№7: Свет далёкой звезды (фанфик), Дуэль №30 Опции

[Аптекарь]

По большому счёту, всё началось со статуи сержанта Рипли, которая, крепко расставив ноги и слегка откинувшись под тяжестью огнемета ОТ-8, освящала своим присутствием плац Объединенной Учебки. По старой традиции поколения выпускников приходили погладить ее на удачу, и десантники не были бы десантниками, если бы для поглаживания выбрали у Рипли какое-то иное место. Во-первых, это был зрительный центр композиции, во-вторых, мужская рука тянулась туда практически рефлекторно, а чтобы выжить в скоротечной схватке с Чужими, учили полагаться именно на рефлекс. Очень скоро промежность Рипли вытерлась и засверкала, статуя в целом потемнела и позеленела, а Учебка расползлась вширь, ввысь и вглубь, став в итоге главным военно-тренировочным центром за пределами Системы. В общем, все изменилось, за исключением скачанной из пупернета торжественной речи генерал-профессора, и когда, обращаясь к каждому очередному выпуску, он поводил рукою к статуе и говорил «где бы вы ни были, пусть всегда ваш путь озаряет сияние этой звезды», строй неминуемо вздрагивал и змеился от неудержимого немого ржания. Как и все, начальник Учебки прошёл при назначении на должность профтест Санчеса и подходил для своего высокого преподавательского места идеально, то есть был достаточно туп, чтобы находить интерес в бесконечном повторении одних и тех же истин разным поколениям курсантов, но постепенно что-то начало доходить даже до него. Вода, как известно, точит камень, в конце концов, промежность сержанта Рипли была закрашена в основной сержанториплиевский цвет, её поглаживание запрещено приказом, возле статуи выставлен постоянный пост, и все это закончилось резней на Новом Токио.

Связь была неочевидна, но, постаравшись, можно выявить всё. Военные психологи пришли к выводу, что, оторванные от Земли и иных крупных человеческих скоплений, десантники постепенно теряют под ногами опору антропоцентризма. Выброшенные в иносистемье, лицом к лицу с альтернативной формой жизни и общественного уклада, они со временем ставят под вопрос незыблемость человеческих идеалов, дело их перестает быть для них единственно правым, и, как следствие, победа уходит из рук. Поддержать в бойцах ненависть к врагу можно было только тонким подсознательным образом, на физиологическом уровне. Для многих поколений десантников сверкающая промежность сержанта Рипли оставалась сильнейшим из подспудных воспоминаний о военной подготовке. Боевые навыки, как средство, тайно и накрепко ассоциировались у них с женским половым органом, как целью и оправданием. Подобно тому, как мозг каждого человека бессознательно поддерживает тело в вертикальном положении, мозг выпускника Учебки в бою ежесекундно сравнивал процесс размножения человека и яйцекладущих ксеноморфов, постоянно поддерживая в бойцах тот высочайший уровень ненависти и отвращения к противнику, который получил в науке название сексуального патриотизма. Рота же, позорно сдавшая Чужим Новый Токио со всеми его колонистами, была почти сплошь из последних выпусков и нужных ассоциаций в мозгу не имела.

Разумеется, стремительно последовали все необходимые выводы. При участии ведущих порнографов современности тотчас же было восстановлено и даже акцентировано прежнее состоянии статуи, но этим дело далеко не ограничилось. В вооруженных силах в целом был проведен обширный комплекс мероприятий по военно-ассоциативной сексуализации службы, и в числе прочего именно тогда в подразделения внешнего пояса поступил на вооружение автомат с модулем боевого полового возбуждения. БПВ крепился вместо подствольного гранатомета и напрямую подсоединялся к счетчику патронов, что позволяло ему автоматически включаться в самые напряженные и критические моменты боя.

Приблизительно так обстояли дела, когда все началось уже персонально для Ёжикова. В составе своего взвода он совершал утреннюю пробежку по периметру необозримого крытого ангара под речевку

Готовься! Драться!
Победа впереди!
Землянин! Яйца
Чеши, а не клади!

когда внезапно слева от себя увидел Чужого. Черный, неподвижный, отливающий металлическим блеском в свете прожекторов, неоспоримый во всех деталях и сочленениях, на фоне белого борта санитарного катера он казался иероглифом ужаса. Ёжиков остановился, как вкопанный, кто-то по инерции налетел на него сзади, выругался, и мир раскололся. Сверху многотонным тараном ухнула бронеплита перекрытия, ангар сотрясся, как картонный, а Чужие без счёта уже стремились вниз, почти не касаясь стен, и из-за безумия их облика четкие и безошибочные движения казались противоестественными, как конвульсии. В нескольких метрах впереди ксеноморф непонятным клубком вкатился прямо в строй безоружного взвода, встал, мгновенно ощетинившись остриями во все стороны, словно разом раскрывшийся складной десантный нож, но тут с верхней дозорной площадки на Ёжикова упал автомат с фрагментом автоматчика, это его и спасло - это и везение. Пущенной наугад очередью Ёжиков разнес Чужому голову; вместо того, чтобы упасть, тот стал двухэтажным, как в бреду, потому что прямо на него и через него на Ёжикова, визжа, уже летел другой, и казалось, что это визжит и исходит болью раздираемый бешеной атакою воздух. Плача от отчаяния, Ёжиков давил и давил на спуск, он знал, что нападающие не рухнут никогда, но они все-таки рухнули, сразу оба, следом возникший из ниоткуда третий, а потом включившийся на автомате БПВ застонал женским голосом «Васенька, Васенька, как всегда, раком?» Автомат был чужой, Ёжиков был не Васенька, а Валентин, видит Бог, Васенька Ёжиков - это было бы уже слишком, и самому Васеньке тоже было уже не как всегда, а навеки похер, страх молил Ёжикова стрелять, и БПВ кричал: «О, да! Да! Да!» Выдав последнюю очередь, без конца, без цели, по Чужим, по своим, которым все равно уже не мог сделать хуже, Ёжиков перекатился и свалился в люк в полу, непонятно, что за люк, трудно сказать, намеренно свалился или нет, скорее нет, спасибо люку, тот нашел его сам. Прошло с десяток секунд, они решали всё и решили так, что непосредственно за Ёжиковым не сунулся никто. Внутри было темно, но недостаточно темно, чтобы не видеть, что пространства здесь всего три на три, металлический шкаф, какая-то толстая вертикальная труба, за которой, надеялся Ёжиков, был другой выход. Ёжиков заглянул за неё раз, потом другой, это не помогло, выхода не было.

- Вот в этой дырке мне и конец, - сказал Ёжиков убежденно.

- О да, засунь свой конец в мою дырку, - со всхлипом задышал БПВ, автоматически реагируя на два ключевых слова.

- Заткнись!

- Да, да, заткни меня до самого дна..

- Закрой рот! - психанул Ёжиков, пытаясь сорвать БПВ с автомата.

- Нет, не закрой, не закрой, открой, - горячо, лихорадочно не поддавался тот. - О, смотри, я открыла рот, давай, вот, прямо на язычок, эээыыы…

Ёжиков швырнул автомат на пол, навалился сверху, тут же в ужасе перевернулся с оружием в руках, чтобы не быть спиной к люку, и со стороны казалось, что он борется с реальным противником. Из сумасшедшего хаоса звуков наверху внезапно всплыла и перекрыла всё низкая басовая нота, взревели стартовые двигатели десантного челнока, тут же перешли на визг и захлебнулись в скрежете металла, рвущего металл. По-слоновьи фыркнуло где-то пламя, красноватый отблеск на секунду осветил люк и стену над Ёжиковым, а потом мгновенно вернулась тьма, словно огонь устрашился гореть. Несколько долгих секунд была тишина, прерываемая лишь какими-то далекими, невесомыми, полуреальными позвякиваниями, как будто где-то нехотя падали стальные снежинки. Потом выстрелили из пистолета, еще раз, потом вырвался и повис безумный женский вопль, за ним третий выстрел, а затем кто-то схватил этот вопль в кулак и стремительно поволок куда-то далеко-далеко, вниз, навсегда, навек, без возврата.

Ёжиков сел на колени, спиною к стене, автомат положил на бёдра. Счетчик боеприпасов показывал семь.

- Кто-то из пилотов, - сказал Ёжиков.

БПВ неуверенно перемигнулся голубым, не уловив ключевых слов.

- Наверное, та, - неопределенно продолжил Ёжиков. – Или та. Другая.

Голубые огоньки заметались непонимающей мукой.

- Хочешь пощупать мои сиськи? – наконец предложила автомат.

Ёжиков подумал и ответил:

- Я смотрю, ты точь-в-точь как моя жена.

- О, жена не узнает, - вдохновилась автомат.

- Еще бы, - сказал Ёжиков.- Тут уже никто не узнает.

- Да, да, никто, это будет наша тайна, маленький секрет, я доверюсь только тебе…

- Секрет! – несколько непоследовательно раздражился Ёжиков. – Всё как всегда. Как их. Как всех. Захватывают, волокут к яйцам…

- О да, - выдохнула автомат, не веря своему счастью.

-… там промежуточная форма Чужого цепляется на лицо…

- На лицо! Да! Да! Вот сюда! Нет! В рот, в самый рот, поглубже, до конца…

Ёжиков закрыл уши ладонями.

Ёжиков отнял ладони от ушей.

- …блондинка, а внизу рыженькая, как белочка, - договорила автомат и выжидающе умолкла. Как ни странно, вверху тоже было сравнительно тихо, время от времени что-то легко стучало или позвякивало, кто-то пробежал не слишком близко к люку в жутком нечеловечьем ритме, но в целом все было гораздо спокойнее, чем Ёжиков ожидал.

- Уходят, что ли? Или атакуют другой участок, - подумал он вслух. – Лучше б ушли. Хотя другой тоже неплохо.

- Ты совсем меня не слушаешь, - сказала автомат с упреком.

- Ты совсем не говоришь со мною, - добавила она минут десять спустя.

Ёжиков последовательно посмотрел на автомат, на люк и в никуда, которое, судя по всему, внезапно заинтересовало его больше остального.

- Когда-то давно, еще в детстве… - начал он ещё минут через пять.

- Детство – это неинтересно, - сказала автомат.

- …я видел кошмарный случай. В Кейптауне, в зоопарке посетитель влез в клетку к леопарду. Нарезался, поспорил с дружбанами, что зверь не выдержит, дрогнет перед силой человеческого взгляда.

- Если подумать, - сказал Ёжиков, - это был первый в моей жизни человек, пытавшийся доказать превосходство своей расы.

- И, если подумать, - добавил он, - все остальные были не умнее первого.

- Так ты уже не хочешь быть сверху, ослик? – спросила автомат.- Мило.

- Почему же, - сказал Ёжиков. – Очень хочу. Если именно это поможет выжить. И очень хочу быть снизу, если поможет выжить это. Просто хочу жить. Банально.

- Хочешь жить, а тут банан анальный? – спросила автомат и рассмеялась.

Ёжикову не понравились слова, а еще больше смех, в задумчивом раздражении он запустил палец в выемку на цевье, словно прихватил за горло, секунду так подержал, и автомат внезапно выстрелил. Очередь ушла в стену, звук гулко отозвался в замкнутой коробке, и Ёжикову на несколько кратких мгновений заложило уши. А потом сквозь звон он, ошалелый, непонимающий, услышал наверху стремительно приближающееся движение, призывный визг Чужого, далёкий отклик, и, кажется, совсем далекий второй. Автомат по-прежнему лежал у него на бедрах, и на счетчике патронов красным горела цифра 1.

- Давай, кончай уже, - сказала автомат и добавила, - Вася.