Абиссинские струны Опции

[Дон Рэба]

Историческое время – это как бы звучание струны,

которую щипнули, и она медленно затухает.

Л. Н. Гумилёв

Слишком поздно, чтобы хоронить. Закатное солнце обогнало покойницу на их общем пути за Реку, и теперь родичам придётся ждать утра. Я вхожу в тукуль, наклоняясь, придерживая Диск на иссохшей груди. Да, я стара – но ещё не согнута немощью!

Укутанное козьей шкурой тело лежит на полу. Вокруг сидят старухины дети и внуки, соседи – частокол живых не выпускает душу мёртвой из дома. Дочь оплакивает мать. Безумолчно-унылое пение молитвенных стихов на давно забытом языке геэз…

Для меня освобождают место в головах усопшей. Сажусь, стараясь не показать свою слабость. О, мои старые кости!.. Мальчик подаёт бегену, арфу Давида. Звук случайно задетой струны – он испуганно смотрит на меня. Что ж, придётся наказать палкой! Но – это позже, пока – время псалмов.

Я пою их до утра. Один за другим – священные, древние стихи Библии соединяются с поминально-похвальными словами именно этой усопшей. И я не могу не задуматься: кто споёт обо мне?! Костенеют пальцы, сводит спину. Из пересохшего горла иной раз звучит что-то вроде предсмертного хрипа. Но слушатели невзыскательны, а потому довольны – и всё чаще по кругу пускают кувшины с хмельной тэллой.

На рассвете друг за другом покидаем тукуль. Носилки с телом бегом несут к могиле, выкопанной осколками горшков, а я с мальчишкой плетусь к себе. Он сгибается под щедрыми дарами: корзина полна сушёной козлятины, зерна дурры, не забыт и пьяный мёд-тедж… Я держусь прямо. Это трудно! И всё труднее с каждым днём: Диск, проклятый и благословенный, добавляет груза к моим годам.

Я знаю: он живой! В нём обитает могущественный Дух, владыка Путей Солнца… Что бы там ни говорили учёные европейцы! В их часах, в их паровых машинах и граммофонах тоже живут Духи. Они кормятся огнём, углем и водой, молниями и невидимой силой, притягивающей железо. А этот… Чего он хочет от меня, жалкой старухи? Заставляет сызнова пересечь Реку Другого Мира? Или ищет нового владельца – стихотворца, певца, сказителя – того, с кем сможет продолжить бесконечную круговерть дорог? Надо хорошенько обдумать!

Почёсываясь после взбучки, ученик разбирает подарки. А я в который раз смотрю в гладкую, тёмно-полированную поверхность: что там, внутри?.. Но вижу только худое лицо старой женщины, почти не отличимое по цвету от самого Диска.

– Караван! Караван с белыми людьми! – крики подростков-козопасов собирают толпу, только что разошедшуюся с поминок. За Реку ушла женщина – из-за Реки идёт мужчина. Не для меня ли этот знак?.. Что ж, Фзелэлум Абеба--Цветок Вечности готова спеть гостю!

***

Европеец оказался один. Высокий для иноземца, рядом с долговязыми африканцами он выглядит подростком. Обгоревшее, в недельной щетине лицо с длинным носом и воспалёнными, слегка косящими глазами. Белая одежда и пробковый шлем изодраны колючками, пропылены, обувь растоптана. Винтовка за спиной, впрочем, была в полном порядке. Спутники путешественника – дюжина ашкеров, тощих парней-галла, и переводчик-амхарец – поглядывают на хозяина с опаской. Обвисшие вьюки на спинах мулов, измождённый облик самих животных – всё говорит за то, что караван претерпел в пути много трудов.

Между тем, к селению он приблизился со стороны реки Уаби, и никак не мог потратить на дорогу больше недели.

Суета встречи на деревенской площади. Вопли детворы и важное молчание старейшин. Вездесущие козы, сонмы мух… Всё как везде!

Нет только радости в глазах путешественника. Хотя бы облегчения или надежды... Он измучен – и, похоже, не столько трудностями пути. Что-то ещё!

С видимым трудом европеец вырвался из мира своих переживаний. Огляделся.

Красная пыль повсюду. Соломенные крыши убогих жилищ из хвороста, обмазанного глиной. Тень старой сикоморы над утоптанной площадкой, рядом обрубок ствола и пара кривоногих табуретов – скамья для гостей и «трон» местного вождя с наследником… Убогая утварь, деревянная и глиняная, затрапезные накидки-шаммы мужчин, голые ребятишки, кучка женщин в ветхих кожаных юбках, с нищенскими нитками бус… и резким ударом – взгляд! Острый, оценивающий: худая старуха с осанкой царицы смотрит, не моргая.

Воспалённые глаза наполнились слезами – сталь скрылась в солёной воде – и на груди чернокожей женщины путешественник увидел два металлических диска. Моргнул раз, другой… Диск был один. Тёмный, матовый, размером с мужскую ладонь. Лучи утреннего солнца отражались на нём как в мутных зрачках гиены. Европеец с трудом оторвался от созерцания.

Взгляды скрестились.

Неожиданно африканка улыбнулась, щёлкнула пальцами. Подбежавший подросток вложил ей в руки грубую арфу. «Рыбак рыбака…» – непонятно шепнул европеец. Мотнул головой, подзывая переводчика… и застыл – как все вокруг! – услышав свободно льющуюся под звук струн французскую речь:

– Здравствуй, человек с севера! Приходи вечером в дом Цветка Вечности обменяться песнями скорби и надежды.

Приветственный гвалт деревенских жителей заглушил бренчание примитивного инструмента. Гость в дом – Бог в дом! После похорон деревню ждёт веселье…

***

– Какая сила привела меня сюда? Почему раз за разом я возвращаюсь в Африку, Абиссинию? «Небо синее – Абиссиния…» Нет, эдак ни к чему не придёшь! Тайна? Конечно. Какая-то память, что-то смутное, манящее… Царица Савская, гордая Македа – или Балкис? Не важно! – её потомки от поэта-мудреца Соломона правят этой землёй! Наш негус-нэгести, царь царей русских поэтов – его предок Ганнибал родом отсюда. Ты, Цветок Вечности, чёрная женщина с языком Парижа… Загадка!

Неразрешимая – и слишком дорого оплаченная. Не знаю, что станется со мною самим, но Коля-маленький!.. Как нелепо и ужасно… Там же, где два года назад я мог погибнуть в стычке с адалями – крокодил! Бедный Коля… Что я скажу родным?! Он погиб, увлекшись моей мечтой, одержимый моими желаниями… А я не смог ни спасти его, ни последовать за ним!

Слушай!

…Когда прекрасный, лёгкий путь по равнине вывел наш караван к берегу Уаби, я радовался. Светлый, словно насыщенный золотой пыльцой, но не потерявший свежести воздух бодрил необычайно. После дождей в верховьях река разлилась втрое против того, какой я её помнил.

В прошлый раз мы приблизились к ней вечером. Искры ночного костра превращались в звёзды, отдых был так сладостен – как вдруг по всему берегу поднялся адский шум. Мы приготовились к отпору. Вовремя! Дикари-адали грабили ближайшую деревушку, и жители в страхе примчались в наш лагерь, ища защиты. Всё закончилось быстро: уверенные в своих силах, мои ашкеры дали несколько залпов в сторону захватчиков. Те отвечали вразнобой и, едва мы пошли вперёд, разбежались, бросая добычу. Бой закончился, не начавшись.

Теперь я рассказывал об этом племяннику. Сын моей сестры, крещёный моим именем, он положительно не мог не вызывать сочувствия своей преданностью. В нашей экспедиции он занимался фотографированием… Ты знакома с этим словом? Так вот, он снимал всё сколько-нибудь интересное, а также изучал насекомых, всех этих бабочек и жуков… Проклятье! Зачем я взял его с собой? Зачем мы вновь пришли к этой реке?!

Говоря коротко, перед самым рассветом ашкеры выпустили в мутную воду сотни пуль. Несколько крокодилов всплыли вверх брюхом, и я решил начать переправу. Рано! Рано, надо было стрелять ещё и ещё! Но я хотел управиться побыстрее, и мы цепочкой, друг за другом пошли вброд. Ашкеры лениво постреливали выше и ниже по течению… Дьявол, почему я не следил за ними?!

Мой мул уже вышел на берег, я спешился. Подошёл к следующему, что был нагружен палаткой, проверить постромки. Тогда всё и случилось.

Крики. Ржание и рёв мулов. Беспорядочные выстрелы. Страшный звук хлопающей по воде доски – удары крокодильего хвоста.

В одну минуту караван лишился двух мулов, мальчика-ашкера и… Коли!

Я обезумел.

Двое суток мы метались вдоль берега, расстреливая даже тени в воде. Потом я потерял сознание. Очнулся уже в пяти днях пути от чёртовой реки – Гебрэ-Йесус распорядился продолжать путь, «пока белый господин болен». Может быть, он спас мою жизнь. Наверное! Но зачем мне она теперь? Тайна, заманившая в Абиссинию, утонула в слезах и крови измученного сердца.

Что ж, я рассказал, как пришёл к тебе, Цветок Вечности! Моя скорбь без надежды, и этот груз слишком тяжёл. Спасибо, что разделила его со мной… На рассвете мы уйдём.

***

– Этой ночью мне снилась кошка,

Которая рождала котят.

Но мне говорят и правдиво, не ложно,

Что все живые умрут.

«Когда придёт твой несчастный день,

Как ты его проведёшь?» — спросили меня.

До сих пор я не знала ничего плохого,

Но что будет дальше, не знаю.

Днём и ночью думы — мои товарищи. (1)



…мои думы теперь только о прошлом. Будущего нет, а сегодня – что ж, оно зачато вчера!

Слушай, Певец-Охотник, историю чёрной женщины, которая умела ходить между Реками. Слушай! Быть может, ты примешь моё бремя – ведь Певцы не мужчины и не женщины, но те, кто рождает Воск и Золото Слов…

Приближенный к негусу, мой отец и сам был весьма знатного рода. С детства его сыновей наставляли в науке войны, а дочерей учили музыке, стихосложению, и ничему более. Опала застигла отца внезапно, и детей поспешили отправить к побережью. Возможно, меня прочили в жёны какому-нибудь расу или дэджазмачу, не знаю.

По дороге на маленький караван напали какие-то негодяи. Предводитель, жирный сомалиец, забрал меня в свой шатёр… Но я не только пела стихи Евангелия и псалмы Давида – песнь о Юдифи я тоже знала прекрасно! Разбойник умирал с собственным кинжалом в брюхе, а я смотрела, как он пытается что-то нащупать у себя на груди окровавленными пальцами. Помню, как удивилась – он умер молча, только бешено скалился и выпучивал глаза… Так мы с ним встретились, с этим Диском. Зачем я взяла его?..

Потом была страшная дорога по безлюдным пустошам. Зной, голод и жажда, дикие звери, чужие люди – ещё страшнее зверей! И запах смерти уже наполнял ноздри, когда меня спасли французы. Старый учёный с молодым ассистентом искали следы Сабейского царства, золотые рудники Соломона или порт египтян в стране Пунт. Думаю, врали! Сейчас в тех местах железная дорога.

Меня забрали в Европу, шесть лет я жила в Париже. Язык, манеры, мода – изображать «чёрную мадмуазель» для Фзелэлум Абеба было нетрудно. Но старик-профессор умер, а Шарль… он меня предал!

Он лежал передо мной с ножом для бумаги в груди. Это произошло быстро – только что прозвучали слова: «Всё кончено. Ты мне больше не нужна!» – и вот Шарль мёртв. Я села у камина, бездумно теребя ремешок Диска. Старая кожа его ободка лопнула… Диск скользнул, и я подхватила его. Скользкий металл чуть подался…

Захватило дух: я словно повисла в воздухе, как бывает во сне. Но воздух этот был плотен, плотнее воды – я не могла дышать. Сознание помутилось, перед глазами замелькали огненные знаки вроде тех, что в ночной тьме выписывают горящими палками мальчишки-пастухи. Темнота…

Когда я очнулась, Шарль стоял передо мной.

Я не успела испугаться – он подал стакан воды. Глотки давались с трудом, а он… Он говорил! Он вёл себя так, как будто ничего не случилось. Нож снова лежал на столе; кровь, рана – ничего не было! Шарль продолжал оправдываться и уговаривал понять, обещал помощь, сказал что-то о войне с Пруссией… Когда он предложил деньги, я ударила его снова. На этот раз – в горло.

Всё повторилось. Смерть, упавший Диск, темнота. Шарль снова ожил! И, пока он разглагольствовал, я, наконец, поняла – Диск дважды вернул меня на назад, на прежний берег Реки. Назад во времени…

Нет, я не знаю, кто его создал. Боги? Злые или добрые духи? Люди прошлого или будущего? Для чего он создан? Как попал к сомалийцу, почему я хранила его столько времени – кто ответит? Да и зачем? Это не имеет значения!

Пока я добиралась из Европы домой, пришлось ещё дважды прибегнуть к его помощи. И я всё время думала: что он такое?

Знаешь такие сиденья на переправах через глубокие, бурные реки? Они висят на прочных верёвках, перекинутых над водой с берега на берег, и люди перетаскивают друг друга, не входя в воду. А теперь представь, что после переправы река исчезает сзади путника – и появляется впереди. Вообрази, как человек может отправиться берегом вверх или вниз по течению. Может войти в воду – и пытаться бороться с потоком или отдаться ему. Но каждый раз, когда он перебирается над Рекой – он оказывается там, откуда начал.

Мне кажется, Диск создан для этого. Он переносит тебя в прошлое, к новой Реке.

Но Река должна быть одна!

***

Темноту тесной хижины рассеивали европейский фонарь и первобытный светильник – коровий рог, наполненный каким-то маслом, с горящим фитилём, скрученным из растительных волокон.

Чёрная женщина тихо повторила, словно припев:

– Но Река должна быть одна…

– Поэтому ты здесь? – путешественник спросил, утверждая.

Цветок Вечности слегка улыбнулась:

– Ты знаешь, потому что ты – поэт!

Налила чашку кофе из дикорастущих плодов. Он пил быстро, не отрывая взгляда от Диска– почти такие же носят в губах женщины племени мурси. Вот только этот подвешен на шее: плетёный из волос шнурок вдет в полоску сыромятной кожи, охватывающей тёмный металл.

Фзелэлум Абеба сняла Диск, осторожно поднесла к лицу европейца. Повернула одной, другой стороной. Тёмное зеркало и загадочные письмена поменялись местами… А когда тонкие пальцы повернули вещь ребром к лампе, путешественник не сдержал удивления:

– Ох! Как это возможно?!

Тонкий луч, сверкнувший в сумраке хижины, разделил Диск надвое. Ни стекла, никакой прозрачной субстанции между половинками… Цветок Вечности провела травинкой в щели, словно нарезая дольки банана: части Диска нигде не соприкасались – и не распадались!

– Я давно жду кого-то вроде тебя. Диск тянет на другой берег, но это не мой путь. Быть может, твой. Мы не змеи, и меняем души, не тела… Но моя нынешняя душа жаждет покоя.

У путешественника перехватило дыхание. В висках растеклась горячая волна, глаза словно залило багровой мутью. Перехватило дыхание – а память услужливо царапала по сердцу:

– Для чего мы не означим

Наших дум горячей дрожью,

Наполняем воздух плачем,

Снами, смешанными с ложью.

Для того ль, чтоб бесполезно,

Без блаженства, без печали

Между Временем и Бездной

Начертить свои спирали… (2)

Он застонал, до боли зажмурился, обхватил голову, раскачиваясь. Остановился, взглянул на старуху и крикнул с отчаянием:

– Да! Да, я готов. Или… мне всё равно – так будет вернее. Чего ты хочешь взамен?

Хриплый смех слился с грубым звоном струны:

– Ты получишь его платой за любую свою песню. Но теперь скажи мне, Певец-Охотник, всё ли ты понял? Ты можешь взять Диск. Можешь вернуться назад за минуту до несчастья с твоим племянником. Но ты останешься с ним на том берегу Реки… Здесь, на нашем берегу ты исчезнешь. Смотри, как нужно держать и куда повернуть…

Слушая французскую речь в темноте глинобитной хижины, он с ужасом видел голову гиены на теле старой африканки – и уже знал, что уступит соблазну.





Примечания:



В основе рассказа реальный эпизод с экспедицией Н. С. Гумилёва в 1913 году, на самом деле закончившийся благополучно для всех участников.

Абиссиния – устаревшее наименование Эфиопии;



Тукуль – традиционное жилище, хижина из хвороста, обмазанного глиной;

Тэлла – напиток, вариант местного пива;

Ашкер – воин или проводник (зависит от контекста);

«Воск и Золото» – образ, характеризующий явный и скрытый смысл стихов;

Рас – князь;

Дэджазмач – губернатор или военный наместник негуса;

Амхара, галла, адали, мурси – народы Эфиопии.



Цитаты:

(1)– Из «Абиссинских песен», собранных Н. С. Гумилёвым в 1913 г.

(2)– «Людям настоящего», стихотворение Н. С. Гумилёва 1905 г.

[Дикарь]

Прямо-таки рассказ-мьюзикл с индийскими танцами. Именно такое ощущение от него.
На середине я сломался. Слишком туманная картина, которая все не обретала контуры. Как будто плохая версия ИИ.
Нет, это никуда не годится. Слов просто нет, чтобы описать эти громоздкие конструкции, под которыми была спрятана фига.
Однозначно, для меня это - рассказ-аутсайдер. Ни черта не понятно, пафоса - целая куча, и следить за всеми этими ходами было неинтересно.