Переправа, фэнтези Опции

[Betty]

Переправа

Папаша Чуб был не таким уж и плохим полусотником. Своих он всегда жалел, как мог. Правда, лупить лупил, почем зря, но всегда объяснял за что:
– Дубина ты стоеросовая, будешь так пику держать, сразу стопчут. А меня послушаешь, авось до заката продержишься. Тебя-то – ладно, строй разорвут, все поляжем. А устоим, глядишь, откатятся, до следующего рассвета дотянем. Кавалерия по ночи не воюет, ноги конские бережет.
– Так сам же говоришь – нет у веллов кавалерии, – ехидно хмыкнул Горд и натянул шапку пониже на уши, – мол, держат красноперых наши доблестные войска под Олушей.
Чуб снял войлочный подшлемник, вытер вспотевшую лысину: волосы под подшлемником за долгие годы службы повывелись, только надо лбом продолжали буйно расти, а полусотник их холил – отрастил седой длинный чуб. Если надеть шлем, то командир был парень хоть куда, бабам нравилось. Полусотник нацепил головной убор, приосанился и стал с напором говорить заученное:
– Наша армия сдерживает напор веллов на западе, связывает их по рукам и ногам. А наша задача…
Баташ не особо вслушивался, успел выучить наизусть за четыре дня стояния на речке Сулле. Он смотрел в долину, где облизывая низкое небо раздвоенными языками, реяли красно-белые веллские стяги. И с каждым днем их становилось все больше. Только алых с золотом флагов Пятой конной пока не видно, может правда, не могут выйти из окружения? Одно остается – надеяться, что наводящие ужас красноперые не появятся здесь. Тогда еще есть шанс устоять.
– Они сами нас бояться, в атаку не идут! – патетически выкинув руку в сторону веллов, заявил Чуб. – Вот увидите, ребята, так постоим-постоим и разойдемся. Не попрут, гаденыши, против нашей силы!
Да, в долину согнали тьму-тьмущую народа, но большей частью ополчение, которое не знает с какой стороны пику взять. А тяжелая королевская пехота, ее не так уж и много, подперла этот сброд сзади, чтобы бежать не надумал.
– Нам отступать некуда! – рявкнул Чуб, и гораздо тише добавил, кивнув на осинки на краю долины, – так что даже не думайте.
Все молча посмотрели туда же: на ветках на сильном ветру покачивались тела. Отсюда не видно, но Баташ знал – на шее у каждого из висельников деревянная дощечка с надписью: «Предатель».
«Эх, не забрал бы вербовщик лук! Я б отсюда добил бы в глаз веллской сволочи. А пика это – не мое», – думал Баташ, ощущая острое чувство сиротства от невозможности натянуть тетиву, щекотнуть щеку опереньем стрелы, слиться с наконечником в единое целое.
– Разойтись, – велел Чуб, – дурного в голову не берите, кашу поедите и спать, ясно?
Было так ясно, что по своим местам расходились в полном молчании.
За четыре дня как-то само собой получилось, что полусотня разбилась на мелкие группки. Каждый ел кашу у своего костра.
Баташ и Горька, с одной деревни, держались друг друга намертво. Но на тяжелом марше к Сулле вдвоем не выдержать. И тот, кто погладит по шерсти уже свой, кто протянет полупустую флягу или хотя бы толкнет локтем в бок: «Держись!» – друг.
Так что у костра они сидели впятером. Лех был громадный и косматый, как медведь, к тому же, кажется, совсем немой. По крайней мере, Баташ не слышал от него ни единого слова, он только, молча, с песьей преданностью смотрел на Горда. Вертлявый Ржав же говорил без умолку, но стоило Горду поднять бровь, как безудержный поток слов стихал. Про самого Горда Баташ так током и не узнал, понятно, мужик веский, говорит мало, но по делу.
Горду же не имело смысла особенно о себе распространяться. Носил он кличку Безухий Лис. Безухий по той причине, что уши ему отрезал палач за грабеж, а Лис, по тому, что там, где остальные лишались головы, хитрый Горд потерял только уши. Предвоенное лето сильно потрепало его ватагу. Осенью он, имея на уме с удобством перезимовать, хлебая казенную армейскую похлебку, привел остатки своих людей к вербовщику. Горд не верил, что война все же начнется: так, побряцают оружием, постращают согнанным к границам ополчением. Однако, вышло по-другому, и вместо того, чтобы отъесться на королевском довольствии, пришлось воевать. Но армейская дисциплина и необходимость проливать кровь за непонятные идеалы была Лису не по нутру. И сейчас, глядя в костер, он размышлял, как бы убраться с Суллы подальше и вернуться к привычному занятию – разбою.
– А ведь стреляный воробей Чуб правду говорит, только надо ее еще за словами разглядеть. Бежать некуда, – Горд после долгого молчания чуть охрип, – сейчас некуда. Вляпаемся – постреляют или повесят. С такой меткой, – он брезгливо тряхнул запястьем, – до первого разъезда. Я поутру немного «заблудился» с ведром, хотел поглядеть что к чему, так чуть на осину не угодил. Сзади нас пасут не хуже, чем на рудниках, там не только королевская пехота, там еще и заградительные отряды в лесочке. Думал, ночью через Суллу, но по тому берегу сейчас идут войска, не проскочим. А вот завтра… бежать надо в саму неожиданную сторону.
– Это что, к веллам? – неодобрительно глянул на него Баташ.
– Не то чтобы к ним, но навстречу, – ухмыльнулся Лис, – как попрут они завтра…
– Папаша Чуб сказал – не будет завтра наступления.
– Говорю ж, слушай между слов, держи нос по ветру. По чарке нам налили, ощурков в кашу не пожалели, двойной кошт выдали, про доблестную армию, сдерживающую красноперых, рассказали? Завтра, значит, и начнется. И тогда бежать надо вон туда, навстречу атаке, чуть наискосок, да в лопухи на берегу нырять, а как сцепятся, не до нас станет, на тот берег переплывем и в леса. Решайте, хлопцы. Али помирать за короля под копытами надумали уже? Ну, вольному воля…
Горька согнулся, уткнувшись носом в колени, и, кажется, даже всхлипнул. Каши он почти не ел – отставил, второй день маялся животом то ли от поганой еды, то ли от страха.
Горька поднялся и, пошатываясь, пошел прочь от костра, Баташ побоялся отпустить его одного, не ровен час глупость какую намыслил.
Когда парни отошли Ржав наклонился к Горду и спросил:
– Слушай, Лис, и зачем нам эта обуза?
– Э… дурак ты, Ржав. Было нас старухина дюжина – сила. А осталось трое. Ну, на одинокого путника еще хватит. Да только на военных дорожках одинокие да безоружные перевелись. Тут как бы самим в братские объятья не попасться. А мальчишки крепкие, да если уговорим, пути им назад не будет – предатели, беглецы. Кровью повяжем – не уйдут уж.
– А если артачиться станут.
– И тогда на что сгодятся, – подмигнул Горд, – не они сами, так сапоги на них крепкие, куртки хоть и ношеные, да целые. В котомках мелочевку какую родители-то положили. У того, что повыше – нож хороший, рукоять дорогая, клинок старой работы. Сгодятся, Ржав, как не верти.
– Ну, ты, Горд – голова! – с уважением протянул Ржав.

***
Подняли и построили ополчение на рассвете. Их полусотня стояла на самом краю правого фланга, почти у берега, буйные лопухи на пологом склоне поблескивали росой в лучах солнца совсем близко. Над противоположной, веллской стороной долины, по непонятной прихоти природы, встал густой туман.
– Нам бы такой туман, и поминай как звали, – шепнул Ржав, стоящий справа от Баташа.
Солнце поднималось, туман истаивал полосами, в образовавшихся просветах стало хорошо видно веллское войско – тщательно построенное, ощетинившееся сталью.
– Правду сказал Горд, – тоскливо вздохнул Горька.
– Держите строй, сынки, мы – сила, пока строй не прорвут. С той стороны такие же лапотники, как и вы. А Ронха с нами! – гаркнул Чуб.
– … с нами! – покатилось по шеренгам, поддержанное другими полусотниками.
И тут туман окончательно рассеялся над построением веллов, истошно завыла труба, загремели барабаны, центр противников стал слаженно раскрываться, как двухстворчатые ворота. В образовавшийся проем хлынули конники: ало-золотые знамена, красные султаны на шлемах, ослепительный блеск начищенных конских налобников и кирас – краса и гордость веллов, непобедимая Пятая.
– Красноперые! – жутковатый вой прокатился над ополчением. Вроде и шага назад не сделали, но Баташ ощутил как провис и подался весь их строй.
– Стоять, сукины дети! – густая брань повисла над головой, полусотники пытались навести порядок.
– Первая шеренга пики упереть в землю под наклоном! – надрывался Чуб. – Вторая шеренга – в положение к бою! Третья шеренга…
Но что должна делать третья шеренга, Баташ не услышал: от страха заложило уши, когда на противоположной стороне построенные атакующим клином всадники опустили пики длинной в десять локтей, и вся эта закованная в тяжелую броню единая масса неторопливо стронулась с места, постепенно набирая разбег для удара. Медленно-медленно, словно в страшном сне, когда и побежал бы, да ноги отказали. Земля глухо загудела.
– Держаться! Упритесь, сынки!
Только как тут держаться, если красноперые тем и славятся, что таранным копейным ударом проламывают, как яичную скорлупу, боевые порядки врага. Говорят, редко, когда с первого раза не прорвутся, но тогда откатываются и заходят на второй, третий круг. Пока не раскатают в кровавую кашу.
– Мамка моя! – всхлипнул Горька, побелевшими пальцами вцепившись в древко.
– Подставили нас, братва! – взвизгнул Ржав. – Бежим!
– Молчать! Голову паникерам снесу раньше, чем веллы! – Чуб потянулся к рукояти меча и с шипящим звуком вытащил клинок, но немой Лех оказался быстрей – лезвие кривого ножа блеснуло и вошло Чубу в стык пластин брони. Полусотник удивленно глянул на торчащую из бока рукоять и ударил Леха по шее. Тут все окончательно смешалось. Призрачное подобие порядка превратилось в хаос.
Баташ уж было собрался бежать назад, но чуть выше по склону, сомкнув щиты с лязгающим звуком, сделала шаг вперед фаланга королевской пехоты:
– Стоять, мрази! За короля! – и еще шаг.
Баташ развернулся, потянул окаменевшего Горьку за рукав и толкнул его назад, против общей паники:
– В лопухи, как Горд говорил! – но Горька не понимал. Баташ ухватил его за воротник и дернул что есть силы. Оба они вывались из свалки.
Если б Баташ не тащил волоком за собой Горьку, то, наверно, успел бы проскочить дальше по берегу, а так лишь чудом нырнули в лопухи совсем близко от того места, где стальной таран кавалерии врезался в мечущееся в панике ополчение. Поднимающий волосы дыбом, чавкающий звук, хруст, визг лошадей, предсмертные стоны – Баташ пытался заткнуть уши руками, прижимаясь к земле. Ему казалось, что он уже умер, а Старухины дети воют, пляшут и тянут его грешную душу в Прорву.
А потом стало немного тише. Баташ приподнял голову и сквозь стебли лопухов увидел Горькино лицо – белые губы, зрачки расширены на всю радужку. Друг пробовал подняться, но Баташ зашипел:
– Лежи! – поймал Горьку за лодыжку и дернул. – Сначала я посмотрю, – и пополз ближе к краю зарослей лопухов.
Сражение откатилось ближе к центру долины. В густой пыли, взвившейся над полем, трудно было что-то разобрать. Но от двадцати пяти сотен ополчения, стоявших на правом фланге ничего не осталось, кроме… Баташ сглотнул, отвел глаза, и тут заметил всадника, двигающегося вдоль кромки береговых зарослей. Он был один, сломанный красный султан свисал со шлема на плечо. Лошадь сильно хромала.
Баташ затаил дыхание, красноперый приближался.
– Лежи, лежи, Горька… – беззвучно шептал Баташ, тень всадника ползла по траве перед ним. Баташ надеялся, что в густых лопухах да сквозь прорези шлема их тяжело разглядеть. Всадник не торопил хромую лошадь – глухо стучали копыта, шуршала трава. Горька не выдержал, рванулся, побежал к реке… Скрипнула тетива, свистнуло, Горька споткнулся, раскинул руки и упал лицом в воду. Баташ вскинул голову – прямо над ним возвышалась каурая лошадь, всадник осматривал берег. Рука его в митенке нащупывала в колчане следующую стрелу. И тогда Баташ выдернул из сапога охотничий нож и, выпрямляясь, вогнал клинок по самую рукоять в брюхо лошади. Резко дернул, уходя в сторону. Конь закричал, почти по-человечески, стал оседать на круп и одновременно заваливаться набок. Всадник пытался выдернуть ногу из стремени, но не успел и оказался прижатым к земле. Он выл, цепляясь за траву, в надежде вытащить раздавленную ногу из-под бьющейся в судорогах лошади. Рукав кольчуги крепился к наплечнику кожаными ремешками, в стыке видна была рубаха. Баташ перехватил нож и, зайдя сбоку, ударил в этот белый просвет, подмышку. Вытер нож о штанину, поднял упавший в траву лук. Конь уже не бился, ноги его вяло подергивались. Баташ наклонился, срезал крепление полупустого колчана – осталось лишь четыре стрелы – и, пригибаясь, как можно ниже, побежал к Горьке.
Друг лежал у самого берега, Баташ осторожно перевернул его на бок, опасаясь зацепить стрелу в спине. Но это было напрасно. Широко распахнутые глаза Горьки смотрели на него удивленно и обижено. Баташ провел рукой по его лицу, закрывая глаза, дернул стрелу и отправил ее в колчан.