Дануна - Nekto Опции

[dvp]

Если бы мы познакомились с Дануной в обычной жизни, мы бы ни за что не подружились. Мы бы даже не общались. Ну а тут… Так получилось.
На самом деле её звали Лиза. Ей совершенно не шло это нежное имя. Высокая, угловатая, она была больше похожа на парня, чем на девушку. Да мы сначала и приняли её за парня.
Было время утренней прогулки, я, Мальвина и Рафаэль сидели на террасе. Мальвина грызла яблоко и отпускала колкости обо всех вокруг, я старался не смотреть на неё, а Рафаэль, наоборот, глазел, как дурак. Она, как обычно, не замечала. Она вообще никогда никого не замечала. Но первой увидела Дануну именно Мальвина.
- О, ещё одного чудика привезли, - сказала она, глядя в сторону главного корпуса.
Я тоже посмотрел. Действительно, чудик – нескладный, в широких штанах, безразмерной толстовке, лицо скрыто капюшоном. В общем-то, обычный прикид подростка, но всё висело на костлявой фигуре, как на пугале.
- Одежда будто прямиком с помойки, - сказала Мальвина, словно подслушала мои мысли.
Рафаэль промолчал, он даже не взглянул в ту сторону.
Чудика увели в дальнюю часть парка, и мы больше о нём не вспоминали. Но во время обеда Роман Ильич подвёл это нескладное существо к нашему столу и сказал:
- Познакомьтесь, ребята, это Лиза, она будет обедать с вами.
Мальвина подавилась супом и закашлялась.
Я поднялся, дурак-дураком, и вежливо поздоровался.
Роман Ильич разливался соловьём: какое это счастье, что наша компания стала больше, интереснее и как это положительно повлияет на всех. Лиза стояла, вперив взгляд в пол, и мрачно молчала.
- Да садись же, Лизонька, - спохватился Роман Ильич, - А ты, Ванечка, что стоишь?
- Он не может, пока дама не села, - придушенно пояснила Мальвина из-под салфетки, она еле сдерживала смех.
- Ах, конечно же, - и он принялся отодвигать стул, аккуратно подталкивать, что-то ободряюще бормотать.
- Да ну на! – сказала вдруг «дама».
Все уставились на неё и замерли, как в детской игре. Но она, похоже, всё, что хотела, уже сказала и молча сверлила взглядом пол. Я взглянул на Романа Ильича, его лицо было безмятежно. Мальвина же смотрела на Лизу как зачарованная. Яподумал, что сейчас её глаза особенно красивы: изумительного бирюзового оттенка, широко, будто восторженно, распахнутые.
В конце концов, Лизу усадили, принесли обед. Роман Ильич пожелал нам приятного аппетита и ушёл. Я честно пытался есть, а Мальвина откинулась на спинку стула и демонстративно разглядывала новенькую, прищурив красивые злые глаза.
- Да ну на! – отчётливо пробормотала та и вскочила, загремев стулом.
Она быстро уходила, почти убегала, нелепый балахон развевался, словно не успевал за ней. Мальвина молча провожала её взглядом, красивые губы кривились в усмешке.
- Я с этой Дануной за одним столом сидеть не буду, - сказала она
Жаль, Рафаэль обедает отдельно, он-то считает Мальвину ангелом. Полюбовался бы сейчас на своего ангела.
Впрочем, она действительно производила впечатление. Когда я увидел её в первый раз, даже зажмурился, как от яркого солнца. Честное слово, рука сама потянулась глаза прикрыть.
Она как будто вся сияла: яркими бирюзовыми глазами, пунцовыми губами, светлыми кудрями. Положа руку на сердце – я до сих пор к ней не привык.
К ангельской внешности прилагался отвратительный характер. Я так и не определился, стало ли с её появлением лучше или хуже. Зато я знаю совершенно точно, что благодаря Мальвине пришёл Рафаэль. Все думают, что из-за меня, даже Роман Ильич, даже отец Рафаэля.
Но нет, из-за неё.
Через несколько дней после своего приезда она сама подошла и заговорила со мной, я бы ни за что не решился. Думаю, ей было просто скучно. Не помню, о чём она спросила, кажется, всегда ли нас кормят такой дрянью. Я смутился, не зная, что сказать, а Рафаэль вдруг восхищённо выдохнул:
- Мальвина!
Я решил, что послышалось, и переспросил:
- Что ты сказал?
- Мальвина! – повторил он.
И я увидел, что он здесь, рядом, смотрит восхищённо. Я даже подошёл поближе, не веря своим глазам.
- Отойди, ты её загораживаешь, - попросил Рафаэль.
- Да пожалуйста, - пожал я плечами.
- С кем ты там разговариваешь? – недовольно спросила Мальвина.
В её присутствии не стоило обращать внимание на кого-то другого.
- С Рафаэлем, - нехотя ответил я.
- Он же овощ, - она подошла и помахала перед его лицом ладонью, едва не задевая по носу.
«Сама ты овощ», - подумал я.
Я испугался, что Рафаэль обидится и уйдет, но он только заулыбался, довольный, что она подошла так близко.
Неужели она не видит? За этой неподвижной маской, пустым взглядом, проступает открытая широкая улыбка, горящие грузинские глаза.
- И что же он говорит? – не унималась Мальвина.
- Сказал, что ты - Мальвина.
Она хмыкнула и отошла в сторону, Рафаэль разочарованно вздохнул.
На беду, мимо проходил Роман Ильич. На беду – потому что нас потом затаскали по обследованиям. У Рафаэля выявили улучшение динамики и решили, что так действует моё присутствие. Отец Рафаэля умолял Романа Ильича «поселить мальчиков в одном номере», не желая слушать тихое, но непреклонное «не положено».
Он и меня подкараулил в саду, ласково расспросил о жизни здесь. Я только пожимал плечами, жизнь меня не интересовала. Мы сидели на скамейке под липой, солнце тонко просвечивало сквозь крону. Липа недавно зацвела и пахла упоительно. Георгий Вахтангович, отец Рафаэля, тихим голосом с лёгким грузинским акцентом рассказывал о сыне.
- Знаешь, как Рафаэль получил своё имя? К нам приехала погостить моя сестра Кетеван из Грузии, Нина должна была вот-вот родить. Мы в то время жили не очень богато, даже бедно, никаких картин у нас, конечно, не было. Но Нине понравилась какая-то картинка из журнала, она её приклеила на стену. Кетеван говорит: как красиво, кто художник? Рафаэль - говорит Нина. Тогда Кетеван сказала, что мы должны назвать сына Рафаэлем. И знаешь, это имя оказалось как специально для него, он хорошо рисовал, после школы поступил в строительный институт, мечтал стать архитектором.
Георгий Вахтангович замолчал, но я и сам знал, что случилось потом.
- У тебя доброе сердце и светлая голова, мой хороший, я рад, что вы дружите. Я знаю, ты поможешь ему.
Он смотрел ласково и с надеждой. Мне не нравилось, когда на меня смотрят так явно, я отворачивался, но всё же краем глаза видел печальный профиль, так похожий на профиль Рафаэля. Я не знал, как сказать, что мы не дружим, и что я ничем не могу ему помочь.
Георгий Вахтангович принялся рассказывать, какой хороший у его сына люкс: с библиотекой, камином, бассейном. А зачем он ему, одному, такой огромный? Не лучше ли разделить его с другом? Вдвоём веселее. Как мне такая идея?
Я пожал плечами, вообще-то мне было всё равно.
Георгий Вахтангович ужасно обрадовался.
- Я знал, что тебе понравится! – воскликнул он, хлопнул меня по плечу и ушёл.
Минут через сорок меня позвали в кабинет к Роману Ильичу.
- Мальчик мечтает, просто мечтает! – пылко сказал Георгий Вахтангович, когда я вошёл.
Роман Ильич взглянул на меня вопросительно и устало, я пожал плечами.
- Вот видите! – сказал Георгий Вахтангович торжествующе.
Так я стал жить в люксе Рафаэля. Как ни странно, это дало результат. От скуки и безделья к нам прибилась Мальвина. А когда приходила Мальвина, Рафаэль тоже приходил. Роман Ильич отмечал динамику, отец Рафаэля радовался.
Самым большим достоинством люкса была отдельная терраса с выходом в парк. Сиди себе хоть круглосуточно, качайся в гамаке, любуйся видами или книжку читай.
Мальвина приходила только в часы прогулки, у неё не было отдельного выхода в парк, ей приходилось соблюдать общий распорядок.
- Ну, с этим всё понятно, - она небрежно кивала в сторону Рафаэля, - а ты здесь как оказался?
- Я плохо себя чувствую, когда спасаю мир, - простодушно отвечал я.
Мальвина замирала и широко распахивала бирюзовые глаза. Я уже знал за ней это, почему-то она всегда выглядела особенно красивой, когда собиралась сказать гадость.
Она и сказала:
- Да ты здесь с самым большим приветом!
Я молчал, только пытался увернуться от прекрасного холодного взгляда. Я знал, что спасаю её тоже. И Рафаэля, и его отца, и даже Романа Ильича. Всех. Что мне этот сарказм, когда есть долг?
Как Мальвина и обещала, за один стол с Дануной она не села, просто не пришла на ужин. Это уже тоже было, она и со мной не садилась.
Но тут Роман Ильич встал насмерть, он считал, что совместное принятие пищи способствует социализации, поэтому все, кто в состоянии, обедали вместе. Мальвина тогда немного поголодала, а потом стала обедать со мной как ни в чём не бывало.
Когда я вошёл в столовую, Дануна уже сидела за столом, сгорбившись, почти уткнувшись носом в тарелку. Широкий капюшон был надвинут до самых глаз, длинная чёлка закрывала чуть ли не пол лица. Я поздоровался и пожелал приятного аппетита, она ничего не ответила.
Больше я на неё не смотрел, я-то знаю, как это неприятно, когда смотрят. И тут это случилось.
Самое скверное, что это всегда неожиданно и почти всегда некстати. Мир дрогнул, подёрнулся рябью, пространство начало вытягиваться в стороны и вытягивалось до тех пор, пока из трёхмерного не стало двухмерным, плоским, как блин.
Как будто сверху я увидел плоский прямоугольник столовой, белые квадраты столов в шахматном порядке, и всё это уже начинало закручиваться в спираль. С тихим шелестом складывался гармошкой паркет, скатерти на столах медленно собирались в крахмальный веер. Тарелки, ножи и вилки сталкивались со звоном, но не падали – в плоском мире некуда упасть. Ещё немного и всё пространство затянется в эту воронку, словно в гигантский кулак, неумолимые пальцы сожмутся, и мир треснет, как яичная скорлупа.
Я знал, что нужно просто раскрутить спираль в обратную сторону. Но для этого я должен быть точкой на плоскости.
И я стал ею. С огромной скоростью я рухнул на плоскость пола, я стал его частью. Меня потянуло, закрутило, верх, низ – всё смешалось.
Я знал, что дальше будет абсолютная дезориентация, жуткая, до тошноты, и когда ужас захлестнёт полностью, я потеряю сознание, и всё закончится.
Так оно всё и было, но на этот раз, прежде чем я отключился, мне привиделось склонённое надо мной бледное лицо, тёмные глаза внимательно смотрели из-под длинной чёлки, и прохладные пальцы осторожно и успокаивающе легли на мой горячий лоб.
Когда я очнулся, была ночь. Тихо попискивали приборы реанимации, от капельницы тянулись трубки к обеим рукам. Откуда-то сбоку порыв ветра принёс запах травы и влажной земли. Я повернул голову на подушке и долго удивлённо смотрел в приоткрытое панорамное окно, выходящее в сад. Откуда в моём номере такое окно? Ах да… Люкс Рафаэля.
Я поискал глазами календарь. Обычно я находился в беспамятстве несколько дней или недель, и для меня всегда оставляли календарь, чтобы я мог ориентироваться. На прикроватной тумбочке нашлись электронные часы, которые показывали время, дату и день недели. Часы показывали, что это ночь того же самого дня. Быстро я оклемался.
Я прислушался к себе, тело не ломило, как обычно, мышцы не болели. Наоборот, чувствовалась удивительная лёгкость. Я зевнул и прикрыл глаза, спать хотелось неудержимо. Уже засыпая, я вдруг вспомнил бледное лицо и прохладные пальцы и мимолётно удивился, что это было.
Наутро мне принесли завтрак в номер, как заболевшему, и я порадовался, что не нужно идти в общую столовую. Я дождался, пока Рафаэля умоют, накормят и сделают массаж, и выкатил его кресло в парк. Не то чтобы я так уж хотел с ним гулять, но если бы я вышел один, то медсестра возила бы его за мной, куда бы я ни пошёл. Надо полагать, это был недвусмысленный приказ Георгия Вахтанговича.
Гулять я любил больше всего на свете. Я мог часами бродить по дорожкам или сидеть в тени деревьев и просто слушать их тихий шелест. Особенно хорошо было вот так, в одиночестве, когда по распорядку у всех процедуры или занятия, и парк пуст. В этом смысле Рафаэль был хорошим спутником, его тоже никогда не было.
Я медленно катил кресло, раздумывая, сесть ли мне на скамейку под соснами, и тогда можно будет пересыпать прошлогодние сухие иголки и вдыхать запах смолы, или всё же под липой. Я уже было повернул к липе, потому что иголки никуда не денутся, а липа скоро отцветёт, как вдруг увидел Дануну. Она сидела как раз под соснами. Это поразило меня до глубины души, никто не может выйти в парк в неурочный час, прямой выход есть только из люкса Рафаэля, я проверял.
Ноги сами понесли меня к ней.
- Привет, - неуверенно сказал я.
Она дёрнула плечом и отвернулась, недвусмысленно давая понять, что мне здесь не рады. Конечно, я бы ушёл, мне не особенно уютно с людьми, даже когда они мне рады, но тут из-за поворота аллеи появилась Мальвина, лёгкая, свежая, сияющая. Солнце светило ей в спину, светлые пышные волосы до плеч казались нимбом.
- Да ну на… - услышал я тихое.
Дануна выглядела, как бегун на старте, который ждёт только сигнала.
- Она где-то стащила магнитный ключ, ну и вырвалась на свободу, а я - за ней, - похвасталась Мальвина издалека.
Я посмотрел на Дануну с уважением.
Мальвина подошла, взобралась на скамейку с ногами и уселась на спинку. Дануна незаметно отодвинулась.
- Роман Ильич заругается, - сказал я.
Мальвина только фыркнула.
- Что, Бэтмен, опять мир спасал? - насмешливо спросила она.
Конечно, Рафаэль уже был тут как тут, где-то в глубине зрачков лыбился во все тридцать два, чуть не приплясывал от счастья. Он радостно сказал:
- Я уж думал, что ты опять неделю проваляешься, а ты молодец, быстро отошёл.
Разумеется, он не вслух сказал, но я как-то его слышал, если он этого хотел. Собственно, Рафаэлю не было никакого дела до меня. Но если бы я плохо себя чувствовал, то не ходил бы с ним в парк, а Мальвина к нему одному не подошла бы.
- Мог бы и просто так прийти, - сказал я из вредности, на самом деле я не обижался.
- Трындец, какие высокие отношения, - сказала вдруг Дануна, и все опешили, даже Рафаэль.
- Ты тоже его слышишь? – удивился я.
Она не соизволила ответить, а Мальвина проговорила утомлённо:
- Как же вы меня достали, фрики.
Потом она стала рассказывать о каком-то новом миланском брэнде, я не слушал. Я уверен, что Рафаэль не слушал тоже, уж слишком восторженный был у него вид. Дануна вообще ушла вглубь парка, сутулясь и шаркая ногами.
Я щурился на утреннем солнышке и думал о том, что можно без умолку болтать и никто не услышит и, наоборот, молчать и быть услышанным. И в чём тогда суть коммуникации, на которой так настаивает Роман Ильич – загадка.
Конечно, очень быстро нас хватились. То есть Мальвину с Дануной, естественно, нам-то с Рафаэлем можно, спасибо Георгию Вахтанговичу.
Дознание ничего не дало, лазейку не выявили. Коварная Мальвина Дануну не выдала, видела свой интерес.
С тех пор Дануна постоянно сбегала в парк, нарушая режим. Оказалось, лишь для того чтобы покурить. Сигареты были здесь под запретом, как она умудрялась их доставать – это был ещё один её секрет. Мальвине иногда удавалось выскользнуть за ней, иногда - нет. Когда не удавалось, она злилась весь день, мстительно роняла солонку в салат Дануны, а её приборы – на пол. Может, надеялась, что её пересадят. Но Дануне всего лишь приносили новый салат и вилку.
Я же в столовой неотвязно думал о том, что случилось со мной в воронке, о сострадательных прохладных пальцах. Никто и никогда не мог попасть в мой жуткий плоский мир. А Дануна так легко проникала куда угодно. Но милосердие и забота настолько не вязались с её мрачным, грубоватым образом, что в конце концов я решил – показалось.
В пятницу, в день посещений, шёл сильный дождь, поэтому посетителей принимали на общей террасе и в холле. К Мальвине приехали родители, впервые за это время. Они сидели в дальнем конце холла, в уютном эркере, утопающем в цветах. Издали он казался прелестным продолжением сада, а Мальвина, в своём коралловом платье – яркой бабочкой. В отличие от тихого и печального отца Рафаэля, отец Мальвины выглядел весёлым и полным сил. Мать была молодой и тоже очень красивой.
Из эркера доносился громкий недовольный голос Мальвины. Отец что-то тихо ей отвечал, и она начинала говорить ещё громче и недовольнее.
Здесь она лечила невроз, но по мне – так просто скверный характер.
В холле скандалила Мальвина, а из номера пришлось уйти, чтобы не мешать встрече Георгия Вахтанговича с сыном. Хотя он просил остаться и угощал виноградом.
Я решил, что не слишком промокну, если добегу до беседки.
В беседке курила Дануна. Она сидела в самом углу, я не сразу её заметил, иначе пробежал бы мимо. Я нерешительно замер у входа, раздумывая, не выгонит ли.
- К тебе тоже не приехали? – спросил я, чтобы не молчать.
Я не особенно ожидал ответа, за всё время она и десяти слов мне не сказала, но она ответила:
- Как видишь.
Ободрённый такой неожиданной общительностью я хотел было спросить про то, что случилось тогда в столовой, но в беседку вдруг впорхнула Мальвина. И словно принесла солнца в пасмурный день. Синие глаза сияли, мокрые ресницы казались очень длинными и тёмными.
Следила она за мной что ли?
- А я-то гадала, куда ты намылился, - весело сказала она, подтверждая мои подозрения. – Дай-ка сигаретку!
Дануна молча протянула ей пачку.
- Господи, и зажигалку! У меня же нет ничего.
Некоторое время они молча курили, сигарета подрагивала у Мальвины в пальцах. Невроз, надо полагать.
- Бэтмен, хочешь? – она протянула мне свою сигарету.
Я неловко принял её, затянулся и закашлялся тяжело и надрывно.
Она отобрала, сделала несколько сильных коротких затяжек и выбросила окурок в дождь.
- Слышь, Дануна, ты здесь тоже для опытов? Смотрю, никто тебя не навещает.
Дануна посмотрела из-под длинной чёлки таким медленным холодным взглядом, что мне стало не по себе. Но Мальвину взглядами не проймёшь.
- Вот Бэтмен для опытов. Да, Бэтмен?
- У меня экспериментальное лечение, - тихо возразил я.
Она помолчала и сказала непонятно:
- А может, и к лучшему, что никто. Чем вот это всё.
Дануна поднялась и шаркая вышла наружу.
- Она тоже детдомовская, ты в курсе? – беспечно спросила Мальвина.
Я молча шагнул под дождь.

На следующий день Роман Ильич сказал, что мы попробуем другой препарат. Он совсем новый и дорогой, но благодаря Георгию Вахтанговичу, который оплатил курс, мы имеем возможность.
Я не особенно впечатлился, я знал, что никакое лечение мне не поможет.
- Когда увидишь Георгия Вахтанговича, не забудь сказать ему спасибо, Ваня. Он очень хороший человек.
При первой возможности я попытался поблагодарить отца Рафаэля, но он остановил меня мягким коротким жестом.
- Есть вещи, за которые не благодарят, мой хороший, - и погладил по голове.
И всё-таки препарат подействовал. Шло время, а новых приступов не было. Однажды ночью воронка всё же появилась, меня даже как будто затянуло, но потом выбросило, как с центрифуги. В дальнейшем так и пошло: воронка сначала притягивала меня, а потом выплёвывала.
Внешне приступ выглядел, как сильные судороги с последующей короткой комой. И вот судороги прекратились. Роман Ильич ликовал. То есть он очень сдержанно говорил, что выводы пока делать рано, но в глубине его глаз я видел это ликование, как видел позади неподвижных зрачков Рафаэля его весёлый, умный взгляд.
Георгий Вахтангович тоже радовался, улыбался при встрече, и говорил «мой хороший». Даже Мальвина как будто была рада, перестала называть меня Бэтменом.
А мне было тревожно. Я больше не раскручивал воронку в обратную сторону. Что теперь будет?
Очень скоро я узнал ответ.
Хлад, глад и мор.
То есть это Дануна потом так сказала. А сначала ударил мороз. Это в июле-то!
Я проснулся среди ночи от жуткого холода, встал с постели и закрыл окна, но теплее не стало. По всему пансионату хлопали двери и слышались шаги – разносили одеяла и обогреватели.
Утром в номере затопили камин, принесли горячее молоко с печеньем. В этот день все завтракали у себя, в столовой было слишком холодно.
Когда поутихла беготня персонала с молоком, в нашу дверь тихо поскреблись, и вошли Дануна с Мальвиной. Вернее, сначала Дануна, а Мальвина просунула ногу в дверную щель, прежде чем закрылся магнитный замок, и проскользнула внутрь, как в кино. Мальвина показала Дануне язык, а та ей – средний палец. Ну, внешне это выглядело как обмен ледяными взглядами, но в глубине глаз всё читалось именно так.
Мы с Рафаэлем сидели перед камином в свитерах и вязаных носках. Мы жили здесь круглый год, поэтому у нас была одежда на все сезоны, а вот у Мальвины с Дануной – нет.
- Знала бы, тоже захватила бы свитерок, - хихикнула Мальвина.
Я прикинул - мои вещи Дануне будут коротковаты, а Мальвине - тесноваты… хм, в груди.
- Дай им мою одежду, - сказал Рафаэль.
Я принёс из его гардеробной первое попавшееся, что лежало сверху. Мальвина определила это как белый кашемир и голубую ангорку.
- Молодец, - похвалила она, - правильно выбрал. Мне и белый, и голубой подойдёт.
И взяла себе кашемир.
Вязаные носки я им свои выдал, Рафаэлевы всё-таки слишком большие.
- Знал бы Рафаэль, как мы тут его вещи делим, - задумчиво проговорила Мальвина, прихорашиваясь перед напольным зеркалом.
- Он разрешил, - сказал я.
- Разреши-и-ил, - насмешливо протянула она. – Это как же? Эсэмэску прислал?
- Разрешил, - отрезала Дануна и, наклонившись ко мне, шепнула: - Надо поговорить.
Мы вышли на террасу, я плотно прикрыл дверь. Сквозь стекло было видно, как в комнате Мальвина сидит перед камином на пушистом ковре, почти у ног Рафаэля, и греет ладони у огня.
И вот тогда Дануна сказала:
- Хлад, глад и мор.
Я сразу понял, о чём она. Я должен был спасти мир, но не спас.
И всё же мне стало легче, как гора свалилась с плеч. Я был один на весь мир, никто не верил мне, а теперь нас двое.
Словно подслушав мои мысли, она сказала:
- Весь Тибет медитирует.
Подумала и добавила:
- Но этого мало.
- Ты тоже видишь спираль? – спросил я.
- Вижу. Но я не могу на неё влиять.
Она объяснила, что поток мыслей создаёт поле, которое закручивается в спираль. Позитивная энергия создаёт вращение по часовой стрелке, негативная – против. Когда я раскручиваю негативный поток в обратную сторону, я его нейтрализую.
- Откуда ты это знаешь?
Она пожала плечами.
- Не знаю, откуда-то. Но я не умею с этим работать. Ты можешь.
Я сказал, что уже нет. Новый противосудорожный препарат избавил меня от судорог, а также от возможности попасть в воронку.
- Надо отказаться от препарата, - сказала Дануна.
- Я несовершеннолетний, не могу сам решать.
- А кто может?
- Не знаю, директор детдома, наверное.
- Буду думать.
Мы вернулись в комнату и до обеда валялись у камина. Конечно, в номере были камеры, но никто нам не делал замечаний, думаю, в этой неразберихе было не до нас. Мальвина что-то просматривала в телефоне, да так и уснула, свернувшись клубком, телефон вывалился из разжавшихся пальцев, на экране беззвучно сменялись кадры ролика.
Я накрыл её пледом, Рафаэль в глубине своих глаз поднял большой палец вверх и улыбнулся счастливо.
Дануна хмурилась и кусала губы – думала.
Нам принесли обед на четверых, таким образом дав негласное разрешение находиться посторонним в люксе. Видимо, в столовой всё ещё не было тепла, а каминов в пансионате было не так уж много.
К вечеру запустили котельную, и мы наконец-то сняли тёплую одежду.
Фокусы с погодой продолжались несколько дней. То стояла жара под тридцать, то температура опускалась до минус десяти, а по ночам – и двадцати. На деревья в парке жалко было смотреть, листья пожухли и свернулись.
Вскоре у Дануны появился план.
- Саботаж, - сказала она, - делай вид, что пьёшь таблетки, а сам не пей. Ты такой положительный, никто не заподозрит.
- А капельницы?
- Что-нибудь придумаю.
Персонал оказалось и правда легко обмануть, мне доверяли. Было очень стыдно перед Романом Ильичом и Георгием Вахтанговичем, но выбора не было.
Когда вечером медсестра поставила капельницу, я встревожился. Где Дануна?
Она появилась через несколько минут. Первым делом провела ладонью перед глазком камеры, а потом показала стеклянную бутыль.
- Глюкоза.
Я вопросительно кивнул на камеру.
- Поставила на паузу, - усмехнулась она.
- Ты и двери так же открываешь, - догадался я, - нет у тебя никакого ключа.
- Ага, электромагнитный импульс.
Я опасливо покосился на капельницу.
- А ты умеешь?
- Что тут уметь, - пробормотала она и заменила содержимое, как заправская медсестра.

Шли дни, ничего не происходило. Дануна мухлевала с капельницами, я – с таблетками. Мальвина заметила наши переглядывания и сердито спросила, что мы там всё время шепчемся. Она не любила, когда в центре внимания не она.
Когда это случилось, я был в парке, решил погулять перед ужином. Накрапывал мелкий дождик, грозящий перерасти в затяжной, судя по низкому, тяжёлому небу. Потом дождь усилился, тяжёлые капли гулко застучали по черепице главного корпуса, жестяным крышам беседок. Я побежал к нашей террасе.
Мир, дрогнул, качнулся, воронка распахнула свои жуткие круги, и я влетел в неё на полном ходу.
Капли дождя застыли, крупные, будто мультяшные, я уже видел, как плоскость неба притягивается к плоскости земли, и три измерения сливаются в два. Небо придавило меня, я упал дождевой каплей на внешний, самый широкий круг воронки. Меня понесло, мелкую, ничтожную точку, я уже приготовился к душному ужасу, как вдруг почувствовал, что меня вышвыривает обратно.
Я понял, что лежу на мокрой траве, дождь колотит по лицу так, что трудно дышать и невозможно открыть глаза. Я попытался встать, темнота накрыла меня.
Очнулся я оттого, что меня больно хлестали по щекам. Я с трудом разлепил глаза и увидел Дануну. Она рыдала и трясла меня так, что голова моталась во все стороны.
Я хотел сказать, чтобы она не плакала, но получился только слабый стон.
- Наконец-то! – воскликнула она.
Я огляделся, пытаясь определить время суток и дату, такие вещи я проделывал автоматически. Стало ясно, что я в своей спальне, мониторы попискивают, капельница стоит, всё как положено. За окном было серо, то ли раннее утро, то ли вечер.
На тумбочке стоял кувшин с водой, Дануна проследила за моим жадным взглядом, проворно налила стакан и поднесла к губам. Я попил, стало легче.
- Давно я так?
- Со вчерашнего вечера. Сейчас около шести утра.
Она сидела у моей кровати, в свете ночника её лицо выглядело бледным и усталым. Должно быть, она сидела так всю ночь.
- Не знаю, что там, - она кивнула на капельницу, - я не стала ничего трогать.
- А, глюкоза какая-нибудь. Знаешь, хватит с меня глюкозы, я наполнился ею под завязку в последние дни.
Я сел на постели и по очереди вытащил иголки капельницы.
Монитор тревожно запищал, Дануна быстро провела рукой по экрану и прибор послушно мерно запикал.
- Не получилось, - озвучил я очевидное.
- Я думала, что угробила тебя своими экспериментами. Когда тебя принесли с улицы, ты был холодный и почти не дышал. Даже Мальвина взволновалась, - тут её голос дрогнул, она судорожно вздохнула.
Я испугался, что она снова заплачет и, отвлекая, быстро спросил:
- Ты от медсестёр под кроватью пряталась что ли?
По её лицу я понял, что так и было. Я живо представил это, не удержался и хихикнул.
И её отпустило. Дануна улыбнулась, нервно переплетённые пальцы расцепились. Улыбка необыкновенно преобразила её. Невыразительное, аскетичное лицо стало почти красивым. Я вдруг подумал, что впервые вижу, как она улыбается.
На улице продолжался дождь, просто ливень. Он хлестал по окну сплошной стеной, будто в стекло плеснули ведро воды, очень много вёдер. Ветер гудел, бился в стены, гнул деревья чуть не до земли. Светопреставление.
- Иди поспи, - сказал я Дануне.
Она хмурилась, медлила, не решалась оставить меня одного.
- Всё будет нормально, я так всю жизнь живу.
Это был слабый аргумент, вся моя жизнь – всего-то шестнадцать лет, но она послушалась.
Я быстро заснул и спал удивительно крепко, проснулся только когда принесли завтрак. Медсестра ужаснулась, увидев полную капельницу, я соврал, что случайно выпала. Я наловчился врать за последнее время.
Всё так же лил дождь, но теперь с грозой. Молнии с треском раскалывали небо, я удивился, что не проснулся от этого грохота.
Я выкатил кресло Рафаэля в общий холл к панорамному окну и тоже сел рядом. Мы любовались грозой. Вернее, я один любовался, его, как всегда, не было. Но если честно, я ждал Дануну.
Всё же я её пропустил, наверное, из-за грозы. Она вдруг оказалась совсем рядом, стояла и молча смотрела в окно. Я тоже встал, взглянул на неё снизу вверх, всё-таки она была высокой. Я рассматривал её суровое лицо, пытаясь отыскать следы вчерашней красоты.
- Что? – спросила она мрачно.
Я пожал плечами.
- Накопительный эффект, - сказала Дануна, - нужно ещё время, чтобы препарат вышел из организма.
Мы оба чувствовали, что времени нет.
К обеду выяснилось, что дороги размыло, пансионат, который находился за городом, оказался отрезан. Персонал не смог добраться на работу, остались врачи и медсёстры из прошлой смены. Эти новости рассказала в столовой Мальвина, она откуда-то всегда всё знала.
Мы заканчивали есть десерт, когда посуда вдруг задрожала на столе, стулья со скрипом поехали куда-то вбок, люстры закачались. Мои внутренности противно задрожали, обед подпрыгнул к горлу.
- Землетрясение? – закричала Мальвина. - Это землетрясение?
Я вдруг понял, что да, землетрясение, а не воронка, как я сначала подумал. Все сидели в растерянности, не понимая, что делать, землетрясений у нас отродясь не было.
Всё как будто успокоилось, Мальвина куда-то побежала, на ходу тыкая в телефон.
- Быстрее, - скомандовала Дануна, схватила меня за руку, и мы тоже побежали.
Мы остановились у люкса, она, не таясь, сама открыла дверь. В гостиной в своём высокотехнологичном кресле сидел Рафаэль, окружённый камерами и датчиками, отрешённый, неподвижный. Хорошо одетая, модно постриженная и гладко выбритая оболочка человека.
- Тебе не жутко с ним? – тихо спросила Дануна.
Я удивился, она же видит, какой он. Там, в глубинах своего космоса, за тёмными линзами зрачков.
Дануна рассматривала его, словно видела впервые.
- Он ведь там живёт, в этих воронках добра и зла, в мире чистой энергии, - задумчиво проговорила она, - а ты лишь ненадолго попадаешь. Он - хозяин, ты – гость.
- Ну, и что?
- Он должен помочь.
Я потерял дар речи от такого предположения. Но потом подумал, что в этом есть логика, мы должны попробовать.
- Без Мальвины он не придёт, - сказал я.
И мы пошли искать Мальвину.
Мы не знали, в каком номере она живёт, поэтому Дануна открывала все двери подряд. Благо никому не было до нас дела, в пансионате творилось что-то несусветное.
Кто-то бежал, кто-то плакал посреди коридора, две медсестры пытались увести в номер пациентку, она кричала и вырывалась. По коридору пробежал Роман Ильич, белый халат был испачкан чем-то зелёным, дорогой галстук странно скособочен.
- В подвал, все в подвал, - командовал он на бегу.
Мы нашли Мальвину на втором этаже в довольно скромном номере, похожем на тот, в котором я жил раньше. Мне казалось, девушки вроде Мальвины живут в более респектабельных номерах, пусть и не таких роскошных, как у Рафаэля.
Она не удивилась нашему вторжению. Отчасти потому что это соответствовало её характеру, она сама вторглась бы куда угодно, будь у неё ключ, отчасти потому что весь день творилось невообразимое, и удивляться не было никаких сил.
Мальвина сидела с ногами на подоконнике и с кем-то громко ссорилась по телефону.
- Папенька говорит, что не может приехать, - сообщила она и небрежно бросила телефон на журнальный столик.
- Так дороги размыло, - сказал я то, что и так было ей известно.
- Как же, дороги… От жёнушки своей не может оторваться.
- Причём тут твоя мама? – не понял я.
- Она мне не мама!
Дануна пихнула меня локтем в бок, напоминая о деле.
Ну и я блеснул красноречием. Путанно и невнятно я принялся излагать наш план. Всё-таки она меня очень смущала.
- Господи, да оставьте вы меня в покое, - сказала она утомлённо.
В номер заглянула медсестра.
- Спускайтесь в подвал, - сказала она, - до выяснения обстоятельств.
Дануна подмигнула мне и проговорила с деланным безразличием:
- Да ну на… Давай без неё. Пусть идёт в подвал.
И двинулась на выход.
- Ага, щас! – Мальвина мигом спрыгнула с подоконника и пошла следом.
В коридорах продолжался тот же бедлам.
- Дурдом в дурдоме, - философски изрекла она.
Мы почти добрались до люкса, когда опять затрясло, на этот раз сильнее.
Пол дрогнул и вильнул в сторону, перекрытия затрещали, сзади что-то с грохотом обвалилось. Мальвина завизжала. Мы повалились на пол, судорожно хватаясь за стены и друг за друга.
Наконец вибрация прекратилась. Наверное, все остальные успели спрятаться в подвал, потому что в коридоре было пусто и удивительно тихо. Лишь звуки ливня за окном и наше тяжёлое дыхание.
- Да что же это такое, - простонала Мальвина.
Я подумал, что Рафаэля тоже могли увезти в подвал. Не знаю, что меня больше пугало: что его там нет, и придётся идти через весь пансионат в другое крыло, где расположены входы в подвальные помещения, или что он в номере, совершенно беззащитный.
Наверное, Дануна подумала о том же, потому что торопливо поднялась и спотыкаясь побежала к люксу. У меня не получилось так быстро, руки дрожали, ноги были как ватные. Кое-как я встал на четвереньки, потом на ноги и поднял дрожащую Мальвину.
Я услышал тихое «да ну на», и сердце оборвалось. Вмиг забыв про ватные ноги, я рванул так, что чуть не сбил Дануну на пороге.
Рафаэль был тут, его просто забыли. Кресло откатилось к стене, так, что он упирался в неё коленями, но не упало. Всё, что в номере сдвинулось, обрушилось и разбилось, удивительным образом его не задело.
За моей спиной сдавленно охнула Мальвина.
По каким-то обломкам я пробрался к нему, развернул кресло и опустился на колени, глаза в глаза.
- Прости меня.
- Что нужно делать? – спросила Мальвина.
Её самообладание и практичность лично у меня вызывали уважение.
- Тебе – ничего, - сказала Дануна, - ты спасаешь мир одним своим присутствием.
- Ну, знаете! Я, конечно, всё понимаю, но для сарказма не время!
Это был не сарказм. Рафаэль пришёл и улыбался в глубине зрачков. Я не успел объяснить, сверкнула молния в полнеба, и грохнуло так, что уши заложило. В панорамном окне, как в огромном телевизоре, тёмное грозовое небо светилось от непрерывных разрядов, ветер гнул деревья легко, как траву.
Яркий зигзаг молнии ударил в крону самого высокого дерева. Оно вздрогнуло всеми ветками, вспыхнуло и с треском стало заваливаться прямо в наше окно. Не знаю, дотянулось бы оно или нет, но шквальным порывом ветра его подхватило, как щепку, и швырнуло растопыренными косматыми ветками в стекло. Со звоном посыпались осколки, чадили горящие ветки.
Мы с криками шарахнулись кто куда. Я вцепился в кресло Рафаэля и оттащил как можно дальше от окна. Мальвина где-то раздобыла огнетушитель и лихо заливала пламя, прекрасная, как языческая богиня – в молниях, пене и огне.
- У тебя кровь, - Дануна провела ладонью по моей щеке.
- Осколком задело, наверное.
Мы встретились взглядами, в которых читался один и тот же вопрос: что дальше? Кто бы знал. Я наклонился к Рафаэлю и сказал:
- Рафаэль, друг, мы должны прыгнуть в воронку и закрутить спираль в обратную сторону.
Бесполезно, он любовался Мальвиной.
- Иди сюда, - крикнула ей Дануна, - я сама дотушу.
- Да я уже всё. Дымится немного, но дождиком прибьёт.
Хорошенький «дождик», уже полкомнаты залило через разбитое окно.
Мальвина бросила пустой огнетушитель и подошла к нам. На перепачканном сажей лице синие глаза казались ещё ярче, в них не было ни страха, ни отчаяния, только решимость и задор.
- Попроси Рафаэля, чтобы он помог мне раскрутить воронку, - неуверенно начал я.
Я с тоской подумал о том, что надо объяснить ей про Рафаэля, потом про меня, потом про нашу задумку. И как это сделать в двух словах, когда мир рушится нам на головы – вопрос.
Но я Мальвину недооценил, это был человек действия.
- Воронку? – переспросила она. – Щас раскрутим!
Она села на пол у ног Рафаэля и взяла его за руки. Рафаэль заметался в своём зазеркалье, как птица в клетке. Я не на шутку испугался, не хватил бы его там удар.
Мальвина ничего не замечала, смотрела в его бесстрастное лицо невинным, искренним взглядом, который так и намекает, что тебя собираются обмануть.
- Рафаль, дружочек, - сказала она, - сделай, как говорит Ваня, спаси нас.
Он посмотрел на меня и кивнул.
- Ну что, - спросила Мальвина, - поможет?
Конечно же, она ничего не видела.
- Он-то поможет, но надо ещё дождаться воронку.
Дануна тоже села на пол, подтянула колени к груди и уткнулась в них лицом. Я опустился рядом. Ну вот и всё, мы сделали, что могли.
- Вы ещё обнимитесь и поплачьте, - вдруг сказал Рафаэль.
- Да ну на… шутник – обхохочешься.
- Давайте я один попробую.
- Ты её видишь? – спросил я.
- Конечно.
- Как вы меня бесите! – обиделась Мальвина. – Вот что он сейчас говорит?
Никто не обратил на неё внимания.
- Можешь показать? – попросил я.
Он протянул ко мне раскрытую ладонь, на ней танцевал маленький смерч. Я завороженно смотрел, как проворно вращаются его крохотные спирали. С каждым оборотом они становились всё шире, а их движение – всё медленнее. Наконец, тёмная, маслянисто поблёскивающая воронка заняла всё обозримое пространство.
Сердце ёкнуло – если я вижу воронку, значит я уже в ней.
В этот раз она была намного плотнее, больше, сильнее. Тёмные волны энергии тяжело ворочались, как мельничные жернова. Кто я такой, чтобы сметь остановить их неумолимое движение? Всего лишь маленькая песчинка.
Я упал в самый центр, сознание захлебнулось от давящей тесноты двухмерья. Плыть, плыть против течения, повернуть его вспять. Поток, слишком превосходящий мои силы, медленно, но неотвратимо выносил меня от центра к краю, ещё немного и вытолкнет наружу. Где ты, Рафаэль?
Как только я о нём подумал, я увидел его. Не глазами, а не знаю, самое близкое по смыслу – душой. Он уже выбился из сил, захлёбывался, но рвался и рвался вперёд. И я тоже поднажал.
Нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее. Кто это сказал? Я не помнил.
И она дрогнула!
Воронка замедлилась, остановилась, а потом двинулась в обратную сторону, всё быстрее, и быстрее и наконец слилась в пустоты мироздания, как сливается вода из раковины.

Яркое солнце слепило меня даже сквозь закрытые веки. Я открыл глаза и тут же зажмурился.
- Он очнулся, - крикнул Рафаэль.
Сбежались все – Дануна, Мальвина, Роман Ильич, Георгий Вахтангович.
Мальвина тут же похвасталась, как Георгий Вахтангович через все преграды подкатил на своём джипе прямо к выбитому окну, продрался через ветки, мокрый, в пене и саже, и Рафаэль удивлённо сказал:
- Папа…
Сам же Георгий Вахтангович чествовал меня и Романа Ильича за то, что поставили его сына на ноги. Но я-то знал, что Рафаэль сам себя поставил.
- Не хотели уезжать, пока ты не проснёшься, - сказал Георгий Вахтангович.
- Вы уезжаете? Куда?
- Домой, конечно. Оксана согласилась у нас погостить, родители не против.
- Какая Оксана? – не понял я.
- А вот такая, - рассмеялась Мальвина.
Дануну забирала бабушка, курс лечения закончился.
Отец Рафаэля уговаривал меня поехать с ними, с администрацией он договорится. Но я понимал, что нельзя, мне постоянно нужна медицинская помощь.
- Ну, смотри сам, - сдался он. – Люкс я оплатил, сколько ты будешь здесь находиться, столько и будешь в нём жить. Стекло уже вставили, кстати.
Георгий Вахтангович пожал мне руку, сказал «прощайтесь» и вышел.
Мальвина, всхлипнула и порывисто обняла меня.
- Может, всё-таки с нами? – спросила она, отстранившись, в её глазах дрожали слёзы.
Я покачал головой.
- На Тибете без меня не справятся.
Она по-детски шмыгнула носом, Рафаэль взял её за руку. Он всё ещё был в кресле, предстояло долгое восстановление.
- Заскучаешь по люксу, приезжай в гости, - сказал я ему.
- Ну уж нет, - рассмеялся он, - по люксу я скучать не буду. Разве только по тебе. Приеду, мы все приедем.
Мальвина выкатила кресло из номера, мы с Дануной остались одни.
- Даже не собираюсь тебя обнимать, - сказала она.
- Я и не рассчитывал…
- Как ты теперь?
Я понял, о чём она. Я всегда её понимал.
По-настоящему, всерьёз, мне лечиться нельзя, я не смогу выполнять свой долг. А значит, я всегда должен жить здесь, получать терапию после приступов. Спасать мир.
Я пожал плечами. Она тоже меня поняла, как всегда понимала.
Мы подняли сжатые в кулак руки и тихонько стукнулись.

[Граф]

Кстати, меня всегда раздражало выражение "сжать руку в кулак". Сжать в кулак можно пальны, но никак не всю руку! Хотя, полагаю, это уже устрйчивое выражение...
В целом рассказ неплохой, да.