Я решил написать рассказ... Опции

[Гость_Геннадий Лагутин_*]

Сегодня я решил сочинить рассказ. О чем? Сам не знаю. Вот лежат штук пять-шесть начатых рассказов, которые почему-то продолжать нет желания. Вот и подумал, что новый напишу. Сидел, пялился на девственно чистый лист на дисплее, но так и не написал.
Интересно, а куда же он делся?
Наверное, туда же, куда деваются все ненаписанные рассказы, повести, поэмы, драмы и прочее подобное.
И втемяшилась в голову мысль, что есть, возможно, некий далекий мир, где ненаписанные произведения тщательно систематизируются и укладываются на бесконечных полках на хранение. На вечное хранение.
А у входа в этот мир, стоит старый такой, обшарпанный стол. И сидят за ним рядом два архивариуса бок о бок, трудясь без устали. Один Ангел, другой Черт.
Работы у них выше крыши. Как правило, придумываются такие сочинения ночью, потому как днем, путь до бумаги короче. Ну, не до бумаги, так до компьютера. Все одно короче. На земле всегда где-нибудь ночь, не говоря уже о тысячах других обитаемых миров, которые тоже входят в зону обслуживания.
Каждую поступившую рукопись нужно просмотреть, хотя бы по диагонали, внести в инвентарную ведомость, расписаться за нее в приходном журнале, а к тому же еще и каталогизировать по тремстам двадцати параметрам. Оё-ёй!
А потом тащиться с ней под мышкой в самый дальний угол этого мира, пёс его знает сколько километров , втаскивать на самый верхний ярус битком набитых стеллажей. Только возвратился на свое рабочее место, а перед тобой еще целый ворох рукописей, одна другой больше.
Давай, брат, шевелись, не ленись!
Как всегда бывает, если дел невпроворот и начальство далеко, между работниками устанавливаются добрые, товарищеские отношения.
Так и у этих двух трудяг. Естественно, что Черт не может свой характер порой не показать. Пишут они перьями, потому как компьютеры и принтеры в этом мире почему-то отказываются работать. С чего бы это, а?
Да, так вот, значит, взял Черт себе в привычку, когда Ангел совсем уж зашьется, не видит ничего вокруг, ухватить его за край крыла и вырвать разом пук маховых перьев. И как ни в чем не бывало сказать вежливенько: - Дай-ка я у тебя, дружок, одно пёрышко выдерну! Что-то моё совсем исписалось!
Ну, что же, Ангел стерпит раз, стерпит два, а потом возьмет чернильницу, повертит в руках задумчиво и скажет: - Что-то, дружок, чернильница моя совсем прохудилась. Новую надобно!
Хвать черта за рог и обломит! Неплохая чернильница получится! Но долго ссориться им некогда – работа не ждет.
Дело же у каждого свое. Один учитывает ненаписанное во имя добра, другой – во имя зла. У Ангела косяком идут автобиографические романы и поваренные книги, у Черта – рапорты и докладные записки по начальству, хвалебные оды и всевозможных видов анонимки. Каждый, конечно, норовит другому подсунуть свою работенку. Это, мол, твоя епархия!
Особенно непримиримо они бранятся, когда поступают порой неподписанные оговоры из следственных органов, ну, «липа», одним словом!
-Я и прикоснуться не могу к этой мерзости! – кричит в негодовании Ангел.
-А подотри ты ею! – кричит в ответ Черт. – Ведь не подписал же он ее(какого-то бедолагу в виду имея), - не подписал! Значит, твое хозяйство!
Ну, тут, конечно, оба идут на принцип, и бывает, все углы их комнатенки завалены этакими погаными бумажками, а они будто этого и не замечают. Вот не знаю только, куда они в итоге деваются, но только, думаю, что в книги свои они вряд ли их заносят.
Но отвлекся я. И вот однажды в мрачный такой момент попадает к ним на стол мой рассказ. Тот самый, ненаписанный. О чём, не скажу!
И начинают они собачиться – кому его в свои формуляры заносить.
-Твоя публика, - стучит кулаком по столу Ангел, - пьяницы и бездельники, а повествователь к тому же еще, видать, и выпендрежник!
-Э-э, постой, дорогуша, так нельзя судить! Он же все-таки предостерегает!
-Предостерегает?! Тоже мне, аналитик хренов! Да всякий пакостник только так и может залипуху свою вести: я, мол, предостерегаю от соблазна! А соблазн-то вот он, на бумаге, во всей своей прельстительности!
-Заткнись, умник! Ты меня тут вконец распропагандируешь! Вон у меня уже из под шерсти пух полез, под лопатками зачесалось – крылышки прорезываются! Тебе лишь бы не работать! Я, вон, километры в день исписываю, так что лапы обламываются, а ты всё лодырничаешь, да ектеньи распеваешь!
-Э нет, постой! Может это и не рассказ вовсе!
-Как это не рассказ?
-А так вот – не рассказ, и всё!
А кто ты такой, чтобы определять – рассказ это или не рассказ? Тоже мне Достоевский нашелся!
-Кто?!!
-Достоевский!
-Нет, ты повтори еще раз – кто?
-Досто…
-Ах, Досто…? Сам ты!
И хрясь ему в морду.
Признаюсь, я сам сбился кому принадлежат последние слова и кто кому хрясь! Впрочем, это не так важно!
Вам следовало бы знать, что это только в периоды распада, разлада и декаданса ангелов изображают либо такими длинноглазыми, тонкорукими голубоватыми отроками, либо эдакими кудлатенькими пухлявчиками с пушистенькими, как у гусят, крылышками.
На более достоверных изображениях нам предстают парни бравые, мускулистые (иначе на черта бы они были нужны?), и нимбы свои носят набекрень, точь–в-точь, как десантники свои голубые береты.
Вот и тут, когда оба персонажа взялись тузить друг друга под микитки, архивариус А. скорехонько поймал архивариуса Ч. на болевой прием и сдавил его так, что тот завизжал, словно поросёнок.
А тут как раз неподалеку пролетал один из его же шайки. И, разумеется, не замедлил ввязаться в потасовку – вошел в крутое пике и вцепился Ангелу во златые его власы.
-Ах, так! – возопил тот, выпуская из рук своего супротивника. – Двое на одного? Ну, держись, гады!
И, сунув два пальца в рот, он засвистал так, что задрожало пол-Вселенной. И до самых дальних уголочков мироздания донесся яростный его глас: - Робя, сюда! Наших бьют!
Но тут я понял, что мне просто необходимо рассказ свой записать, а то, того и гляди, дело у них дойдет аж до Армагеддона.
Вот сажусь и приступаю….Пялюсь на дисплей….