"Без названия", От нечего делать решил дать волю своей графомании) Опции

[Иосиф]

Во тьме туманов была одна беспросветность.
- Август, а прям какая-то осень.
Я кивнул и бросил взгляд в небо. По светлеющей бронзе востока неслись черные обрывки ночи. Грозовой, дождливой ночи.
- Уже четыре.- Полина сидела на табуретке и играла цепочкой. В ее руках она вспыхивала серебром луны и звучала осенним ручьем, грустно умирающим под корнями какой-нибудь березы.
Я повернулся и прошел в зал.
- Уверена?
- Да.
Я прокатил по полу багажную сумку и привычно осмотрел комнату.
- Мой Бегемот, извини, что оставляю тебя одного. Соседи о тебе позаботятся.
Кот, прищурившись, смотрел на все сквозь щелки век и сонно посапывал. Тряпки, разбросанные по полу, были для него всем, что ему требовалось. Быть бы мне таким же зверем, не тлея в страсти желания чего-то большего. Смотреть бы на все в этой жизни через две щелки кошачьих глаз, да не заботиться ни о чем, кроме себя. Но я страстный, и страсть моя не во мне.
Я вздрогнул от рук Полины, легших ко мне на плечи, и улыбнулся. Определенно, я схожу с ума.
- Мы же совсем сонные. Мы же ничего не соображаем.
- Как и всегда.- Полина прижалась ко мне и вздохнула. Восток светлел, время шло с размеренными часами, а мы все стояли посреди комнаты, ловя на себе убывающий свет месяца.
- Уже пять.
Так. Я собрал остатки своей ясности и принялся ходить по комнате, перечисляя необходимые вещи.
- Багаж, очки, документы, карточка… Ты все собрала?
- Да, думаю.
Перила резали руки холодом. Перила извивались по направлению к выходу. Сверху, свесив засаленную голову, коптила подъездная лампочка.
Мы в темном тесном тамбуре, я ловлю пальцем подсвеченную кнопку, пара ударов сердца, дверь открыта.
- Сорок две!- Полина выкрикивает номер ступеньки, и дрожащий рассвет вместе с колкой пощечиной утреннего морозца врывается в тенеты подъезда.

Я стоял у подножия дома и смотрел вверх.
Мы умудрились застать этот город врасплох. Его взмыленные туманом пятиэтажки простирались вокруг, дыхание скорой осени ложилось призрачной тенью на взъерошенные челки тут и там.
Клён, каштан, липа отдавали жухловатостью - желтизной погребального савана, и только одинокая ель грозно торчала в небо, бесплодно, недвижимо.
И пахло сапропелем. И туман стелился по-над Киселевской.
- Они умирают.
- Красота.
Я сжимал тонкие длинные пальцы Полины. Она, в белых босоножках и платье, ходульно ступала по поребрику, и я не позволял ей упасть.
Загорались окна, все больше утрело. Балконы оживали табачным дымом, балконы сдабривались разномастным кашлем. Глядели вниз красными угольками-точками.
И я. Я иду по тротуару. На правом плече Dexi, слева – она. Мое пальто чернеет волком рядом с ее стрекозьей вискозой, она начинает говорить. Иду рядом с моей прелестью как зомби.
Вдалеке индевеет остановка. Бледный, как скелет, мимо проходит редкий прохожий, стрекочет нестерпимо желтая, запотевшая маршрутка. А она говорит, говорит.
- И что мы?
- Рубикон перейден, моя хорошая,- шепчу я, в то время как она игриво соскакивает с поребрика на тротуар, отпускает мою руку и бежит вприпрыжку.

Отвратительный скрип тормозов заставил нас вздрогнуть. Видавший виды Левассор въехал на тротуар, и из водительского окна показался волосатый загорелый локоть.
- Несоблюдение комендантского часа?
- Не надо ля – ля. Сами с усами,- кидаю я шоферу, и, распахнув оранжевую дверцу, проваливаюсь в орхидейно – табачную темноту салона.
- На вокзал?
- К шпилю.
Сиреневая пятирублевая бумажка исчезла в желтых руках бомбилы со звуком раздавленного таракана. Он врубил радио «СевЛаос», и мы покатились.
- Спасибо, братец.
- Благодарствуй.
С севера нависает темная скала Видзи, ее сахарно-снежный пик теряется в миазмах спящего города, восток пылает Армагеддоном.
Левассор пружинит на выбоинах, водила то и дело поглядывает в зеркало заднего вида.
Убаюканный мотором, я смотрю на Полину. Ее статная белая шея лучится золотом восхода. Естественно - эротично она оправляет платье на молочных коленях, а я говорю вдруг.
- Дай мне твою руку?
- Отчего?- глядит она блеском омута исподлобья, а я теряюсь.
Беру ее почти детское, продрогшее в тумане запястье и припадаю губами к тончайшим венам, мучаясь ее сводящим с ума теплом, подростковой нежностью. Она молчит, лишь сухие полные губы судорожно вздрагивают.

- Князь совсем озверел,- внезапно буркнул водитель, и я посмотрел в окошко. Рык колодок. Мы встали.
Через дорогу переваливал шлагбаум. На обочине стоял милицейский Руссо-Балт.
Высокий, толстый, со свистком в зубах и огненно-рыжими кудрями, к машине приближался милиционер.
Водитель резко, зло выкрутил ручку стеклоподъемника и харкнул. Высморкался. Утер руки клетчатым платком из бардачка. Затем полез в неприлично глубокие карманы плаща и вынул оттуда карту - мультискрин. Взял пенсне с цепочкой. Надел.
- Фельдфебель Смирнов! Ваше удостоверение!
В распахнутом окне возникла розово – оплывшая рука, крысьей мордочкой ткнулась в карту, сомкнулась на пластике и сунула его под водянистые бусинки глаз.
- Честь имею, теперь вы.
Масляные бусинки свелись в мою переносицу и оказались над задней дверью.

Я почувствовал себя неуютно, вертя неподатливую ручку стеклоподъемника. И фельдфебель нависает, расцветая пурпурной харей на фоне антрацитно - замызганной шинели, и водитель вот-вот взбрыкнет, как молодая кобыла на первой случке.
- Разрешение?
- …- я запускаю руку на пояс, к барсетке. В обширную, словно поле Русское, ладонь ложится синяя, насекомо - блестящая бумажка, глаза милиционера перемигивают, он пыхтит, потея.
- Что?
- Полтинник.
Мент ебаный. Как скажешь. Ложится вторая бумажка.
- Счастливого пути!- улыбается обрюзгший рот, в его шинели исчезают две бумажки, и полосатая балка поднимается в хмурное небо.
Левассор шелестит шинами по лужам. Проплывает в окнах посеревшее от сырости училище Кадырова, проносятся чугунные стойки парка им. В. Путина. Лужи вздымаются, искрятся под фарами автомобиля.
Полина сопит на моем плече, ее тонкая, эльфийски – правильная форма лица томно улыбчива, губы приоткрыты, дыхание маняще.
Я склоняюсь над ней. Касаюсь губами ее губ. Она не просыпается.

Шпиль висел над городом, нанизывая темное полотнище западного неба. Плавник городского вокзала взрывал горизонт, и его мачта мерно покачивалась, и качались на ней одутловатые сигары, серебром отливающие на восходе, пропадающем в грозовом море.
Сетью, паутинным полотном внизу расползалась железная дорога, по ней уже толкались составы, и с горы тек угольный дым, всюду оседала сажа.
Салон дернулся на раме, мы встали.
- Кровопийцы!
Левассор стоял у шлагбаума, отрезавшего нас от распаленной громады паровоза. Грузовые вагоны, один за другим, ритмично врезались друг в друга, и штабеля тезаура грузно ворочались под гнетом брезента.
- Московитские с-суки, продались китайцам,- бросил водитель. Шлагбаум поднялся, и мы тронулись дальше.

- Мы где?
Полина оправила сбившийся к тазу подол. Авто встало под циклопическим сводом Центрального Вокзала, вокруг - вечная полутьма.
- На Вокзале. Идем скорее.
Я ставлю ногу на припорошенную бетонной крошкой плитку пола, вытаскиваю сумку. На плече Полины – скромный клатч, на запястье –отцовский умница.