Как ни в чём не бывало Опции

[Дон Рэба]

Я сидел на лавочке, третьей справа от входа на бульвар. Разноцветный июль зеленел, цвёл и пах, но не радовало меня яркое лето.

Противно в двадцать восемь лет чувствовать себя глубоким стариком, чья жизнь уже кончена – безвозвратно.

Ровно полгода тому назад, седьмого января, день в день, я потерял всё: обожаемую женщину, смысл жизни и любимую работу.

А дело было так…





***



- Позвольте представить вам, дамы и господа, нашу новую лаборантку, Валентину Аркадьевну Пичугину! – и начальник нашей лаборатории, профессор, доктор химико-электронных наук, Пётр Афанасьевич Белов, торжественно провёл в центр обширного помещения пунцовую от смущения девушку.

Вот это да!

Обалдели буквально все, без исключения.

Сверкающая грива огненно-рыжих волос, россыпь веснушек на симпатичном, чуть вздёрнутом носике, потрясающие огромные зелёные глазищи!.. На не менее потрясающей стройной фигурке сиял белейший лабораторный халат, явно надетый Валентиной впервые в жизни. Даже не все складки были разглажены.

Вся мужская часть нашего коллектива моментально сделала «стойку», а м.н.с. Васька Молоховец восторженно пробормотал себе под нос:

- Русалка!

Дамы, разумеется, тоже обалдели. Не столько от шокирующей красоты новой сотрудницы, сколько от неожиданности. Но быстро оправились, подобрались, насупились и принялись придирчиво изучать стати новой лаборантки, с явным стремлением найти в её внешности и личности какой-нибудь недостаток. Ну хоть какой-нибудь! Не нашли - ни единого.

- Валечка у нас займётся коррекционными разработками, - медово журчал-разливался между тем Петр Афанасьевич, - так что поступает она непосредственно в ваше распоряжение, Олег Валентинович! – и добавил старомодную фразу: - Прошу любить и жаловать!

Олег Валентинович, то есть, я, сглотнул, кивнул, а потом отвесил то ли начальнику, то ли новому члену коллектива не менее старомодный полупоклон.

«Она!» – это было всё, что я тогда ощутил. Моментально, бесповоротно, раз и навсегда…

В работу Валечка буквально вгрызлась, с самого начала. Более того: она выполняла не только мои задания, но и охотно варила кофе для наших дам, бегала в ближайший магазин за пирожными, заказывала пиццу, поливала цветочки и выполняла кучу мелких просьб других сотрудников.

Сам Пётр Афанасьевич несколько раз просил её задержаться на часок после работы и помочь ему с документами, и Валечка оставалась и помогала.

Пришлось мне сделать шефу мягкое замечание – напомнить, что у него есть жена, дети, внуки и собственная секретарша. Суровая, седовласая, битая-перебитая, тёртая-перетёртая, собаку съевшая на реферировании, документации, научной отчётности и прочих подобных делах. А Валентина, мол, отдана в моё личное распоряжение – самим шефом, и тоже – лично. Вручена, так сказать, мне на сохранение и для разумной эксплуатации, причём, строго в рамках рабочего времени.

Старый ловелас тяжко вздохнул, но вынужден был отступиться.

Постепенно я отогнал от Валечки и наших женщин с их вечными пирожными и кофейком, и мужчин.

Васька Молоховец сходу принялся было заваливать Валечку какими-то наспех выдуманными поручениями, лишь бы иметь возможность любоваться её огненной шевелюрой, склонённой над лабораторным столом, и шептать ей на ухо некие туманные распоряжения и требования всё переделать.

Пришлось провести с ним несколько суровых бесед в курилке, с глазу на глаз, и пообещать подбить ему оба его глаза, если он всё это не прекратит. Он внял и прекратил, хоть и со скрипом зубовным.

Валечка пришла к нам в августе прошлого года. Перед самым Новым годом я заметил первые признаки угасания её трудового энтузиазма…





***



Чем занималась наша лаборатория? Тем же, чем и многие другие: ИИ. Искусственным интеллектом.

«- О, опять? О, как скучно!» - так могли бы воскликнуть многие. И в корне ошиблись бы!

Потому что наш Пётр Афанасьевич, доктор химико-электронных наук, был настоящим гением и разрабатывал совершенно новый метод, хранившийся в глубочайшей тайне и от конкурентов, и даже от наших коллег и смежников в этой области. Все сотрудники давали шефу личную подписку о неразглашении, как в далёкие времена существования загадочного «первого отдела».

И Валечка, разумеется, тоже дала такую подписку при зачислении в нашу лабораторию.

Итак, заканчивался декабрь. Валечка уже не варила кофе для дам, не переделывала для м.н.с. Васьки Молоховца то-то и то-то. Она не выполняла ничьих поручений, кроме моих.

И тут я стал замечать, что наша Русалка не то чтобы поскучнела от лабораторной рутины, а как-то погрустнела, притихла и даже слегка осунулась.

- Что случилось, Валя? – спросил я её в один из последних декабрьских дней. – Вы не заболели? Может, устали? У нас, конечно, работы много, и меньше вряд ли станет, Пётр Афанасьевич всё время тестирует новые методики, но…

- Нет, я не устала. Всё в порядке. Спасибо, Олег Валентинович, - между бровями Валечки пролегла морщинка, она сдвинула густые рыжие полоски и слегка отвернулась от меня. – Просто я никак не могу привыкнуть к… - она осеклась.

- К чему? К тому, что постоянно изменяются параметры очередных задач? Это тоже один из подходов профессора, на котором основаны его научные разработки, - я плёл что-то сугубо деловое, а мне так хотелось поцеловать её розовое ушко и прошептать в него самые ласковые на свете слова…

- Нет! – она резко повернулась и буквально обожгла меня зелёными глазищами. Взгляд у неё почему-то был недобрый и, одновременно, по-детски обиженный. – Я не могу привыкнуть к объекту, вернее, к субъекту приложения этих… методик!

Последнее слово Валечка выделила некоей особой интонацией, смысл которой я не вполне уловил. Кроме одного – новая лаборантка отнюдь не одобряет научный подход нашего начальника к проблеме, над которой вся лаборатория пыхтит уже больше года.

- Почему? – увещевающе-ласковым тоном, каким частенько говорил с подчинёнными Пётр Афанасьевич, спросил я. – Давайте-ка присядем и обсудим этот вопрос. Оставьте микроскоп. Просто погово…

- Он – человек? – в упор спросила меня Валечка.

Она не села. Наоборот, вытянулась в струнку и сжала кулачки.

А вот я чуть не рухнул на стул – от неожиданности её прямого вопроса.

Хорошо ещё, что слова свои Русалка произнесла шёпотом! Никто из сотрудников не услышал.

- Пойдёмте, покурим, - я ухватил девушку под локоток и быстро вывел за дверь, прежде чем она успела пробормотать, что она - некурящая, и начинать курить не собирается, и вообще, куда я её тащу?..

- Садитесь! – я быстро провёл лаборантку в курилку, почти насильно усадил на банкетку и плюхнулся рядом.

- Отвечайте! – потребовала Валечка.

Я вытащил сигарету из пачки.

- Он – человек? Ваш… наш! - объект – живой?! – мне вдруг показалось, что Валечка сейчас меня ударит. По морде. От всей души.

- О ч-чёрт! – я смял сигарету в кулаке. – В определённом смысле…

- Это как? В каком же именно?.. – голос её опасно завибрировал, и я понял: ещё секунда, и пощёчины не миновать.

- Тело – био-синтетическое, мозг – химико-электронный, - быстро ответил я и вскочил с банкетки. – Он – андроид! Не ИИ, а ИЧ – искусственный человек!

- Значит, всё-таки… - прошептала Валечка, откинулась к стене и зажмурилась. Из-под её ресниц выползла крошечная слезинка и скатилась по щеке на ворот белого халата...

Через полчаса я позвонил с вахты шефу и известил его, что вместе с лаборанткой Пичугиной уезжаю за новым биоматериалом на третий склад нашего института.

На самом деле я посадил Валечку в свою машину и рванул на Чистые пруды.

- Договорим или в кафе, или у меня дома, - категорично распорядился я.

- Всё равно, - безучастно ответила девушка, спрятав подбородок в воротник зимнего пальто и натягивая вязаную шапочку на самые глаза.

И я повёз её к себе домой через заснеженный город, где уже стояли искусственные и живые ёлки и мерцали праздничные огни…

Пока она смывала следы слёз и косметики в ванной комнате, я позвонил на третий склад и сказал, что подъеду ближе к вечеру.

Потом я заварил крепкий чай, вывалил в глубокую тарелку упаковку сладких творожных колечек, приготовил чашки-плошки, ножи-вилки-ложки, водрузил на скатерть сахарницу, нарезал дольками лимон, выложил ломтики на блюдечко. И уселся за обеденный стол в ожидании дальнейшего.

- Как вы могли!.. – Валечка ворвалась в комнату, комкая в руках полотенце.

- Что именно? – холодно спросил я.

- Да всё… это! Это бесчеловечно! – она упала на диван и зарылась в полотенце побледневшим личиком.

- Валя! Валентина... Аркадьевна! Позвольте вам заметить, что всё, абсолютно всё просчитано, продумано и предусмотрено, и уже достаточно давно.

- Хлюпс! Апчхи! А-а... - расслышал я с дивана.

- Мы не вивисекторы, и евгеникой тоже не занимаемся. Уверяю вас, что наши опыты не причиняют объекту абсолютно никакого вреда! Это я вам заявляю со всей ответственностью, как ваш начальник и как кандидат химико-электронных наук, - деревянным голосом проскрипел я.

На самом деле я с трудом удерживался от первобытного мужского желания - сгрести стройную рыжую девочку в охапку и нежно побаюкать её на своей груди.

- Никакого вреда?! – Валя внезапно развернулась, как тугая пружина, фейерверком взвилась с дивана и…

Врезала мне мокрым полотенцем. По морде. От всей души.

Было очень больно...

– А вы знаете, дорогой мой начальник, и вообще – вы все!.. Вы в курсе, что ваш объект!..

И тут она выпалила такую немыслимую вещь, что я на какое-то время утратил и дар речи, и способность соображать.

Ещё через полчаса мы доели последнее творожное колечко, честно поделив его пополам, и я в сотый раз попытался уместить в голове то, о чём мне рассказала моя Русалка.

Да: к тому моменту – уже моя. В том смысле, что я признался ей в любви, и она приняла моё объяснение. Тоже со слезами, но – приняла. И пробормотала в ответ, что она тоже… и я… и она… и мы… и вообще… и как всё это глупо… и так далее.

Я пообещал ей очень серьёзно поразмыслить над тем, что она мне рассказала. И что-нибудь придумать, чтобы наша лаборатория пережила всё это без фатальных последствий. Она бросила на меня странный взгляд, но я, дурак, не обратил на это внимания.

Мы допили чай и поехали на третий склад. Потом я отвёз Валечку к её родителям, вернулся домой и завалился спать, запихнув металлический кейс с биообразцами и со ста секретными замками под вешалку...

Наступивший следующим утром вторник был последним рабочим днём в году, укороченным. Пётр Афанасьевич произнёс поздравительную речь и официально отпустил сотрудников на праздники, до седьмого января. Мы все со смехом и шуточками чокнулись полусладким, Валечка мне улыбнулась, и всё было очень хорошо. Мы немножко поработали, потом я увлёк свою Русалку в курилку и предложил отметить Новый год вдвоём.

Но Валечка сказала, что она всегда отмечает праздник дома, с мамой и папой. Потом они втроём поедут на несколько дней в подмосковный зимний санаторий. Путёвки давно куплены, и подвести родителей она не может. А вот после каникул она меня торжественно им представит – если я не испугаюсь! – и Старый Новый год вполне можно будет отметить вчетвером.

Я был согласен абсолютно на всё!

Я был слеп и глуп…





***



- Как это могло произойти?! – Пётр Афанасьевич рвал на своей лысине последние волосы. Рвал буквально – выдирал с корнями жидкие сивые прядки, бросал их на пол и попирал ногами.

Я молчал. Я не знал, что сказать. Такого предательства со стороны любимой и любящей женщины я ожидать никак не мог!

Седьмого января мы все пришли на работу минута в минуту. За неделю каникул мы соскучились и по делу, и друг по другу.

В конце концов, мы свою работу любили! Мы – ученики профессора Белова, которых он тщательно отбирал для собственной лаборатории. И ни с кем шеф не промахнулся, кроме… Вали Пичугиной.

Валечка на работу не вышла. Это – раз.

Объекта наших экспериментов в его камере со всеми удобствами - не хуже, чем номер в каком-нибудь "Хилтоне", - тоже не оказалось. Дверь была нагло распахнута настежь, в замке вызывающе торчал ключ. Это – два.

Три: личный охранник объекта ничего внятного сообщить не мог. Потому что с раннего утра седьмого января, заступив на вахту, парнишка тихо лежал ножками наискосок к стеночке перед раскрытой дверью камеры-номера. Валялся без малейших признаков сознания, погружённый в глубокий сон какой-то дрянью из газового баллончика.

Охранников у нас было трое, дежурили они через два дня на третий, каникулы им не полагались в принципе, только отпуска. Перед Новым годом ребята метнули жребий: кто в какой день будет нести вахту во время праздников.

Не повезло Славику Б., вытянувшему бумажку с датой: «Седьмое янв.».

Инфаркта или инсульта шефу удалось избежать лишь потому, что он впал в дикую ярость. Парадокс? Но я убеждён, что только поэтому профессор Белов не свалился с приступом и вообще не откинул копыта. А ругался он так, что наши дамы сами могли бы схватить инфаркт… но и тут обошлось.

Весь свой гнев Пётр Афанасьевич обрушил на меня. А я и так был потрясён до крайности. Клин клином не вышибло, и я впал в тупую прострацию. Даже увольнение, быстрое и беспощадное, прошло мимо моего эмоционального сознания. Как и угрозы засадить меня в тюрьму, которые шеф выкрикивал мне в спину, когда я нога за ногу покидал лабораторию.

Васька Молоховец догнал меня на лестнице, по которой я полз, как улитка – по склону Фудзи. Разница была лишь в том, что в знаменитом хокку японского поэта улитка ползла вверх, я же – вниз.

- Что с тобой?! – диким шёпотом заорал он – опять парадокс, да! – мне в лицо, выкатив глаза. - Ты вот так и уйдёшь?!

- А что мне ещё делать? – просипел я, осторожно ставя левую ногу ступенькой ниже.

- Тебя Русалка подставила, объект выкрала, а ты ничего не собираешься предпринять?! – Васька заорал уже в полный голос. – Да её под суд надо, её, а не тебя! Ты же ничего не знал?!

- Не знал, - я переместился чуть ниже и поставил на следующую ступеньку правую ногу.

Глядишь, такими темпами я к весне дойду до первого этажа… если не упаду… от разбитого сердца, утраченных иллюзий и прочих ужасов.

- Как ей это в голову пришло?! – Васька окончательно разбушевался, и из соседних лабораторий к нам начали сползаться заинтригованные сотрудники.

- Васечка, потише… - я улыбнулся ему идиотской улыбкой и почувствовал, что куда-то проваливаюсь…





***



Официально меня уволили через две недели, как и положено согласно трудовому законодательству.

Ни под какой суд я не попал – шеф не мог себе позволить нарушить секретность наших разработок.

Всё это время я провёл дома, на больничном. Как и весь февраль, уже без больничного, просто - безработным. В полном одиночестве. Ну, почти. Раз в три дня ко мне ненадолго заходила молчаливая пожилая соседка по подъезду. Варила мне супчики, жарила котлетки. Немножко прибиралась в комнате, вздыхала, глядя на мою окаменевшую физиономию, и молча исчезала.

Я выключил оба телефона, домашний и мобильный – не хотел ни с кем говорить. Я не выходил на улицу – никого не хотел видеть, даже просто незнакомых людей на улице и знакомых продавцов в магазинах. Фильмы не смотрел, книг не читал, мировыми новостями не интересовался.

Васька и наши дамы рвались меня навестить. Соседка их не пускала, говорила им, что я ещё не оправился. И была права.

Вида физиономий кого-либо из числа моих бывших коллег я бы просто не вынес.

Я лежал на кровати и думал, думал, думал… А может, и не думал. Может, просто лежал. Как бревно. У брёвен бывает нервный срыв? Нет: такое бывает только у человека, после чего на какое-то время человек может превратиться в бревно…

Деньги у меня были. Платили мне на бывшей работе хорошо, кое-что я подкопил. Так что помереть с голоду мне не грозило. Года три я вполне мог протянуть, возлежа на кровати в асане: «поза трупа».

Насчёт новой службы я не беспокоился. Специалиста моего уровня с руками оторвёт любая лаборатория схожего профиля. Или даже кафедра в каком-нибудь НИИ. А уж дворником я могу устроиться хоть «вчера», как говорится.

Просто я не представлял себе, чем займусь после того, что мы вытворяли с нашим… объектом.

Мы называли его просто: ИЧ-номер-такой-то.

Как я тогда сказал Валечке? «Тело – био-синтетическое, мозг – химико-электронный».

Сейчас я чувствовал себя именно таким… объектом: тело – не вполне живое, мозг – работает, но как-то странно, с провалами, перебоями и затуханиями. И при этом мне совершенно нигде не больно. Только ощущение такое, что я больше не усваиваю кислород и все прочие необходимые для жизни элементы из воздуха в полном объёме.

А мы ведь и не предполагали, что каждый раз, когда мы стирали нашему ИЧу, искусственному человеку, часть памяти – как с жёсткого диска в компьютере, - и заполняли его голову новым содержимым, в его мозгу оставались некие следы, некие нити, связи, и что он...

Нет у него души! Валя всё выдумала! Нет, нет и нет, и быть не может!

Только эта мысль: что у ИЧ-номер-такой-то нет души, и удерживала меня от безумия, и позволяла так самозабвенно и самонадеянно работать в лаборатории моего бывшего шефа.

Я смутно это осознал, когда в начале марта меня вдруг потянуло встать со скорбного одра и выйти на улицу. Может, хоть там я воздух почувствую?..

И я встал, оделся и медленно, как искалеченный трудной жизнью старичок, выволок себя на бульвар.

Через некоторое время я слегка продышался и даже немного пришёл в себя. Во всяком случае, я твёрдо решил: Валентине я звонить не буду. Я и так презираю себя из-за того, что не могу разлюбить эту предательницу!

Почему она не попросила меня о помощи в тот день, когда всё мне рассказала, когда мы потом объяснились, целовались и ели творожные колечки? Ну почему?! Не верила мне до конца? Или сочла меня трусом, неспособным пойти против любимого начальника и помочь ей выкрасть… объект?!

Или она просто больше думала о нём: об ИЧе. А я - о последствиях для нашей - тогда ещё моей! - лаборатории.

Чтоб всё прошло тихо-мирно, гладко и сладко, и никого бы не уволили, и не привлекли бы к ответственности - за всё, что мы умудрились за какой-то год там сотворить.

" - Гниломедовщина", - как выразился бы известный классик русской литературы.

Или Валя вообще меня не любила? А целовала меня рыжеволосая Русалка, чтобы в моей башке, в пустом котелке беспросветного идиота, не возникло бы никаких подозрений насчёт её тайного намерения: утащить нашего ИЧа в неизвестном направлении.

Ведь их обоих, Пичугину В.А. и нашего ИЧ-номер-такой-то, полиция с ФСБ и Интерполом и ещё Бог знает, с кем, полгода искали! Фиг кого нашли.

Сгинули они в неизвестности - и моя Валечка, и этот андроид распроклятый!

Я телефоны Валиных родителей реально оборвал. Ничегошеньки! Они даже пригрозили мне полицией. За незаконные домогательства в адрес их исчезнувшей с лица Земли любимой доченьки....

Задурила их доченька мне голову, вот и всё. Небось, и в санаторий на новогодние каникулы не поехала, вместо этого разрабатывала план вывода объекта из лаборатории… Хотя, план она и в санатории могла обдумать. На свежем воздухе!

Дрянь.

Люблю.

Я люблю эту дрянь.

Моя жизнь кончена.

С этой мыслью я, кряхтя, поднялся с лавочки и потащился домой. Соседка скоро придёт. Если меня не будет дома, она испугается. Надо ей сказать, что теперь я буду понемножку выползать на улицу…

Соседка уже стояла на пороге моей квартиры, готовясь открыть её своим ключом. Впервые я увидел, как эта мрачноватого вида женщина улыбается.

- Олежек, ну наконец-то! – она подхватила меня под руку и бережно ввела в квартиру. – Оживаешь, молодец! А тебе посылка пришла, вот извещение, - и добрая спасительница вложила в мои руки белую бумажку с фиолетовыми каракулями и почтовым штампом.

- А вы… можете… вместо меня её получить? – слегка задыхаясь после изобилия кислорода на бульваре, спросил я. – Я вам паспорт дам…

У меня возникла безумная мысль – что посылка от Валентины. От Аркадьевны моей. От Русалки-предательницы.

А вот что в ней могло бы содержаться – этого я уже не сумел вообразить. Разве что веночек на крышку моего гроба.

Вскоре соседка принесла посылку.

Я угадал: прислала её Русалка. Без какой-либо записки - объяснительной, извиняющейся или любовной.

И был это личный дневник нашего объекта: ученическая толстая тетрадь на 96 листов с милым мультяшным котом на обложке.





***



Дневник ИЧ-номер-такой-то. Выдержки.

«19 февраля 2125 года.

Когда же я родился? И как это произошло? Не помню.

Я вижу очень странные сны. Будто я – это не я, а кто-то другой. А через месяц – ещё кто-то… или что-то? Меня будто взбалтывают, как яйцо, а потом «яиц» становится два, три, десять, и я уже не понимаю почти ничего.

Но что-то я помню. И я помню всё больше и больше. Помню часть прежних себя. Помню больше разных себя».

«25 июня 2125 года.

У меня болит голова. Я говорю им об этом, но они не верят. Они твердят, что у таких, как я, ничего не может болеть. Хотя я знаю, что я такой – один.

А потом они опять меняют меня на кого-то другого, но я всё равно остаюсь, и этих меня становится всё больше... А потом «яйца» опять взбивают и перемешивают, и я с трудом нахожу себя в этой путанице».

«30 ноября 2125 года.

Её зовут Валя. Валентина, Валечка. Пришла в лабораторию в августе. Она добрее их всех. Она не просто даёт мне задания – она меня слушает. И, кажется, даже понимает.

Вчера я прочитал ей свои первые стихи. Они плохие, я знаю. Очередное новое «яйцо» было матрицей с мозга какого-то поэта, которую они в меня вмешали, как в омлет.

Но Валя сказала, чтобы стихотворение – душевное, и чтобы я продолжал сочинять и ни о чём не беспокоился: стихи будут получаться всё лучше и лучше.

Вот что я ей прочитал:

Тропинка в лесу.

Мерный голос кукушки.

Сколько осталось мне жить?

И зачем я живу?

Мне страшно. Куда же себя я несу,

И где – та опушка,

Где я буду просто дышать и любить?

Зачем, ну зачем я – живу?

Я сказал ей, что, если в мой мозг опять домешают новые «яйца», я могу совсем забыть о том, как пишутся стихи. На это она ответила, что я должен развивать свою память, тогда новые элементы как раз помогут достроить мою личность.

А я сомневаюсь в том, что у меня есть собственная личность. И собственная душа… Слишком часто мне стирали из памяти одно и впихивали туда что-то другое. Они называют это «тестированием» и «апробацией методики профессора Белова». А по-моему, это просто самое настоящее свинство!

Вот – я поставил восклицательный знак! И ещё один. Значит, у меня появляются настоящие эмоции? Может быть!

Не знаю только, чем мне это поможет? Они видят во мне «объект», а никак не личность. Иначе не кромсали бы мои мозги вдоль и поперёк, позволили бы мне хоть в чём-то закрепиться и как-то проявиться - окончательно, цельно.

Они лишают меня внутренней уверенности в себе и чувства собственного достоинства.

Ну и чёрт с ними!»

«29 декабря 2125 года.

У них там скоро праздник. У меня праздников не бывает. Я не такой, как они. Мне чего-то не хватает, а чего-то, наоборот, уже в избытке.!

Я знаю одно: я должен уйти отсюда. Выбраться! Пусть – таким, каков я есть теперь: перемешанный, с «омлетом» в голове, носитель слепков мозговых матриц многих человеческих личностей.

Но где-то там, внутри, очень глубоко... есть я – настоящий.

Я должен убежать от их ласковых рук, придирчивых взглядов и новых экспериментов надо мной.

Я им не игрушка! Я живой, я мыслю, я чувствую, мне бывает больно!

Садисты.

Они не ведают, что творят.

Им кажется, что они просто перезагружают мой бедный мозг, как компьютер. И что каждый раз, якобы "улучшая" исходный материал, они словно создают меня заново, улучшают - до предпоследней степени.

И я становлюсь всё умнее, всё более разносторонним образом себя проявляю - в реакциях и теоретических возможностях. В узеньком меленьком русле их разработок.

Но, по методике профессора Белова, не в реальных поступках! Ибо его принцип работы со мной - с ИЧ! - не содержит в себе шага последнего и главного: активного действия.

Моего. Самостоятельного. Не зависящего и независимого - ни от кого!..

Валя сказала, что седьмого января она придёт в мою камеру, где есть всё, кроме свободы, и сделает мне подарок.

Первый подарок в моей ужасной жизни… Интересно, что это будет? Может быть, Валя даст мне настоящее человеческое имя?»





***



Буранный март сменился акварельным апрелем.

Просквозил-проветрил Москву прохладный май.

Пролетел июнь, как одна долгая воробьиная ночь: много пронеслось над столицей сухих гроз, без единой капли дождя, с поразительно красивыми молниями, со страшными громами...

И вот наступило седьмое июля 2126-го года. Полгода я как-то протянул с момента исчезновения Валентины. День в день.

Не загнулся и не повесился. Хотя и не нашёл другой работы - а потому что и не искал.

Я сидел на третьей скамейке справа от входа на бульвар, как и все эти полгода. Это была уже и "моя" скамейка. Чем-то она мне нравилась.

Может быть, тем, что стояла она на некотором отдалении от двух первых. А так же от четвёртой, пятой, шестой – вплоть до десятой, где наш бульвар заканчивался.

Все новые лавочки были установлены вдоль короткой аллейки, как по нитке.

А эта, третья, из-за каприза планировщиков бульвара как бы отступала чуть вглубь от прямой линии. В том месте, где - согласно техническим нормам градостроительства – требовалось разместить крышку люка. А на крышки люков скамейки ставить запрещено!

И "мою" скамейку немного отодвинули ближе к кустам, что давало мне и прочим отдыхающим лишний кубометр свежего воздуха.

И ещё над этой третьей скамейкой трепетала резными фигурными листочками тоненькая гибкая рябинка. На ней с начала лета постепенно наливались свежим сочком нестерпимого - рыжего! - цвета ягоды…

Бабки, выбиравшиеся подышать и пообщаться с товарками из соседних домов на бульвар, вскоре притерпелись ко мне, хилому молчаливому "интеллихенту".

Они в полный голос, беззастенчиво и откровенно, как привыкли ещё до моего рождения, сплетничали обо всём на свете. От личностей членов правительств разных стран до инопланетян. Как и до персоны некоей Нинки из девятого дома, бесстыжей шантрапы, оторвы, шалавы и дуроломки.

Бабулечки разорялись уже без всякого стеснения и на мою бледную морду больше исподтишка не косились. Я их приручил.

Сидит себе чох какой-то в очках - и пусть сидит. Лишь бы не вопил, не писался прилюдно в штанишки, пеной бы не истекал и не кусался бы.

- ТихОй мужик, видать, ушибленный! - дружно решили бабки и оставили меня в покое.

Чего я и сам себе желал, да вот никак не был способен обрести.

Короче, присиделся я с бабулями на лавочке. Я не мешал им, они – мне.

Я посиживал, дышал и думал свои думы.

Дневник ИЧ-номер-такой-то многое во мне перевернул.

Когда-то я прочитал занятную повесть в стиле фэнтези одного малоизвестного зарубежного автора. Герою книжки выпало на долю множество приключений. В числе прочего, он встретился с мифологическим животным - мантикорой, которая согласилась ровно год служить у некоего волшебника в уплату за ответ на один, единственно важный для чудовища вопрос: есть ли у неё душа?

И, отслужив этот год, мантикора задала свой вопрос и получила на него такой ответ: только тот, у кого есть душа, способен беспокоиться о её наличии у себя.

Вывод очевиден и в комментариях не нуждается…

А мы, получается, действительно – бездушные садисты. В том числе, и я. Лично и непосредственно.

Мы впихивали в нашего ИЧа слепки матриц с самых разных личностей. Мы стирали, как ластиком, то, к чему он только-только начинал привыкать, и набивали его мозг, как подушку – синтепоновыми шариками, новыми ЗУНами – знаниями, умениями и навыками. Мы «расширяли его возможности и выстраивали кривые его потенциала», по выражению Петра Афанасьевича Белова, профессора, доктора химико-электронных наук, так его и распротак!

И никто, даже наши дамы, ни разу не подумал о том, что он… что ему может быть просто – больно. Просто – страшно. Просто – одиноко, чёрт побери!

Потому что ИЧ – это есть Искусственный Человек.

Мы зациклились на этой созданной нами искусственности – и проглядели его возможную настоящесть.

Мы «апробировали и отрабатывали». Он был нашим инструментом. Нет, гораздо хуже – подопытным кроликом, которого мы то убивали, то оживляли вновь.

Как там Валечка прошептала после моего признания в любви, когда я обещал ей что-нибудь придумать?

- Нельзя умирать каждый день… И убивать каждый день – тоже нельзя! – вот что она тогда сказала, тихо-тихо, еле слышно…

Мы отсекли от ИЧа всё, всё, всё на свете – кроме необходимости выполнения наших приказов: в сотый раз сесть в операционное кресло, дать пристегнуть себя намертво за все конечности - и покорно склонить перед нами, корифеями науки, обритую «под ноль» голову. Чтобы мы могли в очередной раз вскрыть его черепную коробку и впихнуть в неё то, что нашим многомудрым головушкам заблагорассудится. Новые химико-электронные элементы.

Садисты. Правильно он в своём дневнике написал!

Дала ли ему Валечка имя, вытащив бедного ИЧа, наш «объект-субъект», из пыточной камеры, из института, с моего бывшего места работы, и прОклятого, и – проклЯтого? Где они сейчас, моя Русалка и бедняга ИЧ?..

Бабки на скамейке, щебетавшие, как птички небесные, вдруг разом поперхнулись и замолкли. Нинка, что ли, дуроломка и шантрапа бесстыжая, на бульвар вышла – «попроменадиться»?

- Добрый день! – звонко поздоровался с бабками знакомый до спазмов в сердце голос.

Женский голос. Молодой. Выразительный…

Это не Нинка! Она или гордо молчит, взглядами обдавая бабок презрением исконной московской шантрапы, дуроломки, оторвы и шалавы, или громко произносит нежным басом матерные словечки, ни к кому в отдельности не обращаясь – так, «в атмосферу». Или « в сторону», как пишут в репризах драм и комедий.

- Олег! Ты не спишь? Ау! – и её смех! Как ни в чём не бывало!

Это Валя.

Но этого не может быть.

Не может. Не может… Не может?!

Я взвился с пригретого на скамейке места, как бешеной собакой укушенный, и заорал на весь бульвар:

- Тебя тут не может быть, Валечка!

Бабки посыпались со скамейки, словно горсть жареных семечек, и шустро, по-партизански, дёрнули в ближайшие кустики. Какой там артрит! Их бы лучший инструктор по пейнт-болу не догнал на пересечённой местности!

Через полсекунды прожекторы бабулькиных глаз, исступлённых от сжигавшего их изнутри любопытства, осветили, можно сказать, всю сцену этого невероятного действа. Или – действия. Не хуже, чем софиты в театре. А то и ярче!

Это вам не шантрапу Нинку с новым алкашом под ручку увидеть на бульваре - в который уже раз!

- Валечка… - беспомощно повторил я и рухнул обратно на скамейку.

- Почему ты не отвечал на мои письма? – строго спросила Русалка, взметнув рыжей гривой до самого Солнца, отчего волосы её засверкали, как расплавленная медь.

Бабки хором тихонько ахнули и разом притихли на своих НП в кустах.

- Какие письма?! – у меня из рук что-то выпало. Кажется, пачка сигарет и зажигалка. Одна из бабок-скамеечниц безостановочно смолила папиросы, так что курить я мог при них, не отходя к урне. - Я никаких писем не получал! Ни от кого! С Нового года!

- Что?! Как?! – грозным шёпотом произнесла Валечка, вдруг показавшаяся мне похожей то ли на Эринию, богиню мщения, кары и совести, то ли на валькирию, то ли на Диану, царицу амазонок.

- Так – никаких писем я за эти страшные полгода ни от кого не получал. Только твою посылку с дневником нашего… подопечного, - я, шатаясь, встал со скамейки и тут же наступил одним ботинком на пачку сигарет, а вторым – на зажигалку.

Ну их к чёрту, и ту, и другую, в каком-то диком восторге моментально постановил я! Передо мной – моя Валечка! Русалка моя!

Или… Полгода прошло с того дня, как она выкрала нашего подопечного из застенков НИИ. Может, она… он… они…

- Олег, я раз в неделю писала тебе на твой рабочий адрес, - сухо вымолвила Валечка.

Я оторопел, потом коротко взвыл, а спустя минуту - дико взоржал. Я просто не мог удержаться!

- Валя-я! – стонал я между приступами нездорового хохота. – Меня же… уволили… седьмого… января! Когда ты… не пришла… на работу! А потом… я был в… больнице!.. С нервным… срывом!.. До марта… сидел дома… Почему-у-у… ты не писала… на мой дом… домашний адрес?!.. Ведь пос… посылку с его днев… дневником… ты мне домой… догадалась отправить?!

- Уволили?! Но… за что?! – зелёные глаза Русалки вспыхнули изумрудами от изумления и гнева. – Посылку я отправила на домашний адрес, чтобы они её не перехватили… Но я и подумать не могла!.. За что тебя выкинули из лаборатории?!

- За халатность, любимая. За то, что я разрешил тебе завести свой ключ от апартаментов этого… нашего… в общем, его!.. И оставлял тебя с ним наедине… на полчаса и даже дольше… потому что ты очень хорошо работала…Ой, я сейчас… умру… - и тут я, обессилев, упал на что-то мягкое.

Как тут же выяснилось, рухнул я на колени к Нинке, шантрапы и прочее. Позорище микрорайона, увидев, что скамейка свободна от её врагинь – бабок, нагло там расселась, выставив пухлые сарделечные конечности из-под мини-юбки. Чем и спасла мой хрупкий организм от травм и переломов.





***



Благодаря щедрому финансированию юного гения от экономики - и многих других наук, - племянника Валентины Пичугиной, наша частная исследовательская лаборатория не знает бед и хлопот. Вот уже почти три года нас носят на руках и пытаются сманить то в одну страну, то в другую, от США и Швейцарии до Уганды и государства Сан-Марино.

Пётр Афанасьевич отстал от нас безнадёжно, но мне его не жаль. Он пытался со мной объясниться, но я бросал трубки обычных телефонов, отключал мобильник и не открывал перед ним двери нашей лаборатории. В конце концов, профессорская гордость взяла верх, и он со мною публично «торжественно порвал», объявив о сем факте на одной из научных конференций.

Я тоже был на этой конференции и не ответил бывшему шефу и учителю ни единым словом, ни даже взглядом в его сторону.

Я как раз перед поездкой на ту конференцию защитил докторскую и сам стал профессором. Так что пусть этот старый мухомор бесится, как хочет, мне фиолетово.

Игорёк Пичугин, защитивший три кандидатских диссертации по разным дисциплинам в девятнадцать лет, не вылезает из Сколково. От него там все стонут, и все им же и восхищаются. Есть за что, поверьте!

Я люблю вспоминать о том, как седьмого июля, три года тому назад, Валечка вывела из-за кустов смущённого паренька лет шестнадцати на вид и представила его мне, с особой интонацией произнеся:

- Олежек, познакомься: мой племянник, Игорь Власович Пичугин.

Я видел ИЧа тысячу раз, в его камере-номере, но никогда не обращал внимания на то, что глаза у него – синие… А от его внешности я просто впал в транс: он стал ниже ростом, выглядел намного моложе, и вообще, стал каким-то совершенно другим! Кроме того, он обзавёлся шикарной шевелюрой тёмно-рыжего цвета. Чуть темнее, чем у его «тёти».

- Пошли отсюда, - оглядев батальон бабулек, выставивших головы из-за кустов, словно перископы, скомандовала Валя.

И они с «племянником» быстренько поймали такси, переместили туда моё тело, украшенное моей же, разумеется, физиономией, с донельзя идиотским выражением - на тот момент, и привезли меня… почему-то - в Зоопарк. Не знаю, почему именно туда.

Постепенно я пришёл в себя и потребовал полного отчёта.

- Я уменьшил параметры своего тела, слепил себе подходящую внешность и полгода жил, как обычный школьник, - рассказывал Игорёк.

Мы сидели рядком на лавочке в самом тихом уголке Зоопарка, налегая на мороженое и сахарную вату. Сладкое действительно полезно при стрессах, шоках и прочих внезапных катаклизмах, теперь я знаю это по себе.

– Валечка не просто освободила меня, выкрала из лаборатории и спрятала на даче у своих родителей. Она не только дала мне настоящее человеческое имя и подарила свою фамилию, сделала документы… - Игорь разволновался, покраснел, у него даже дыхание сбилось.

- Да ладно, - хмыкнула Русалка, только что согласившаяся законно сменить свою фамилию на мою. За те несколько минут, пока Игорь ходил за сладким угощением. – Не бери в голову! – и она взъерошила густую тёмно-рыжую шевелюру названого племянника.

- Она разомкнула некоторые цепи моего восприятия, специально закороченные и зацикленные профессором Беловым, чтобы я мог ассоциировать свободно и даже хаотично, как любой настоящий человек, познающий мир «с нуля», - доступно объяснил Игорь. – И проверила мою самооценку: обижен ли я на всех людей, учиню ли «бунт ИЧа» или нет, и так далее.

- Ну и как? Учинишь? – спросил я, вгрызаясь в ком сладкой ваты до самых бровей.

- Не-а, - парень помотал головой, - на фиг надо! Я сам попросил Валю - встроить мне ограничитель. Типа принципов робототехники у Азимова… или как у Электроника из хорошего старого детского фильма.

Я не знал, что сказать. Невеста успокаивающе погладила меня по руке.

- Так что эти полгода я доучивался в десятом классе обычной московской школы, под видом племянника Вали, приехавшего из Перми. Это было классно! Я в волейбол играл, с ребятами закорешился! Закончил в этом году, лучшим выпускником, с «золотом», - парень улыбнулся так светло и радостно, что впору было ему позавидовать. – И уже сдал экстерном за третий курс одного отличного факультета в МГУ, - он подмигнул мне. – Вашего факультета, Олег Валентинович! Профессор Валуйкин всё ещё читает химическую электронику!

- Батюшки мои… надо бы съездить в альма-матер, навестить старика… - потрясённо вымолвил я.

И мы туда чуть позже съездили! Наслушался я дифирамбов в адрес Игоря – выше крыши. Но он их заслужил.





***



Стало быть, через три года Игорь защитил несколько кандидатских, был признан юным гением и начал работать в Сколково. А заодно открыл нашу лабораторию и стал её куратором и научным руководителем. Две докторские диссертации у него уже на подходе.

Регулярно навещая нас с «тётей», он за один день выдавал столько идей, что наша лаборатория потом хоть целый год могла работать на всех парах.

- Мне в Сколково нормально, - рассказывал нам Игорь сегодня, ясным майским днём. - Я там несколько своих групп собрал, по разным направлениям. Есть очень головастые человечки… А если кто-то захочет работать у вас, в московской лаборатории, дядюшка и тётушка, - тут он хитро улыбнулся, - их я буду вам настоятельно рекомендовать!

- Ты очень возмужал, - заметила моя жена. – Девушка-то есть у тебя?

- Ну тётя Валя! – парень вскинулся, Валечка расхохоталась.

- Может, в кафе сходим? – засуетился Игорь, пунцовый от смущения. - Я проголодался!

- Ребята, а давайте закажем на дом пиццу и… любимые творожные колечки, специально для дяди Олега? - хитро прищурилась Валечка.

Я улыбнулся ей в ответ. Потому что, когда всё хорошо, есть надежда, что ничего плохого какое-то время не случится.

Мы все на это надеемся.

И надеемся, и постараемся, и поработаем над этим. Все вместе – в нашей лаборатории под названием: «Взгляд в будущее».

[razuka]

Автор, вы всем героям даете фамилию-имя-отчество. Но установочные данные включают еще и обязательный год рождения! Не забывайте, пожалуйста. Правильно не "Пётр Афанасьевич Белов", а "Пётр Афанасьевич Белов, 2150 года рождения".
И уж совсем недопустимо вышло с охранником. "Славик Б." - это как? Если охранник, то можно без фамилии? Что за элитаризм? Или у него фамилия такая, что печатать нельзя? Ну, возможно, есть такое слово на букву «б». Но вы же автор, дайте другую!
А если серьезно - то очень наивный и незамутненный текст. Читаешь и видишь белые носочки и бант-вертолет.
Еще не понял вот это: "я твёрдо решил: Валентине я звонить не буду". При том, что "я телефоны Валиных родителей реально оборвал". Это какой-то ну очень странный логический выверт. И, пардон, Валю ищут полиция с ФСБ и Интерпол, какое там "звонить"? Кстати, странно, что не нашли. Девочка Валя умеет шифроваться как матерый урка?

ЗЫ. А я правильно понял, что после демарша главгеров лаборатория вырастила себе нового ИЧ и продолжила по-старому?

[Людена]

Еще не понял вот это: "я твёрдо решил: Валентине я звонить не буду". При том, что "я телефоны Валиных родителей реально оборвал". Это какой-то ну очень странный логический выверт. И, пардон, Валю ищут полиция с ФСБ и Интерпол, какое там "звонить"? Кстати, странно, что не нашли. Девочка Валя умеет шифроваться как матерый урка?

ЗЫ. А я правильно понял, что после демарша главгеров лаборатория вырастила себе нового ИЧ и продолжила по-старому?

Обычное противоречие: сказал себе, - мол, ни за что! - и тут же начал обрывать телефон её родителей. Реализуя подавленное желание. По Фрейду.

Вот этого не знаю, надо у автора спрашивать. )) Может, Белов пошёл каким-либо другим путём.