Жёлтая роза в её волосах, Рассказы, маленькие повести Опции

[Гость_AndreyBondarenko_*]

Жёлтая роза в её волосах

Вступительные экзамены в театральный ВУЗ.
Сегодня надо что-то читать. То ли стихи, то ли прозу. Главное, что не басню. С баснями у Него никогда не ладилось. А всё остальное, что ж, не страшно.
Страшно – то, что уже нельзя ничего изменить. Ничего и никогда. Безвозвратно и навсегда…
Тёмный коридор, жёлтая старинная дверь, позеленевшая от времени медная изогнутая ручка. Необъятный гулкий зал, в самом его конце – Приёмная Комиссия.
Седой Мэтр, прославленный – чем-то давно и прочно позабытым. Справа от него – молоденькая смазливая актрисулька, звезда новомодных телесериалов. Рядом – ещё какие-то, смутно узнаваемые.
- Ну, молодой человек, просим, зачитывайте.
«Просите? Ну, что же, ладно. Слушайте…».
Он сглатывает предательскую слюну, и, глядя безразлично и отрешённо куда-то поверх голов важных и знаменитых, начинает:

Жёлтое солнце в её волосах.
Утро над быстрой рекой.
И о безумных и радостных снах
Ветер поёт молодой.

Жёлтое солнце в её волосах.
Жаркий полуденный зной.
И о мечтах, что сгорели в кострах,
Ворон кричит надо мной.

Синее море, жёлтый песок.
Парус вдали – одинок.
Ветер волну победить не смог,
И загрустил, занемог.

Жёлтая роза в её волосах.
Кладбище. Звёздная ночь.
И бригантина на всех парусах
Мчится от берега прочь.

Камень коварен. Камень жесток.
И словно в страшных снах
Маленький, хрупкий, жёлтый цветок
Плачет в её волосах…

Он читал, говорил, рассказывал – чётко и размеренно, как автомат.
Пять минут, десять, двадцать, тридцать…
О чём? О былой любви, ушедшей навсегда, об удачах, обернувшихся позором, о несбывшихся мечтах и вещих снах, оказавшихся подлым обманом. В старинном гулком зале звучал только Его голос, все остальные звуки умерли.
Члены Комиссии замерли в каких-то нелепых позах, внимая – словно во сне – безграничной юношеской тоске и чему-то ещё – страшному и жёлтому, тому, что не поддаётся объяснению словами человеческого языка.…
Но, вот, он замолчал.
Нет, не потому, что стихотворение закончилось. У этого стихотворения не было ни конца, ни начала. Он мог бы ещё говорить час, сутки, год, век.
Просто – уже нельзя было ничего изменить. Ничего и никогда. Безвозвратно и навсегда…
Его голос затих, а тишина осталась. Она ещё звенела и жила секунд тридцать-сорок.
Потом послышались громкие и протяжные всхлипы. Это молоденькая и смазливая актрисулька, звезда новомодных телесериалов, рыдала, словно годовалый ребёнок, роняя крупные – как искусственные японские жемчужины – слёзы.
- Извините, но Она, что же…, умерла? - чуть слышно спросил Седой Мэтр.
- Нет. Она жива. Просто – полторы недели тому назад – вышла замуж. Не за меня, - ответ был безразличен и холоден, как тысячелетние льды Антарктиды, спящие на глубине трёх, а то и четырёх километров.
- Извините меня господа, - он резко развернулся и – на негнущихся ногах, неуклюже, словно загребая невидимый снег – пошёл к выходу.
Чёрные ступени, занозистые перила. Тяжёлая неподдающаяся дверь. Серая улица. Слякоть, желтые тусклые фонари. Ветер гонит по улице бумажный мусор.
Седой Метр догнал Его только возле автобусной остановки. Схватил за рукав куртки, развернул, осторожно положил ладони рук на тёплые юношеские плечи.
- Мальчик, что же ты? Ведь, всё ещё впереди. А, экзамены…. Да, что там! Ты принят. Принят – в мою Мастерскую! Станешь великим Артистом. Призы, премии, удача, слава. Она узнает и вернётся к тебе. Или, Бог с ней, чего уж там. Другие будут…
- Спасибо, Мэтр, - безучастно, отрешённо и равнодушно Он смотрел на белые перистые облака, целеустремленно плывущие куда-то на юг. - Я – для себя – уже всё решил. Долг мечте заплачен. На этом, извините, всё…. Улетаю, самолёт на Карибы уже вечером. Тёплое зелёное море, шустрые мартышки, шумные попугаи. Буду там пиратствовать понемногу, или клады старинные искать, или – ещё что-нибудь другое, аналогичное…. А потом, на белом-белом песке заброшенного пляжа, я встречу смуглую мулатку – юную, хрупкую и беззащитную. Полюблю её. Она полюбит меня. И родится у нас дочка – крохотная и озорная, обязательно – со светлыми кудряшками. И я назову её – как звали Ту. И буду любить. И все пылинки сдувать. А если кто-нибудь подойдёт к моей девочке близко…, - глаза, ранее безучастные и равнодушные, вдруг, стали настолько безумными и страшными, что Седой Мэтр непроизвольно отшатнулся в сторону.
- Прощайте, Мэтр. Не поминайте лихом.
Отчаянно дребезжа, подошёл старенький автобус, забрал нового пассажира и бодро умчался куда-то – в безумную даль…

Седой Мэтр, рассеянно скользя взглядом по обшарпанной афишной тумбе, проезжающим пыльным машинам и редким пешеходам, ещё долго стоял на остановке.
Он стоял и думал: - «А, что, чёрт побери? Может, тоже стоит, наплевав на всё и вся, уехать-улететь в Карибию? И там, на белоснежном песке заброшенного пляжа, встретить свою мулатку? Юную, хрупкую и нежную? И, обязательно, с жёлтой розой в волосах…».

[Гость_AndreyBondarenko_*]

По ту сторону Занавеса
(Вчерашний сон, на правах сценария к анимационному фильму).

Я иду по темном Городу. Промозглый влажный воздух, застревающий в горле противным комком серой ваты, под ногами слякоть – мокрый снег вперемешку с песком, окурками и какой-то химией. Ветер гонит по улице разнообразный бумажный мусор.
Да, прав был Поэт, говоривший о немытости российской, ох, как прав, ей-ей…
Редкие желтые тусклые фонари, покосившаяся афишная тумба, на тумбе размещён забрызганный грязью лист мятой бумаги с неожиданным текстом:

ДОМ КУЛТУРЫ ИМЕНИ СВЕТЛОГО БУДУЕГО!!!
СЕГОДНЯ И ЕЖЕДНЕВНО!!!

СПЕКТАКЛЬ-КАПУСТНИК – «ДЕМОКРАТИЯ В РОССИИ».

РЕЖИСЕР – неразборчиво…

ВПЕРВЫЕ В СЕЗОНЕ – В РОЛИ В.В. ПУТИНА – ЭЛЬФ ДОББИ!!!

ИНОСТРАНЦАМ И ЗАСЛУЖННЫМ ДЕМОКРАТАМ – ВХОД БЕСПЛАТНЫЙ!!!

В БУФЕТЕ ВСЕГДА СВЕЖЕЕ ПИВО!!!

Интересно, интересно. Вечер, вообще-то, ничем не занят. Да и Дом Культуры этот – в двух шагах. Грех не зайти.
У входа невеликая толпа, да и не толпа вовсе – а так…
Зрительный зал обычен до тошноты: сцена, оркестровая яма, боковые ложи в бархате, партер, обшарпанная галёрка.
В ложах, как и полагается, публика заведомо побогаче – смокинги, депутатские значки, бабочки, сытые лоснящиеся морды, генеральские погоны, золотом расшитые рясы, оголенные женские плечи в брильянтовом обрамлении. Короче говоря, бизнес-политическая элита в разрезе…
Галёрка на удивление пестра. Преобладают разномастные пенсионеры. Одни – и женщины и мужчины – в ватниках и кирзовых сапогах. Другие – мужчины в мятых старомодных костюмах, а женщины в длинных темных юбках и в серых от старости (когда-то белых), блузках, украшенных штопкой на локтях и пышными муаровыми бантами. Но присутствует и молодежь – краснощекие юноши со взглядами горящими, девицы – с лицами прыщавыми и одухотворенными одновременно. Мелькают приблатненные кепочки и офицерские фуражки, лица даунов явных и даунов начинающих, милицейская форма и живописные лохмотья бомжей.
Партер предсказуем и скучен – нигилисты, анархисты и прочие баламуты всех мастей, не верящие ни в Бога, ни в Черта, ни даже в Великий Сладкий Сникерс.
На галёрку идти стыдно, в ложи боязно. А, может, наоборот? Стыдно – в ложи, боязно – на галёрку? Впрочем, не важно. После недолгого раздумья направляюсь в партер – так оно как-то привычней, надёжней, что ли…
Спектакль уже начался. На сцену, в глубине которой угадывается чёрный бархатный занавес, выезжает бутафорский танк, на фанерной башне которого стоит седой, грузный и неуклюжий, явно пьяненький дядька в белой рубашке, расстёгнутой практически до пупа и неряшливо заправленной в жёванные, плохо высохшие брюки.
Программка: - «В роли Б. Н. Ельцина – Ванька Балакирев, шут Ея Величества, Государыни Анны Иоановны…».
Оркестр с усердием наяривает что-то революционно-демократичное.
Седой дядька, глядя куда-то за кулисы, грозно размахивает руками, топает ногами, беспрерывно посылает проклятья кому-то невидимому. Раздается страшный грохот – это, по всей видимости, стреляет танк.
Откуда-то появляются люди в полувоенной форме с игрушечными, беспрерывно трещащими автоматами в руках, бегают по кругу. Из правых кулис выходит, радостно улыбаясь, неприметный человечек с большим коричневым пятном на лысой голове, победно поднимает руки вверх, залезает на танк к Седому и троекратно целуется с ним взасос. Из левых кулис выводят пятерых сгорбленных типов, закованных в наручники.
Блики фотокамер. Ложи вежливо аплодируют. Галёрка свистит, плачет и смеется. Партер недоверчиво молчит.
А на сцене мужики и бабы, облачённые в русские народные костюмы, радостно водят хороводы вокруг благостно улыбающегося Седого…
Смена декораций.
На сцену, боязливо озираясь по сторонам, выбирается толстенький человечек с мордочкой молочного поросенка – в высокой папахе с красной лентой наискосок, с огромной шашкой на боку.
Программка: - «В роли Егора Гайдара – Толстый Свин из профильной китайской компьютерной стрелялки…».
Ложи вежливо аплодируют. Партер привычно молчит. Галёрка ревет и дружно бросает в человечка с шашкой гнилые помидоры, тухлые куриные яйца, несвежие селедки и прочие ингредиенты. Толстый Свин испуганно убегает…
Появляется конферансье – сутулый мужчина в тёмном, с обширной лысиной, неумело замаскированной редкими прядями чёрных волос. Улыбка у мужчины – наинаглейшая, взгляд чёрных глаз – наихитрющий.
Программка: - «Ведущий капустника – Борис Березовский. Вследствие неприбытия из Лондона, в роли Бориса Березовского – мсье Воланд. Вследствие неприбытия последнего – Мелкий Бес…».
Мелкий Бес, оживленно жестикулируя, что-то объясняет галёрке. Как я его понял, сугубо по жестам, мол: - «В каждой семье не без урода, но сейчас не время для разборок – надо Демократию строить. А этот, который с шашкой, далеко не уйдёт, воздастся ему по полной программе. Но, естественно, потом. Чуть погодя…».
Галёрка постепенно успокаивается.
Зрители нешуточно оживляются. На сцене – всеобщие любимцы.
Программка: - «В роли Владимира Жириновского – Владимир Жириновский, в роли Бориса Немцова – Худой Чернявый Гоблин из нижегородской Волости…
Новые персонажи садятся за стол – друг напротив друга. Спорят, кричат, обзываются, стучат кулаками по столу. Ассистенты подтаскивают к В.Жириновскому несколько ящиков с большими бутылками кваса, а к Х.Ч. Гоблину – аналогичное количество ящиков с Кока-колой. Актеры начинают дружно и увлечённо обливать друг друга идеологически-противоположными напитками…
Оркестр вжаривает канкан. Блики фотокамер. Ложи вежливо аплодируют. Галёрка бьется в экстазе. Партер, криво улыбаясь, молчит.
Очередная смена декораций.
Откуда-то сверху опускается гигантская карта России с надписью: - «План ГОЭЛРО». К карте, важно выпятив вместительное брюшко, подходит рыжий Хоббит – в Программку можно не заглядывать…
Галёрка взрывается яростными воплями. Кроме помидоров и яиц на сцену летят и некие предметы, внешне напоминающие гранаты. Но, не взрываются – учебные, надо думать.
Хоббит, прыгая – как матерый заяц – из стороны в сторону, улепётывает за кулисы…
На сцене вновь появляется Мелкий Бес, становится на колени, и, обильно рыдая, о чем-то умоляет Почтеннейшую Публику. За его спиной появляются мужики и бабы в русский народных костюмах, несущие длинный транспарант: - «Все – на выборы. Голосуй, а то…».
Становится откровенно скучно – оглядываюсь по сторонам.
Возле лестницы, соединяющий партер с галёркой, радостно вертя задницами и призывно улыбаясь зрителям, стоят две длинноногие девицы с плакатом явно просветительского назначения:

«Слово новое, модное,
Запомнить каждый рад.
Еще вчера было – Быдло Позорное,
Сегодня – гордое – ЭЛЕКТОРАТ!!!».

Рядом с девицами скучает дюжий малый в униформе, что-то скрупулёзно отмечающий в блокноте. Ага, понятно, это он фиксирует всех перебежчиков из партера на галёрку – грядут Выборы, а мерзавцы из партера туда принципиально не пойдут, пора и о пристойном кворуме позаботиться…
Подхожу к служивому и с помощью неких интернациональных жестов (очень, уж, в зале шумно), пытаюсь выяснить – где здесь находится туалет. Охранник с непониманием наблюдает за моей пантомимой, затем радостно улыбается и уверенно показывает блокнотом на скромную неприметную дверь.
Открываю, вхожу – длинный, вихляющий из стороны в сторону узкий коридор. Минут через пять попадаю в просторный полутемный зал, отделённый, судя по доносящимся звукам, от сцены, где идет Представление, только чёрным бархатным занавесом.
Из-за занавеса доносятся бурные аплодисменты и громовые овации. Не иначе, на сцене появился Эльф Добби.
Интересно, как там партер? Всё еще молчит?
А в зале, за занавесом, несуетливые мужики заняты делом.
Грузный и вальяжный тип – осторожно, стараясь не шуметь – рубит на крохотной гильотинке зеленую капусту.
Рядом неприметный восточный человек в кепке ловко стрижет испуганную белую овцу. На упитанном боку овцы черной краской небрежно выведено: - «ЛАВЕ».
Со стола, на котором стоит табличка: - «Бюджет», некто бережно собирает крошки – детишкам на мацу.
Двое молодых людей славянской национальности отчаянно дергают за длинные рычаги игрового аппарата. На аппарате нарисованы разнокалиберные нефтяные вышки, чуть ниже вышек начертан стишок: - «Не ходи, брат, далеко. Здесь найдешь свое бабло...». Аппарат исправно выплевывает золотые кругляшки.
Еще дальше генерал непонятного ведомства – маленькой кисточкой, высунув от волнения розовый язык – выводит на большом жестяном ящике, снабжённом аккуратной прорезью: - «Для откатов»….
На дверях, возле которых безмолвно замерли два автоматчика, очередная судьбоносная табличка: - «Выход из цеха в ложи (и обратно) – строго по спецпропускам и удостоверениям Депутатов Всех Уровней и Всех Созывов».
Двери постоянно хлопают – завершив свои дела, мужички возвращаются в ложи Театрального Зала, уступая хлебные места другим жаждущим и нуждающимся…
Пошли вы, ребята-демократы, с вашим драматургией – куда подальше!
Выхожу на улицу. Слякоть, желтые тусклые фонари. Ветер гонит по улице разнообразный бумажный мусор.
И чего это Михаилу Юрьевичу вздумалось прощаться с Немытой Россией? Это он поторопился, однако….