Долина троллей, мистический триллер Опции

[silverrat]

1.

Я шел к Крокодилу с намерением попросить у него отпуск. Я жаждал отдохнуть вместе с Дарси. Просто отдохнуть. Черт возьми, если бы я знал, в какую опасную историю я вляпаюсь из-за моего легкомысленного желания! Собственно говоря, а чего я хотел? Если столько лет занимаешься чертовщиной, не стоит удивляться, когда бесовская мерзость, в конце концов, начнет строить тебе козни. Я вошел в кабинет, не спрашивая разрешения, вальяжно развалился в кресле, и как можно уверенней сказал:
— Мне нужно две недели.
— Отлично, — сказал он, явно не слыша меня, не отрываясь от просмотра гранок. — Вот, новая тема для тебя, — добавил он, бросая передо мной файл с вырезками из какой-то провинциальной газетенки. — Можешь отправляться завтра.
— Ты не понял, я собираюсь попросить две недели отпуска, — пояснил я спокойно.
Он удосужился поднять на меня глаза, в которых отразилось такое изумление, будто я сидел перед ним совершенно голый.
— С чего это вдруг? — пробурчал он недовольно.
— Хочу отдохнуть вместе с женой.
Он начал перебирать на столе бумаги и ворчать себе под нос ругательства, из которых я смог уяснить его глубокую мысль, что закоренелым холостяком я нравился ему гораздо больше.
— Можешь съездить в Сочи, — предложил Крокодил, наконец.
— Зачем? Из-за этой дурацкой парочки братьев-вампиров? Я же сказал — хочу отдохнуть. С женой.
Он бросил раздраженно на стол гранки, откинулся в кресле и стал изучать меня с нескрываемой гадливостью, будто я — дохлый таракан, завалившийся в ящик его стола. Через пару минут, он вновь углубился в чтение материалов и пробурчал себе под нос:
— Ладно. Езжай. Смотри только не пожалей об этом.

Мы отправились с Дарси на поезде. Как оказалась, малышка ужасно боится летать самолетом. С удобством расположились в купе на двоих. Прикрыв глаза, я представил с удовольствием, как замечательно мы проведем эти две недели вдвоем. Нам никто не будет мешать. Дарси достала из корзинки чудесные пирожки и выложила на столик. Нет, это совершенно немыслимо! Я ведь просил не брать с собой еду! Дарси великолепно готовит. Это приятное дополнение к ее красоте и таланту художницы, оборачивается мне боком. Я люблю вкусно поесть, особенно после столько лет холостяцкой жизни, когда я мог побаловать себя лишь яичницей и пельменями. Но я стараюсь держать себя в форме. С отвислым брюхом не сильно-то побегаешь за ведьмами и призраками.
— Малыш, я же просил не брать… — проворчал я, пытаясь сделать вид, что рассержен.
Она улыбнулась, развернула полотенце и сказала:
— Эти с яблоками, эти — с капустой. Можешь не есть. Я тебя не заставляю.
Могу не есть? Каким образом? Разве я могу удержаться? Это выше моих сил! Я схватил самый румяный, с хрустящей корочкой пирожок и мгновенно проглотил.
— Не торопись, дорогой. Подавишься, — деликатно произнесла Дарси, наблюдая за моими нетерпеливыми движениями.
Когда столик опустел, я с ужасом представил, что Дарси выложит еще столько же. Но она поняла, что мне хватит. Я вышел в тамбур с желанием выкурить сигарету-другую. И чуть не столкнулся с дамой в черном. Эта тетка нас преследует. С самого вокзала. Я тащил чемоданы, но цепким взглядом репортера углядел тощую бабу в гипюровых, поражающих воображение невообразимостью, кружевах. Ненавижу черный цвет и кружева. Это вызывает во мне холодное бешенство. Теперь, куда бы я ни шел, постоянно натыкался на эту особу в старинной шляпке с вуалью. Можете себе представить? Тощая, сгорбленная тетка, похожая на оглоблю в длинном платье и занавеской на лице?! Я не мог видеть ее глаза, но казалось, она злобно сверлила меня взглядом, будто своим существованием на этом свете, я отравлял ей жизнь. Я терпеть не могу таких людей. С детства.

В шестнадцать лет я влюбился в самую красивую девочку нашего класса. Я долго ее преследовал. Она не обращала на меня никакого внимания. Я мучительно страдал, хотя понимал в глубине души, у меня нет ни малейшего шанса завоевать ее сердце. И другие части тела. Пока в один прекрасный момент не вернулся из лагеря, где работал вожатым и увидел свое отражение в зеркале. За лето я возмужал, вымахал под два метра, раздался в плечах, с физиономии исчезли мерзкие прыщи. Я стал уверенным в себе парнем, для которого затащить в постель любую особу женского пола не стоит никаких проблем. Девочка с экзотическим именем Милица была безумно хороша собой, черная грива до пояса, огромные серые глазищи, чувственный рот, великолепная фигура, длинные, точенные ножки, упругая девичья грудь рвалась из блузки наружу, и с нетерпением ожидала моих ласк. Мечта. Она сдалась не сразу. Ломалась, кокетничала, делала вид, что недоступная дива. На фоне всех остальных ее подружек, ставших к этому времени половыми тряпками, об которые все пацаны вытирали ноги, ее поведение выглядело очень возбуждающе. Наконец, она поддалась моему нахальству и мужскому обаянию. Мы ехали в автобусе, в конце, с удобством расположившись на высоком заднем сиденье. И, конечно, целовались. От этого чертовски приятного занятия нас отвлекло ворчанье старой бабки, которая вдруг возникла рядом, как приведение. Мелкая старушенция в черном несуразном балахоне требовала, чтобы мы уступили место. Я обвел глазами наполовину пустой автобус и вернулся к исследованию губ Милицы.

Бабка, недовольная своим пребыванием на этом свете, начала громко буянить, молодежь-де пошла мерзкая, не уважает старость, не ценит старшее поколение. Насколько помню, фраза о том, что молодое поколение не уважает и не ценит старших, выбита на основании пирамид. Можете съездить в Египет и убедиться. В конце концов, я мягко посоветовал бабульке приземлиться на любое из свободных мест, коих наблюдалось видимо-невидимо. На что она еще громче заорала, что мы-де сидим на местах, предназначенных для инвалидов. Я внимательно осмотрел бабку и не заметил никаких отклонений от нормы, за исключением длинного, тонкого носа, который заканчивался крючком и делал ее похожей на бабу-ягу. В итоге я послал ее. Она побагровела, на сморщенной физиономии отразилась дикая злоба и ненависть. Потрясая сучковатой палкой, она заорала, что проклинает меня на веки вечные, и гореть мне в аду. Я рассмеялся в ответ. Но сделал это я совершенно напрасно. На следующий день я получил пару по литературе. Моему любимому предмету! Это ставило жирный крест на моей карьере журналиста. Милица бросила меня, поменяв на мужика раза в три старше, зато с пухлым бумажником. Снедаемый тоской и черной меланхолией, я таскался по квартире взад и вперед, обдумывая метод, который помог бы мне отправиться на тот свет. Прямиком в ад, как того и хотела мерзкая старушенция. Мне удалось чудом выжить, исправить пару. И вычеркнуть из жизни девушек, подобных Милице. Увидев ее в огромном, черном «Лендровере» с новым хахалем, я со злорадством вспомнил байку о том, чем меньше у мужика то самое место, тем больше машину он покупает. Надо ли говорить, когда у меня появились деньги, я купил маленький, юркий «пони» Форд «Мустанг» кабриолет? Я обожаю спортивные машины. Но встреча с черной гадиной оставила глубокий след в моей душе. Вернее ее проклятье. Уверен, она была ведьмой. Борьбой с представителями этого мерзкого племени я занимаюсь последние семь лет.

Я курил в тамбуре, бездумно наблюдая за мелькавшими за окном деревьями, которые сменялись на маленькие, аккуратные деревянные домики, зеленеющие поля. Под мерный перестук колес мне хорошо думалось. Странный утробный голос, ни мужской, ни женский оторвал меня от приятных мыслей.
— Молодой человек, извините. Вы — молодожены?
Обернувшись, я с отвращением заметил ту самую гипюровую тетку-оглоблю. Именно ей принадлежал этот мерзкий, ни с чем не сравнимый голос, будто ветер воет в трубе, или медленно проводят железом по оконному стеклу.
— Нет, — коротко ответил я, не удосуживаясь пояснить, как долго мы женаты.
— А ваша жена не беременна? — задала она следующий, еще более неуместный и, я бы сказал, идиотский вопрос.
Я опешил от наглости этой дамы, и уже собирался дать понять, куда она может идти со своими расспросами. Но вдруг отчетливо вспомнил о черной ведьме, которая чуть не отправила меня своим проклятьем на тот свет.
— Нет, она пока не беременна, — как можно вежливей ответил я.
— Вы уверены? — настаивала она.
— Я бы знал об этом, — стараясь держать себя в руках, холодно проронил я.
Сквозь тюлевую занавеску в черных мушках я заметил разочарование во взгляде странной особы. Она медленно развернулась и выплыла из тамбура, дверь хлопнула, и я помотал головой, чтобы избавиться от видения темных, буравящих меня глаз.

Я вернулся в купе, Дарси прикорнув на полке, спала. Я сел рядом, погладил ее по волосам, прикоснулся губами к щеке. Она открыла чудесные глазки, которые будто осветили купе мерцающим светом, и улыбнулась. Это наполнила мою душу теплым, радостным ощущением счастья. Я наклонился и начал дарить поцелуи каждой частице ее бархатной, нежной кожи. Она обняла меня за шею, отдаваясь моим ласкам. Мы действительно производим впечатление молодоженов. Я начал расстегивать брюки, как вдруг дверь купе со скрипом отъехала, и будто мерзкое карканье воронья, послышался раздражающий своей неуместностью голос:
— Через полчаса пребываем в Нилбог.
Я резко обернулся, но дверь захлопнулась, и я не смог понять, какая зараза посмела нарушить наше уединение. Я был уверен, что закрывал замок! Я выглянул в коридор. Никого! Эта сволочь, которая решила нас разыграть, спряталась! Я ворвался в купе проводницы. Подняв на меня осоловелые глазки, она угрюмо спросила:
— Чего надо?
— Это вы объявляли следующую станцию? Нилбог? — воскликнул я.
— Чего? — переспросила она, изумленно оглядывая меня. — Не мешайте работать, гражданин, — произнесла она грубо.
«Работа» заключалась в том, что напротив проводницы сидел молодой человек смазливой внешности, с черными тонкими усиками и масляными взглядом близко посаженных полупьяных глаз. Я прервал их милую беседу. Закрыв дверь, я покачал головой и вернулся в купе. Желание исчезло. А у кого оно не исчезнет? Затолкав во внутренний карман пиджака бумажник и документы, я улегся на полку. Я задремал, и очнулся, чуть не свалившись вниз, когда поезд резко затормозил. Автоматически я бросил взгляд на полку рядом. Дарси не было! Откуда-то из подсознания выплыло тревожное ощущение приближающейся беды. Я вышел в коридор, подошел к туалету, подергал за ручку. Дверь отворилась. Пусто. Развернувшись, я наткнулся на гипюровое чучело.
— Ваша жена вышла на остановке, — проскрипела дама в черном.
Я замер, пытаясь рассмотреть выражение ее лица. Шутит она или говорит серьезно? Мне показалось, под вуалью я увижу череп со сверкающими адским огнем пустыми глазницами. И услышу дьявольский хохот нечистой силы. В голове вертелась моя любимая фраза, придуманная актером советской школы Борисом Новиковым: «загремим под фанфары». Я бросился к окну, поднял, и, высунувшись по пояс наружу, попытался в темноте разглядеть тонкую фигурку, укрытую рыжими кудрями. Но ничего не увидел, солнце давно село. Луна пряталась в рваных, тяжелых облаках. Тусклые фонари, освещая круг диаметром в полметра, только мешали. В один прыжок я оказался у стоп-крана, рванул ручку. Поезд резко встал, будто ударившись о препятствие, чуть не сбросив меня на пол. Послышался шум, разбуженные люди закричали, заголосили, поток матерных ругательств выплеснулся наружу. Я заколотил в дверь купе проводницы. Увидев ее на пороге, я заорал:
— Открывай дверь, курица!
Ошалело взглянув на меня, она пробурчала:
— Не положено!
Я метнулся в купе, вытащил револьвер. Она взвилась и завизжала:
— Гражданин, не хулиганьте! Милицию вызову!
— Открывай, — медленно, по слогам, проговорил я, демонстративно взведя курок.
Проводница затряслась мелкой дрожью и кинулась в тамбур. Я вылетел наружу, поскользнувшись на ступеньке, кубарем скатился вниз, ударившись о какую-то корягу, ободрав ладони до крови. Вскочив на ноги, я бросился по узкой тропке, идущей вдоль полотна. Назад, туда, где могла быть Дарси. Бежал, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, цеплялись за одежду, разрывая в клочья. Безумное отчаянье охватило меня, ноги начали подкашиваться, пару раз я спланировал вниз носом. Но мгновенно вскочив, вновь понесся вперед. Мимо пролетали поезда, оглушая меня гудками. Перед глазами вспыхивали мерцающие голубым светом глаза Дарси, я пытался догнать видение, ускользающее от меня в ночной тьме.