели ночью было так холодно? А, может, и не одна ночь прошла?
– Сколько я тут? – прошелестел Отражатель.
– В дороге мы, почитай, второй день-то, – ответила девушка, которая все так же сидела где-то позади ходока. Он с трудом обернулся и увидел, что это была Брисса. Вот, значит, как, смогли найтись. Наверное, и знакомые уроды тоже с ними едут.
Едут?.. Только сейчас Антаглоуф уяснил, что сидит, оказывается, в открытой повозке. А повозка трясется, качается – движется. Плывут кусты по сторонам – ладная дорога, добротно расчищенная, хоть и не шибко накатанная. Ходок приподнялся сильнее, заглянул через плечо сестры – так и есть, перед телегой мерно колышутся крутые рога и вытянутые черепные шишки тягуна. Ну, постарались бывшие невольники! Мало того, что сбежать умудрились, да горелого упыря забрать, да и встретиться потом … Так еще и чью-то повозку угнали. Все лучше, чем пешком ковылять. Но, пожалуй, держаться у дороги сейчас для них опаснее, чем даже лес…
– Что ж вы по дороге, а? Не боязно? – спросил Отражатель. – Увидят – кто-то костей не соберет, а кого-то – в сети, путы и колодки…
– Кто увидит, эти-то? С рынка? – хохотнул Данкаут и скривился. Должно быть, опять чешуя пересохла. – Им, после тебя с твоими серыми друзьями, еще долго будет не до погони.
– Ой, про серых не надо, про серых не надо… – испуганно зачастила вдруг сестра. Антаглоуф чуть удивился, но спрашивать пока не стал.
– Не надо – я и не буду, – продолжил чешуйчатый охотник. – А дорога тут, сам погляди, не такая уж проторенная. Если и встретим кого-нибудь – или разминемся, или отобьемся. Сил хватит, нас нынче много.
– Так-то оно так, а все же… – глухо протянул ходок. – Ну, пускай. Но случись чего – я помочь не смогу сейчас.
– Ну так ведь не нужно! – Кейрини отстранилась, заглянула в глаза-уголья и провела ладонью по неживой руке. Снова еле слышно зашептала там кожа. – Говорят же – справятся. А ты лежи, ты отдыхай… И так перепугал очень… Когда лежал и не шелохнулся… Я уж тут… Не поймешь ведь теперь, что с тобой. Все равно не дышишь даже…
– Ну, снова начала, – недовольно поморщился Данкаут. – Хватит уже. Твой брат еще всех нас… э, переживет. Ведь рассказали, как он там носился – говорят, толком и углядеть не могли, а он раз – и троих отлупил своей дубиной. Дубину, кстати, подобрали – аж обуглилась.
– И одежда на нем обгорела тоже… – робко добавил кто-то. Антаглоуфу опять пришлось вертеть закостеневшей шеей, и он увидел там Катрин, которая уселась, подогнув под себя ноги, и, прижав кисти к лицу, не сводила с ходока глаз.
– И ты здесь… Все сбежать успели… – Отражатель наметил улыбку на непослушном лице. Девчонка тоже застенчиво улыбнулась, наклонилась к нему и пробормотала:
– А я как боялась… Счастливый ты… Сестру отыскал, домой везешь…
Странно покосилась на Кейрини и отвернулась, быстро приложив пальцы к переносице. Никак плачет?
– Да что это вы все, сговорились, что ли… – с неудовольствием отметил Данкаут. Ходок поддержал его:
– И правда, перестаньте… Видите – я очнулся, я разговариваю… Значит, колдовства во мне еще много. Глядишь, и на поправку пойду.
“А потом – и в горы, на службу страшную…” – добавил про себя Антаглоуф. Но вслух продолжать, конечно же, не стал. Только грустно усмехнулся про себя и крепко прижал к плечу сестру, вдыхая лопнувшим носом запах ее волос – пряный, чуть дымный почему-то. Так много еще придется ей рассказать, и так не лежит душа к этому…
Точно, а ведь он упустил что-то важное, о чем-то Данкаут обмолвился… А, вот.
– Стало быть, говоришь, много вас теперь? – скрипнул Антаглоуф, медленно оборотив лицо к охотнику. – Кто и откуда – тоже рабы с торгов? И сколько же?
– Ну, с полтора десятка наберется, – прикинул урод, почесывая чешую на подбородке. Там пробивались редкие длинные щетинки. – Откуда… так с рынка, ясное дело.
– И где сейчас остальные? С нами едут? На повозке-то, по-моему, нас пятеро всего…
– Ну, не пятеро, а семеро, – поправил его Данкаут. – Остальные идут на других телегах. Там две еще. На одну-то ведь не погрузишься, если такой толпой.
– На каких еще других? – недоуменно спросил Отражатель. Попробовал легонько подвинуть сестру и приподняться на локте – не удалось, закаменевшее тело тотчас свалилось обратно.
– Да-да, там они, за нами, – правильно истолковав безуспешную попытку ходока, подтвердил чешуйчатый. – Позади. К нам сразу прибились. Ну, кому тоже вырваться побыстрее удалось… О тебе спрашивали, к слову.
– Спрашивали?.. И что же? – осведомился Антаглоуф. – Надеюсь, не про то, как бы с упырем вернее совладать?
– Вот еще, – со всей серьезностью ответила Катрин, переводя взгляд с ходока на его сестру и обратно. – Ты их от злой неволи спас. Как нас. Они по гроб жизни тебе обязаны. Спрашивали, ну… жив ли. То бишь…
– Я понял. – Ходок попытался отмахнуться, но лишь вяло шевельнул рукой. – Можешь им сказать, чтобы обязанными себя не чувствовали – я не их искал, а сестру мою. Если хотят – пусть идут своей дорогой. Еще не хватало, чтобы за нами по принуждению тащились.
– Да они сильно и не переживают по такому случаю, – слегка пожал плечами Данкаут. – Благодарны – и все. Потому и беспокоились, справлялись о здоровье. А надо будет – разойдемся. Пока за нами едут потому, что так всем удобнее. И отбиться легче – что от зверей, что от разбойников. Оружия-то мы тоже прихватили.
– Оружия? – Антаглоуф, проверяя лицо, с усилием поднял примороженные брови. С них снова опало снежное крошево.
– Немного, но все-таки. И пригодится, и сменять можно будет, если что.
– Да, дело-то очень славное… – согласился ходок.
Сестра вскоре задремала прямо на его груди, прижавшись щекой к оледеневшей куртке. Лед растаял, струйки воды сползли по покойничьему телу – навсегда бездыханному, теперь – почти что безвольному. От девичьей щеки, пылающей нездоровым багрянцем, растеклись тонкие мокрые полоски – как слезы. Кейрини временами заходилась от кашля, но не просыпалась. Часто, с присвистом, вдыхала студеный воздух, горько пахнущий хвоей, влагой, грибами, прелым листом и близкой зимой. Все же совсем не оправилась еще от хвори, от лихорадки своей, от пекущей боли под ребрами, на которую жаловалась… Но пекло там, конечно же, иначе, не как у Антаглоуфа – как у живых. А живым сносить огонь внутри куда как труднее…
– Укройте-ка ее чем-нибудь, замерзнет же… – попросил Антаглоуф. – И переодеть бы… И отвара горячего…
– Отвар на стоянке сготовлю, – вздохнула Катрин. – А укрыть – это мы сейчас, это скоро… М-м… Брисса, куда накидку уложили? Из шерсти которая…
<...>