Белая лебедь 2 Опции

[Приезжий]

А ты всё та же – лес да поле, Да плат узорный до бровей…
А. Блок
«Любезный, вы могли бы врать что угодно молодёжи, но я ещё прекрасно помню, как должен выглядеть настоящее ранение, нанесенное саблей»,- профессор Жучков, как двуликий бог Янус, улыбался живым, посветлевшим от старости глазом, пока другой стеклянный, живой предшественник которого затерялся в жухлой измочаленной танковыми траками траве под венгерским городом Секешфехервар, тем самым, что взять было легче, чем выговорить, пристально вглядывался в лицо Серёги Перевалова, будто желал разглядеть его до мельчайшей детальки, чтобы понять, по законам, какой такой механики существует означенный живой организм. За долгую свою жизнь профессор повидал немало людей, и многие, кто на его памяти мочили пелёнки и звали громким плачем маму, прожив плохо ли хорошо отведенный им срок земной жизни, лежали теперь тихие и смиренные под белыми берёзами. Он знал, сколь хрупко человеческое тело, и сколь безжалостны к бренной обители своих душ люди, повидал всякие раны, но всякому овощу своё время, и человек с несколькими весьма серьёзными колотыми и резаными ранами, упрямо утверждающий, что порезался косой, и это в декабре-то месяце, вызывал у него несомненный интерес.
Прошло уже три года, как Пётр Иваныч Жучков после очередного кровопускания в бывшей братской Средней Азии прибился к армейской колонне. Армейцы доволокли свои ржавые танки до чистого поля под городом Оренбургом, где задолго до этого должен был быть выстроен военный городок, деньги на который были давно растрачены на постройку коттеджей в ближнем Подмосковье, разгрузили под кусты из пропылённых всеми ветрами Азии Газ66х баб с ребятишками и стали жить, высунув железные трубы буржуек из брезентовых палаток. Год прожил Пётр Иванович с ними в латаном-перелатаном армейском уюте, лечил поносы и радикулиты, и даже роды принимал у жены командира роты, довольствуясь скромным солдатским приварком, старенькой шинелкой вместо одеяла да десятком собранных по палаткам случайных книг. Но однажды осенним утром он проснулся и, выйдя из палатки, окинул взором окутанный дымами степной горизонт, за которым по утверждению учебника географии для шестого класса скрывалась Россия. Прислушался он и услышал странный, чуть различимый зов, будто колокольчик звенел в неведомой дали, или позабытый за давностью лет старческий голос кричал с далёкого косогора: «Петя! Пора домой»! Петр Иваныч со всей серьёзностью убежденного атеиста усмехнулся сему наваждению, потом осторожно перекрестился и задумался. Думал до ночи, а на другое утро, обойдя напоследок больных, и наделив ребятишек горстями мягкой мятной карамели, взял свой перевязанный бечёвкой фанерный чемоданчик и надел пальто, а, дойдя до крайней палатки, где за рядами ненужных Родине танков, топорщился к грустным небесам ржавый шлагбаум, и топтался небритый часовой в измаранных желтой глиной сапогах. Постоял минуту, потом окинул прощальным взором последнее место своего обитания, и, резко повернувшись на каблуках, ушёл в бескрайнюю степь. Шел он степью широкою целый день до самого вечера, пока не вышел к обозначенной далеко не на всякой карте, заросшей лопухами железнодорожной станции, где унылый верблюд глубокомысленно рассматривал своё отражение в грязных окнах вокзала. На станции этой Пётр Иваныч попил водички из крана с надписью «кипяток», поел припасённого в дорогу солдатского хлебца, и, подойдя к окошку, купил у кассирши, дремавшей под шум ветра в проводах беременной казашки, огромной как сама Азия, билет на проходящий поезд. На покупку билета этого он потратил почти все свои сбережения, и, забравшись в вагон, в последующие дни своего путешествия довольствовался лишь железнодорожным чаем, пока меж отступивших к горизонту лесов, осенних голых полей и недостроенной громады химкомбината, не открылся прежде невиданный им город. Состав остановился на минуту на пропахшей махоркой и семечками станции. Локомотив шумно вздохнул и затих, будто забывшись кратким сном, ожидая, пока зелёный глаз семафора откроет ему путь. До указанного в билете пункта назначения оставалось немало вёрст, но Пётр Иваныч вдруг подхватился, накинул пальто, взял чемодан и в самый последний миг перед отправкой поезда спрыгнул на низенький щербатый перрон.
Прыгнул как в омут, оглянулся кругом, поднял взор свой в бескрайнюю ширь утреннего неба, и остался доволен. Перрон был пуст, лишь галки клевали выброшенную из окна московского скорого поезда банановую кожуру, да ветер гнал табуны окурков и осенних листьев вокруг полупьяного дворника в своей немецкой форме из гуманитарной помощи похожего на военнопленного.
На горе, за гранью железнодорожного мира раскинулся красный от рябинового богатства город.
Поезд, огласив прощальным гудком окрестность, скрылся за руинами водокачки, а Пётр Иваныч застегнул пальто, перебрался через железнодорожный путь и, осведомившись у привокзальных торговок о том, где расположена районная больница, пошел от станции в гору по заметенной кленовыми листьями улочке.
Весть о появлении самого настоящего профессора хирурга разнеслась по району, и, вскоре, имя Петра Иваныча было у всех на устах вплоть до старух из самых глухих деревень. И поползли те старухи попутками в райцентр, добавляя к имени доктора слово «благодетель», уверенные, что легче им станет от одного наложения рук Петра Иваныча.

Накануне вечером, когда заплаканная жена и участковый Балашов вытащили чуть живого Серёгу из Уазика у дверей приёмного покоя райбольницы, Пётр Иваныч был на дежурстве и тихо пил чай у себя в кабинете, наблюдая на телеэкране проделки пьяного Ельцина. Сестра, охнув при виде Серегиных ран, побежала за доктором.
А пока Сергей Перевалов лежал на операционном столе. Ему не было больно, боль так и не пришла, она осталась, заблудившись где-то на забытом ратном поле, живом лишь на заплесневелых страницах гимназического учебника истории Иловайского. Серёга лежал непривычно голый, в горячке последних несусветных дней привычно чувствующий всё своё напряженное тело до последнего мускула. Из-за заплесканного извёсткой оконного стекла зло глядела на него красная Луна, старая одинокая приживалка нашей планеты, ненужная и забытая русскими за угасанием космической эры, в года, когда не нужны стали смелые светлые порывы, летящего, забравшись в железную бочку, по космической дороге инженера Лося из «Аэлиты».
Лоси были, были и кабаны, в малиновых пиджаках и на Мерсах, уверенные в себе, любящие только себя, и готовые на месте гипсовых лысых вождей воздвигнуть памятник торжествующему пенису. Археологи далёкого будущего, вскрывая плоть земную, уткнутся в слой земли, заполненный меж непаханых полей и растащенных заводов сгоревшими Мерседесами, стреляными гильзами, бутылками из-под текилы, презервативами и красными пиджаками. По аналогии со «слоем охотников на оленей» они назовут его «слоем новых русских». В графе «навыки» этой культуры запишут «умели красть, стрелять и трахаться». Однако, несмотря на всю болтливую гиперсексуальность культуры новорусского мира, детишек рождалось всё меньше.
Маленький человек не желал плодиться и размножаться по Слову Божьему, он боялся теперь завтрашнего дня, боялся наползающей как ночь нищеты, боялся ответственности перед семьёй и детьми и заливал свою замирающую в страхе душу водкой в канун всенепременно грядущего Судного Дня. Лишь старый цыган Коля Афанасьев, щеголявший в казачьих галифе, генеральских юфтевых сапогах и лётной фуражке, и скупавший для своей цыганской надобности по умирающим деревням грустных усталых коней, успокаивал жителей тем, что конец света уже был, сатана уже пришёл, и нам, живущим после конца света, бояться больше нечего.
Серёга же лежал на столе, глядел на пучеглазый больничный светильник, свесившийся на него с потолка, и думал, что, поди, то, что он сейчас видит, это последнее, что придётся видеть ему на белом свете - больно глубоко вошёл в его тело вражий клинок. Старался он запомнить эту картинку до мельчайшей тонкости, чтобы унести её с собой в горние выси последней фоткой реальности. Перед Судом Божьим он был спокоен, и, хотя грехов имел немало, главного за собой не знал: новой власти не служил, жил своим трудом и сам по себе, упавшего поднимал, отчаявшегося ободрял, жену и детей любил, сколь мог. Грехи же его были простые и обыденные, будничные как осенний день.
За дверями операционной, сидя на больничной кушетке, плакала, утирая слёзы рукавом лёгкого не по сезону плаща, его жена, и не было ей утешенья, пока не подошёл к ней Пётр Иваныч Жучков, не подмигнул хитрым живым глазом, и не спросил так, что слёзы сразу ушли с глаз её: «Чего ревёшь голубка? Жив будет, где ж ты мёртвого богатыря видала»? Тут привычный и обычный муж её, Серёга, сносивший кротко попрёки её в маленькой зарплате и невидной должности, ходивший вечно в трёпанной пахнущей навозом телогрейке и сапогах, вечно нянчащий шкодного кота, да ещё и имеющий привычку исчезать неведомо куда на несколько дней, вдруг встал перед ней могучим богатырём, как скала каменная в половину неба, так, что сразу ясно стало, что никакой ране и хвори его не одолеть.
Пётр же Иваныч, заходя в операционную, добавил, иду, мол, твоего мужа починять, скоро, как новенький будет.
К починке человеков Пётр Иваныч относился, как к ремонту сложных механизмов. В лице его появлялось то выражение, что бывает лишь у старых часовщиков и, вымерших ныне, паровозных механиков, выражение восхищения перед Машиной и дикой радости, когда нелепо замершие части её вдруг оживут с уверенным тихим стуком, гудением ли, и начнут делать полезную работу. Людям нынешнего века это восхищение стало неведомо, поскольку им кажется, что машины были всегда, как безмолвные и покорные слуги. Ровесники же Петра Иваныча лицезрели рождение машин, явление их в вещный людской мир, и восхищение, заполнившее в дни юности их души перед гудком впервые увиденного паровоза, радио ли, заговорившего на столбе, жило в них до глубокой старости. До той последней черты, у которой измученный мозг, будто капитан подбитого торпедой сухогруза, остается на погружающемся в толщу небытия мостике.
Луна застигнутой на месте преступления старой воровкой заметалась в окне и спряталась за переплётом. Зажёгся свет. В операционную вошёл Пётр Иваныч. «Наркоз»!- скомандовал он, и в считанные секунды Серёга провалился в бездонную тёмную пропасть.
Спустя неведомое ему время он очнулся, открыл глаза и увидел, что кругом шумят под ветром деревья - ненастоящие деревья, деревья из мультика про серенького волчка, сказочные широколиственные деревья бредового мира. Испугавшись их ненастоящести, Сергей вновь закрыл глаза и увидел сон, который был куда реальней отравленной наркозом реальности.
Кругом сияло ясное морозное утро, и на горе строилась кованая рать. Он сам был одним из них, ожидающих боя крепких русобородых воинов в сияющих на солнце кольчугах. На мохнатом коньке вылетел перед строем юный витязь, скрывающий за лихостью страх первого боя, закричал что-то безумно веселое, взмахнул мечом в воздухе, и вслед ему, размахивая оружием, орала вся рать. Орала отчаянно и грозно, как могут орать люди, которым может и не дожить до заката, только сейчас на всё наплевать, потому, что все заедино, и враг впереди, а смерть, убогая старуха, боится топота наших коней.
Серёга вновь открыл глаза. Лес поредел, и меж его чудных невзаправдашних ветвей забелела крашеная белою эмалью больничная дверь. «Рано»,- решил Перевалов, прислушавшись к неутихающему шуму ветра в ветвях, и снова закрыл глаза.
Там, в другом мире, бой был кончен, а может быть, скрылся за горой, Сергей не видел. Он мог видеть только клок неба над ползущими по шершавому от торчащей из-под снега стерни полю крестьянскими санями. В них он, знать и там раненый, лежал на расстеленной по сену медвежьей шкуре. С ним была боль, догнавшая его, наконец, и тяжесть смыкающихся век. Негромко позвякивали колечки изрубленной в клочья кольчужной рубашки, и душа норовила расстаться с телом, когда, вдруг заслонив тянущее в себя душу небо, склонилось над ним невыносимо прекрасное женское лицо. По щеке женщины драгоценной жемчужиной катилась слеза. Потом слеза упала на Серегину грудь, он страшно захотел жить и проснулся.
Он вновь был в больничной палате, деревья исчезли совсем, а на табуретке, щуря хитрый живой глаз за стёклышками очков, восседал Пётр Иваныч Жучков. «С возвращением вас, молодой человек, с того света. Смею вас уверить, что, несмотря на весь бардак, здесь лучше». «Где она»!?- хотел крикнуть, но, с трудом двигая пересохшими губами, прошептал Серёга, но в тот же миг, поняв, что на этот вопрос здесь, в этой реальности, нет ответа, провалился обратно в сон.
Над головой его вновь исцарапали небо летящие встреч друг другу стрелы, кто-то истошно заорал на неведомом тюркском наречии, и, через сани, больно наступив Перевалову на ногу, перескочил здоровенный мужик в одном сапоге и с оглоблей в руках. Там, куда побежал он, затрещала и захлюпала уродуемая человечья плоть, зазвенело железо о железо, и с потревоженных боем дерев Сергею в лицо посыпались изрядные комья снега.
«Империя Туркменбаши, как бы парадоксально это не звучало»,- наложился на картинку боя с мятущимися округ саней всадниками, хриплый голос дикого философа Поликарпова: «Держится на страхе маленького человека перед злым окружающим миром. Маленький человек готов ложиться под танки во имя государства, помнящего о нём и способного его защитить. Российская империя, между прочим, рассыпалась, как только мужик понял, что царь ему не батюшка, а умирать за чужого дядьку ему расхотелось, хоть бы дядька этот и десять раз был «хозяином земли русской»…
У маленького человека маленькие радости, не отнимайте их у него, дайте ему быть спокойным за будущее детей, не разрушайте семью сексуальными революциями, дайте ему ковыряться на клочке земли, показательно накажите вора и бездельника, и тогда царство ваше будет вечно. Это и понял Ниязов»…
Серёга открыл глаза, и последний монгол в лисьем малахае, кувырком покатился с коня, опрокинутый ударом открывающихся век. В залитой солнечным светом палате дикий философ Поликарпов наливал незагипсованной рукой чай белеющему свежим гипсом на обеих ногах учителю истории из деревни Волчий Мох Коле Прусакову.
Философ был дикий. Ручные философы философствуют за зарплату, этот же философствовал сам по себе, порядком досаждая этим жене и детям, и лишь теперь, в больнице, нашёл себе благосклонного слушателя.
По ту сторону оконного стекла радостно теснились к забору молодые белоствольные берёзки, а угрюмый старик в телогрейке цвета ржавых афганских гор скидывал блестящей на солнце лопатой комья грязного рыхлого снега с крыши котельной, лениво переругиваясь с кем-то невидимым за забором.
Уложив половчее ноги, Прусаков засмеялся: «Ниязов? Ниязов – царь, может и нам царя надо»? «Может и надо»,- согласился Поликарпов. «Царя им нужно, понимаешь! Хватит ерунду пороть»!- возмутился учитель: «Мне её на работе хватает. Ты учебники наши почитай про демократию и общечеловеческие ценности. Мне, как в девятом до нашего времени дохожу, в класс стыдно идти»!
Сергей попытался повернуть голову и увидеть, с кем же, в конце концов, ругается за окном злой старик. Конечно же, ничего не увидал, не смог, но привлёк к себе внимание соседей по палате. «Гляди, очухался»,- обрадовался Поликарпов: «А мы, грешным делом, думали, ты не жилец. Санитары привезли, чисто покойник. А сейчас, гляди, улыбается даже»! «Вот и обед для тебя оставили»,- добавил Прусаков, и, вернувшись к теме разговора, продолжил свой ответ соседу: «Ведь там, в Туркмении, которую ты хвалишь, человек государством задавлен, и то, о чём ты говоришь, называется тоталитарной системой, той самой, которой нас десять лет пугают». «А тебе чего больше нравится бояться, государства или бандитов»?- ехидно переспросил Поликарпов. «Я лично вообще никого не хочу бояться»,- отвечал учитель. «Так не получится. Особенно теперь. Я, когда при коммунистах председателем колхоза работал, таскали меня за всё про всё и по партийной линии, и по советской, но никто не убивал. А началась эта демократия, так каждая дрянь вместо «здрасьте» норовила стволом в брюхо ткнуть, и так три года, пока не плюнул и не ушёл. А почему? А потому, что дерьмом себя почувствовал, неспособным свой дом и свою семью защитить»! Прусаков рассмеялся: «Не встроился значит в рынок»? «А мне и не встроиться, я верующий, не могу ближнего своего давить»,- отвечал дикий философ: «Мне Гайдар сдохнуть велел ещё в 92м. Так помню, и сказал, кто не перестроятся, к рынку не приспособятся, пускай вымрут. Мы тогда ещё «ура демократии» кричали, враз не поняли, что это про нас». «Но жив же»? «Жив пока, но с трудом. Мы с тобой кто, по большому счёту? Хоть и получаем получку, но живём-то в основном с огорода и скотины, значит мы кто»? «Кто, кто, крестьяне»! «Правильно соображаешь. А теперь сообрази, как жить нам, крестьянам, когда окружающий мир нам места не оставляет, навязывает всё чужое, умертвляющее всё, что для нас есть доброго, святого, правильного». «Как так?» «А вот так, мы сами не заметили, как кругом нас всё стало наоборот, чёрное белым. Ты по телевизору давно фильм про простых работяг с завода или колхозников смотрел? Вот то-то, всё про бизнесменов, да про то, как денег украсть или отнять. Может головка раньше так и жила, но мы-то так не жили. А вдобавок и труд наш ничего не стоит, и ты со своей коровой и огородом хоть наизнанку вывернись, не заработаешь никогда больше хлеба насущного. Значит, труд твой не нужен. А, если ты поймёшь, что кругом всё чужое и неправильное, и сам ты никому не нужен, то и получится, что жить тебе вроде и не стоит. Наше теперешнее государство принуждает тебя уйти в небытиё, проще сказать, умереть»…
«Умирать не надо»,- прошептал Перевалов, запивая больничные макароны компотом: «Надо жить ребята, жить назло им»!- и, не дожевав макароны, опрокинулся в здоровый крепкий сон.
Во сне этом он снова лез в дыру. Кругом, заплетаясь в сиреневом тумане, кружилось время непонятное и непутёвое. Горько плакал у московской заставы Андрей Рублёв, провожая на Куликово поле Александра Пересвета, зябко кутался в медвежью полость, поджидая в ссылке Бирона, Меньшиков, рвались к Николаевской железной дороге полчища Наполеона, тревожно глядел сквозь замёрзшее вагонное стекло, мучимый мыслями о семье, Государь Николай Второй, пока в соседнем купе Семён Буденный, восторженно ахая, читал свои воспоминания полковнику Дроздовскому - история шла кувырком и по порядку, а на чёрные поля вновь ложился снег и лежал, пока от зимы становилось жителям невмоготу, и тогда солнце растопляло снега, и пахарь резал плугом землю, и ложилось в борозду зерно, и наливался колос, и ждал жатвы, и в этом была правда…

Время, субстанция обратимая, жило по своим законам, позавчерашний снег замёл все следы кроме самых свежих, но на душе у Сергея было неспокойно. На той стороне тоже был снег. Перевалов помнил, что время нелинейно и по разные стороны дыры двигается по-разному, и потому его нисколько не удивили собственные свежие следы на снегу. В остальном, всё было, как в тот раз, только сильно пахло дымом, дымом сгоревшего жилья, и перед глазами стояла мутная дымка далёких пожаров. «Вдоволь порезвился на прощанье великий полководец»,- сплюнул себе под ноги Серёга. В мешке за спиной зашуршало, потом раздалось тихое чавканье. Кот явно подбирался к колбасе. Перевалов, недолго думая, саданул по мешку кулаком. Кот взвыл, возмущенно тараща глаза, вылетел из мешка в снег, и от холода возмутился ещё больше. «Хозяин, здесь опять зима»!- возопил он, отряхнул шубку, стараясь незаметно облизнуть с усов колбасные крошки, принюхался и произнёс трагическим голосом: «И дым Отечества нам сладок и…» Окончить цитату он не успел, потому что Серёга вскинулся на него: «Это колбаса тебе сладка и приятна, обжора мохнатый, говори, какой сейчас год и день»?!
«Март, тот же год. Недели не прошло, как мы отсюда выбрались»,- отвечал кот. «Парадокс»,- усмехнулся Перевалов, а парадоксы - штука скверная.
Как началось, так и пошло дальше. Опять носили Сергея черти среди чужой войны. Там дрались, резали и кололи друг друга давнишними железками люди, чьи и косточки к рождению его сгнили в земле и проросли рожью, пшеницей и белыми берёзами. Но они были кругом его, молодые, здоровые, полные надежд на грядущее счастье, и не чающие того, что чужая стрела или взмах сабли прервут бег их времени. И когда, и правда, шальная стрела, копьё, меч ли убивали их тела, души их взмывали над ратным полем с немым вопросом: «Почему меня, почему я? Я же ещё и пожить не успел»!
Чего делал Перевалов на той стороне, пока в родном времени его уволили за долговременный прогул с работы, пока жена его, проплакав все глаза, тропку протоптала до тётки Маниного крыльца, дознаваясь у сына её Ваньки, куда мог пропасть на месяц муж её, Серёга? Бывало, пропадал и по неделе, но чтобы месяц! Знала она теперь и про меч, сберегаемый на хлеву. Дети нашли, играя на дворе. Теперь, не найдя меча этого, она поняла, что не убит муж её бандитским ножом, не канул как в прорву в любовь к какой молодухе, а ушёл туда, где меч этот ему стал надобен. Только куда? Этого она понять не могла. Накануне того дня, как пропасть, дозналась она, Сергей был в военкомате. В тот день началась война в Косово. Просился в Косово, но военком его выставил: «Мне рядовой состав нужен, и молодые. Да и твоих детей, случись чего, я кормить буду»? Серёга не озлился на слова его, а наоборот рассмеялся. Странно так рассмеялся, как человек, который на что-то решился, да никто не знает, на что. «Значит, не дашь мне, капитан»,- сказал он: «За братьев славян голову сложить»? Честь отдал, к шляпе руку приложив, и ушёл по ростепельным лужам.
Путь его лежал в контору РАЙПО. Секретарша председателя под большим секретом рассказала Серегиной жене, что, увидев Перевалова, стал Иван Палыч чрезвычайно бледен с лица, велел никого к себе не пускать, и почти час беседовал с Серёгой, после чего тот вышел, прижимая к груди некий обёрнутый тряпьём продолговатый предмет. Потом видали Перевалова на Грабиловке, где, как она по ещё большему секрету узнала, он купил у хитромудрого старичка из бывших прапоров Коли Рыжего две гранаты. Коля своим не продавал, берёг для приезжавших на рыбалку москвичей, но для Серёги, почему-то, сделал исключение.
Когда он вышёл от Коли, уже смеркалось. Так в сумерках и растаял. Пропал и кот. Ну, кота, знать, лиса подобрала, бесстрашно ходившая по огородам, а куда девался Перевалов, не знал никто.