Лодка Робинзона Крузо Опции

[Дон Рэба]

Тишина – это отсутствие посторонних звуков. Мы не слышим работающего холодильника, гудящей за окном трассы, вздыхающего кондиционера. К таким шумам мы привыкаем, они вписываются в нашу повседневность и незаметно исчезают. Когда человеческое ухо привыкает, даже грохот Ниагарского водопада становится тихим и незаметным. Но есть звуки, которые усиливают тишину. Чайник на плите, бормочущий на грани слышимости. Неторопливо тикающие часы где-то висящие на стене.

Тик-так, тик-так…

Тиканье не разрывает тишину, но растягивает мыльным пузырём, словно мерцание далёкой звезды в ночном небе, естественно и беззвучно, становясь частью общего мирового ритма. В точных, мягких промежутках слышится дыхание времени, неторопливый и уверенный его ход. Окружающее пространство расширяется с каждым тактом и, обретая скрытую глубину, вдруг открывает в себе необъятную безмолвность Вселенной. И тогда мы понимаем: время не толкает, не тянет – оно звёздным ветром спокойно и неумолимо движется от секунды к секунде, от века к веку. И мы идём вместе с ним, не ощущая шагов, но проникаясь знанием: каждый следующий миг насыщен тихим и ясным светом.

Негромкая мелодия систем управления полётом размерено вплеталась в тишину. Стройные аккорды сообщали о исправной работе всех систем корабля и обволакивали комфортом. Шелест генераторов жизнеобеспечения убаюкивал. Висевшие на стене в библиотеке часы наполняли тиканьем весь корабль.

Здесь же, в библиотеке, в кресле дремал единственный участник полёта.



В кабине слабо тренькнул звонок радара… Через секунду ещё раз… и ещё – постепенно переходя в сплошной звон. Спокойная мелодия сменилась тревожными аккордами. Переходя из бледно-голубого в оранжевый, приглушённое освещение постепенно усилилось.

Роман выскользнул из дремоты. Потянулся. И медленно направился в навигационную рубку. За три года безмятежного изучения примитивного вещества Солнечной системы на внешней границе пояса Койпера спокойная беззаботная жизнь исследователя, упорядоченная лишь собственной дисциплиной или её отсутствием, в какой-то степени расслабила его. Он остановился в дверях рубки. Экраны сигнализировали об экстренном торможении. Чёрная пустота, заслонявшая созвездие Скорпиона, заполнила уже четверть центрального экрана. Она приближалась, поражая своими гигантскими размерами.

Насколько помнил Роман, когда прокладывал курс, в этом квадранте не должно быть никаких объектов, тем более таких огромных.

Двадцать пятого октября в час тридцать, когда малый научно-исследовательский корабль «Кронос» завис над астероидом, Роман получил полный отчёт: среднюю плотность, угловой диаметр, расчётный линейный диаметр, массу.

– Ничего себе, сотня Эверестов из камня и льда! Как это мы раньше не заметили его?!

На экране появилось медленно вращающееся изображение астероида.

Словно кожа древнего, окаменевшего чудовища, хаотичный рельеф был подчинён какому-то своему, нечеловеческому порядку. Хребты из спрессованного льда и камня образовывали причудливые гряды и на сотни метров вздымались над покрытыми слоем тёмной пыли равнинами. Десятки кратеров – от почти стёршихся временем блюдец до молодых, с острыми, зубчатыми валами, отбрасывающими длинные, чёткие тени – покрывали поверхность астероида. Самый большой из них имел в поперечнике больше пяти километров. Через разорванный рельеф хребтов и кратеров тянулась чёрная расселина – словно глубокая рана на окаменевшей коже чудовища, исчезающая за неровным краем горизонта.

Роман зачарованно разглядывал этот странный объект. Непохожий на почти одинаковые тела пояса Койпера, астероид сильно выделялся. Эти блюдца кратеров никак не укладывались в характеристики тридцатикилометрового гиганта. Особенно тот – огромный, похожий на глаз циклопа. Они давно бы разнесли эту кучу камня и льда на части. Глубокая трещина, рассекающая тело до горизонта, похожа на результат колоссального внутреннего напряжения, растерзавшего тело изнутри. Откуда такие силы, если это по всем канонам должна быть бесформенная груда слипшегося щебня.

Послышался щелчок включения рулевых двигателей, корректирующих гравитационный дрейф. Роман глянул на приборы. Аномальная сила тяжести астероида почему-то осталась вне его внимания: в динамике гравитационного фона наблюдались неожиданные ощутимые всплески.

– Такого быть не может, – пробормотал Роман и отправился настраивать аппаратуру для дрона.

Научный дрон двое суток кружился над астероидом, составляя объёмную карту гравитационных метрик. Центр флуктуаций находился в сердце «Глаза циклопа», как назвал Роман самый большой кратер.

***

Он спустился на скутере поближе к необходимой точке. И вот уже два часа пытался более точно определить источник гравитации. Как в доисторические времена лозоходцы искали воду, так и Роман шёл с гравиметром в руках. Идти было не просто – сила тяжести всё больше приближалась к земной, а от неё он уже отвык.

Угловатые, с острыми рваными краями глыбы тёмно-сизого и ржаво-бурого цвета торчали повсюду. Завалы из осколков величиной с его скутер, скалы с небольшой дом, искорёженные блоки размером с авианосец. Глубокие трещины в базальтово-чёрном грунте приходилось перепрыгивать или обходить.

Маленькая точка яркого далёкого солнца висела почти в зените. Свет отбрасывал короткие, уродливые густые тени от каждого булыжника, создавая неестественный контраст между ослепительно яркими верхушками скал и абсолютно чёрными, бездонными провалами между ними. В этой неподвижности казалось, что само пространство вибрирует от тишины.

Гравиметр в руках завибрировал, предупреждая об изменении силы тяжести. Завернув за воткнувшуюся в землю гигантскую перевёрнутую пирамиду, Роман резко остановился.

В недоступной солнцу чёрной тени висело окно. Обычное, земное, двустворчатое, с форточкой.

Он осторожно приблизился. В окне было темно и ничего не видно. Прозрачным оно тоже не было, и сквозь себя ничего не пропускало. Древесные волокна старенькой рамы выкрашены белой краской. Ручки металлические – подёргал – не открываются. Форточка – тоже. Стекло, как стекло. Приложил ладонь, термодатчик скафандра никак не среагировал: поверхность ни тёплая, ни холодная – что невозможно в принципе. Обойдя вокруг, Роман понял, что окно абсолютно плоское, с нулевой толщиной – и если смотреть параллельно плоскости, оно исчезает. С противоположной стороны – окна тоже не видно: обычный кратерный пейзаж. Получается, то, что Роман вообще его нашёл, это огромная удача.

Он долго стоял, всматриваясь в темноту за стеклом. Там была чернота: ни искорки, ни штриха, ни силуэта. Но она не казалась плоской, как квадрат Малевича: перед ним словно раскрывался объёмный чёрный куб, непостижимым образом наполненный перспективой.

Роман задумался. Зачем? Для чего здесь этот артефакт? Кем оставлен? Когда? За миллиарды лет время стёрло бы слой краски в пыль. Но нет. Он ещё раз коснулся оконной рамы. Либо это неизвестный невероятно прочный состав, либо... оно появилось недавно. Сто лет назад? Вчера?

А может, это вообще имитация материи. Декорация, ширма… интерфейс? Да, интерфейс... Обычное окно, как метафора доступа – чтобы выглянуть наружу. Кому-то потребовалось сделать интерфейс, понятный человеческому сознанию. Зачем? Чтобы открыть? Он снова дёрнул ручку. Не открывается. Конечно, это же не дверь. Нам хотят, видимо, просто что-то показать? Или, наоборот, наблюдать за нами? Словно мы звери в зоопарке или рыбки в аквариуме. Ага, и смотрят сейчас, как я пытаюсь открыть окно. Забавляются.

А что, если… это заглушка?.. Пробка в дырке Вселенной? Клапан, чтобы не впустить в наш мир что-то злостное и опасное.

Ой, не… надо передохнуть. Вернуться, поспать… Но сколько оно ещё продержится, окно это?

***

За несколько дней он окружил загадочный объект всевозможными датчиками, приборами, регистраторами. Установил видеокамеру. Организовал для себя место постоянного дежурства.

Первое время он неотрывно всматривался в окно. Пытался что-то разглядеть. Боялся пропустить: вдруг появится картинка за стеклом, а он не увидит. Но окно оставалось тёмным. Тёмным, для видимого изображения, для инфракрасного, рентгеновского и других излучений.

Сколько сотен, тысяч, миллионов лет оно висит тут безмолвное? Если это окно в другой мир, может ли там быть непрекращающаяся ночь? Какова периодичность потустороннего дня? Эх, люди – всё очеловечивают: какое отношение ночь и день имеют к этому невозможному объекту?

Через несколько дней наблюдений и размышлений Роман уже не всматривался непрерывно в окно. Бессмысленно блуждал по ближайшей округе, регулярно возвращаясь – а вдруг? – и пытался размышлять. В итоге он отверг все версии о природе окна. В голове от этого была пустота. Данные, поступающие в эвристический анализатор, тоже не приводили ни к чему примечательному: с вероятностью ноль целых шестьсот пятьдесят семь тысячных объект был не из нашей Вселенной. Его существование доказывало возможность деления на ноль, отрицательную массу, бесконечную плотность… и ещё кучу известных физико-математических парадоксов. Вот такая странная непримечательность.

Однажды, проснувшись, он понял: нет смысла ждать чуда, когда само по себе чудо уже свершилось. С пониманием, что в одиночку ему не справиться, напряжение последних дней отпустило его. Почему эта мысль сразу к нему не пришла? В этот раз Роман не спустился на астероид. Пора домой, на Землю. Он и так застрял здесь на неприличные три недели. Надо установить маяк, развернуть автономную станцию наблюдения, организовать направленную антенну для трансляции данных на Землю.

Потратив весь день на подготовку к отлёту, он в последний раз проверил рассчитанный курс и лёг спать. Завтра домой…



Он шёл по коридору. Длинному, тёмному, пахнущему варёной картошкой и старыми обоями. Коридору из далёкого детства. Мягкие, как вата, стены растворялись в непроглядной высоте. В конце коридора дверь. Он знал: её нужно обязательно открыть. За ней было оно.

Двери стали появляться повсюду: в стенах, на потолке, под ногами. Старые, деревянные, с облупившейся краской и ржавыми ручками. Он хватал то одну, то другую, но все они оказывались нарисованными. Коридор растягивался, двери множились, стук его шагов сливался в сплошной, навязчивый гул: топ-топ-топ.

Вдруг он оказался на астероиде, но почему-то в маленькой тесной комнате, где, вместо камней, груды книг и приборов. Чёрная расселина делила потолок пополам. В центре в воздухе висела настенная полка. На ней какие-то игрушки. Пластмассовый космонавт смотрел на него стеклянными глазами, сначала они были бесцветные, потом начали наливаться ультрамарином. Жидкий осязаемый цвет становился всё ярче, заливая всю комнату. Смывая очертания предметов, растворяя окружающую материю в чистой информации. И в центре этого нарастающего синего водоворота, где секунду назад была полка, вспыхнула точка. Белая, слепящая, невыносимо яркая.

Роман проснулся и сел в кровати. Сон мгновенно улетучился, оставив невнятное ощущение. Пытаясь вспомнить подробности, он вдруг почувствовал, что корабль движется.

– Двигатель не мог запуститься сам! – Роман устремился в навигационную рубку.

«Кронос» находился в пустом пространстве и, судя по приборам, направлялся к Земле.

Роман пробежался по мониторам: астероида не было. Вывел на экран карту ближайшего пространства – астероида не было. Активировал режим поиска – астероида не было. Оперативная сводка недвусмысленно утверждала, что корабль движется без остановок уже два года и четыре месяца.

– Что за бред? Где астероид? Где окно?

Пытаясь понять происходящее, он оглядывал рубку. Взгляд его скользнул по календарю. Двадцать пятого октября.

– Какого чёрта?!

В банках данных Роман не обнаружил никаких отчётов и материалов. Двадцать девять дней исследований исчезли, как будто их и не было. Ни записей, ни фотографий, ни видео, ни рисунков. Он пытался обнаружить разрывы в журнальных данных, микроскопические следы возможно стёртых фотографий, несоответствие топливных ресурсов – и не нашёл. Даже законсервированные скутеры стояли в ангаре, как он их и оставил при отлёте с пояса Койпера.

Роман терзался сомнениями. Он сошёл с ума или это был настолько реальный сон? Или какая-то космическая болезнь после пяти лет одиночества в космосе? Шутки мозга, уставшего от чёрной пустоты и состряпавшего реальные убедительные ощущения? Он же чётко ощущал упругость стекла и через тонкие рабочие перчатки – шероховатость оконной рамы. Или всё-таки какой-то высший разум переключил его с одной Вселенной на другую?

Ответов не было, как и не было ответа на очень важный вопрос: почему он ничего не отправил на Землю? Как такое могло случиться, что он не доложил о происходящем?

Теперь за отсутствием доказательств ему прямая дорога в сумасшедший дом – ему никто не поверит.

Несколько дней тяжёлых раздумий, самокопания и поисков доказательств измотали его. В этой Вселенной астероид с аномальным объектом находился только в памяти Романа.

А потом начали сниться сны.

За окном лежал лес мягкого, приглушённого, будто состоящего из дымки и сна, лилового цвета. Тонкие, почти прозрачные, стволы деревьев уходили в белёсую пелену тумана, стлавшегося между ними. Над лесом висело огромное, размытое, персикового оттенка солнце. Два едва заметных лунных серпа таяли в дымчатой белизне неба.

***

Преображённый лиловый лес. Однородный светло-фиолетовый полог крон разбавлялся изумрудными, салатовыми, серебристыми пятнами. Плотный слой сизо-голубого мха, вспыхивающего россыпями мелких, фосфоресцирующих цветов, покрывал землю. Небо цвета старой меди, словно живое, дрожало и вздрагивало.

***

Лес за окном словно гудел от жизни. Лиловые кроны сгибались упругими волнами под порывами ветра. По небу неслись рваные, багровые облака, то и дело скрывая уменьшившееся ослепительно-белое солнце, отчего пейзаж погружался в тревожную, глубокую тень, в которой вспыхивали мириады точек биолюминесценции.

Ночью лес сливался с чернотой. И только небо горело незнакомыми созвездиями.

Сны были яркими, чёткими, лиловыми и… незабывающимися. Поэтому, когда просыпался, он старался зафиксировать всё, что смог увидеть и запомнить, каждый раз жалея, что не придумали ещё устройство, записывающее сны.

За два года полёта Роман пересчитал и классифицировал все видимые деревья, высчитал периодичность дней и ночей, «зим» и «вёсен», смоделировал движение двух лун этой странной планеты, зарисовал карту видимого звёздного неба.

Он понимал: вся информация существует только в его памяти как набор визуальных фактов, которые невозможно верифицировать или опровергнуть. А сны, записанные в файлы – как огромная лодка Робинзона Крузо – абсолютно бессмысленны и бесполезны.

Поэтому, когда наконец вернулся на Землю, пройдя все церемонии, официальные и не очень, все стандартные процедуры передачи материалов исследований и отчётов, отписавшись во все научные сборники и астрономические сообщества, посетив всех старых друзей и знакомых – Роман удалился в заброшенную таёжную избушку своего деда-егеря.

После тринадцати лет одиночества не было смысла привыкать к человеческой суете. Когда за деревьями исчез свет фар вездехода, привёзшего его к охотничьей заимке, Роман наконец-то облегчённо вздохнул. Сориентировался по карте и, оставляя глубокие следы в нетронутом снегу, направил свой скутер в глубь тайги.

Он неторопливо обжил дедовский домик. Раскидал сугробы во дворе, почистил крышу. Поправил окна и двери, печь. Нарубил дров. Сдул пыль с книжных полок. По утрам, взяв ружьё, уходил в лес. Возвращался уставший. И после скромного ужина, лёжа на печи, до поздней ночи читал старые дедовские книги да свои, которые привёз с собой.

Тишина здесь – не отсутствие посторонних звуков. Здесь нет холодильника, трассы, кондиционера. Но где-то глухо упадёт снег с ветки. Застонет от мороза сосна. Под пробегающей лисой скрипнет лёд на ручье. Мышь прошуршит на чердаке. – И опять тишина. Плотная, густая. Почти космическая.

Но нет… Неторопливо тикают часы, висящие на стене.

Тик-так, тик-так

Тук-так, тук-тук…

Роман просыпается. Не открыв глаза, прислушивается.

Тук-тук, тук-тук…

Непонятно, откуда идёт звук. Открывает глаза. Комната мерцает неровным светом. Он осторожно подходит к источнику света. В окне… там… за стеклом… в лиловом матовом фосфоресцирующем сиянии мелькает лёгкая тень.

[Агния]

Многоэтажные эпитеты немного поправить и ..отлично будет)) Поздравляю с хорошим текстом)

[dvp]

Многоэтажные эпитеты немного поправить и ..отлично будет)) Поздравляю с хорошим текстом)

благодарю от всей души