Собачья свадьба, (несостоявшееся конкурсное) Опции

[Денис Овчаров]

Не помогает, все равно хочется откусить от самозванца кусочек. Ам!

Ну, пойдите купите хотя бы торт. Лучше всего шоколадный )))

[Герда]

Вот. http://fantasts.ru/forum/index.php?showtopic=4178

Граф,я тут напишу,там у вас хоршие отзывы. Этот рассказ мне понравился БОЛЬШЕ чем те,что я читала у вас. Но ( без обид и я не критик) ощущение,что вы знаете как писать, владеете приемами, но пишете без души. Или как угодно обзовите эту составляющую. Как преподаватель экономики в лучшем Вузе,но он не Чубайс. Понятно я объяснила свои впечатления?

[Ра солнценосный]

Ну, пойдите купите хотя бы торт. Лучше всего шоколадный )))

А пьянящий вкус крови? А страх жертвы, питающий силу!

[silverrat]

Граф,я тут напишу,там у вас хоршие отзывы. Этот рассказ мне понравился БОЛЬШЕ чем те,что я читала у вас. Но ( без обид и я не критик) ощущение,что вы знаете как писать, владеете приемами, но пишете без души. Или как угодно обзовите эту составляющую. Как преподаватель экономики в лучшем Вузе,но он не Чубайс. Понятно я объяснила свои впечатления?

Герда, возникает закономерный вопрос: а вы считаете красивости Ра идущими от души?

[Денис Овчаров]

А пьянящий вкус крови? А страх жертвы, питающий силу!

Я бы, конечно, предложил вам (если уж такой привиреда) сырого мяса, но ... Быть может, хотя бы, бифштекс с кровью? )))

[Герда]

Герда, возникает закономерный вопрос: а вы считаете красивости Ра идущими от души?

сильверрат, а как же? Если посыл к читателю бьет в сердце, значит от души. Не верю,что такое возможно без оного)) Слишком тонкая материя.

[silverrat]

сильверрат, а как же? Если посыл к читателю бьет в сердце, значит от души. Не верю,что такое возможно без оного)) Слишком тонкая материя.

Герда, но у вас в чистом виде вкусовщина. Вам нравится стиль Ра, вы считаете, что он бьет вам в душу. Мне лично не нравится и оставляет равнодушной. Для меня эталоном остается Чехов. Он издевался над молодыми писателями, которые вместо того, чтобы написать просто, лаконично и по делу, вьют из сравнений вычурные кружева. Как и Хемингуэй, который выискивал в своем тексте сравнения и безжалостно выпалывал. Для меня лишние сравнения становятся препятствием для создания в голове картинки. Они меня просто раздражают. Хотя я знаю, многим это нравится. Они думают, что умение сочинить вычурное сравнение - это признак таланта. Признак таланта - это умение рассказать историю интересно, образно, чтобы она сразу воплотилась в яркие, живые картинки.

[Денис Овчаров]

Для меня эталоном остается Чехов

Чехов - он потому и Чехов, что не Тургенев, и не Бунин, и нифига не Толстой. А вдруг Ра - новый этап развития литературы пока еще не понятый, не принятый, гонимый. Но пройдет каких-то полста лет и мир будет восхищаться его стилем, ловить и жадно впитывать, изучать, смаковать каждую его строчку, каждое его предложение. Ой, я кажется нарываюсь ))))

[Герда]

Сильверрат,так Чехов и мне нравится.
Так разные же. А как мы сможем сравнить Ремарка и Шукшина?
Или Есенина и Бодлера? Одно не исключает другое ,если талантливо же?

[Ра солнценосный]

Для меня лишние сравнения становятся препятствием для создания в голове картинки.

Да не картинками воздействует текст, а чувствами. Половина того, что вы полагаете красивостями, относится к эмоциональному. Вы ее душите, Мишка не чувствует. Вы просто заложники логики, сюжет ваш Ваал.

[Граф]

Но пройдет каких-то полста лет и мир будет восхищаться его стилем, ловить и жадно впитывать, изучать, смаковать каждую его строчку

Да было уже, все было.

"Он поет по утрам в клозете. Можете представить себе, какой это жизнерадостный, здоровый человек. Желание петь возникает в нем рефлекторно. Эти песни его, в которых нет ни мелодии, ни слов, а есть только одно «та-ра-ра», выкрикиваемое им на разные лады, можно толковать так:

«Как мне приятно жить… та-ра! та-ра!.. Мой кишечник упруг… ра-та-та-та-ра-ри… Правильно движутся во мне соки… ра-та-та-ду-та-та… Сокращайся, кишка, сокращайся… трам-ба-ба-бум!»

Когда утром он из спальни проходит мимо меня (я притворяюсь спящим) в дверь, ведущую в недра квартиры, в уборную, мое воображение уносится за ним. Я слышу сутолоку в кабинке уборной, где узко его крупному телу. Его спина трется по внутренней стороне захлопнувшейся двери, и локти тыкаются в стенки, он перебирает ногами. В дверь уборной вделано матовое овальное стекло. Он поворачивает выключатель, овал освещается изнутри и становится прекрасным, цвета опала, яйцом. Мысленным взором я вижу это яйцо, висящее в темноте коридора.

В нем весу шесть пудов. Недавно, сходя где-то по лестнице, он заметил, как в такт шагам у него трясутся груди. Поэтому он решил прибавить новую серию гимнастических упражнений.

Это образцовая мужская особь.

Обычно занимается он гимнастикой не у себя в спальне, а в той неопределенного назначения комнате, где помещаюсь я. Здесь просторней, воздушней, больше света, сияния. В открытую дверь балкона льется прохлада. Кроме того, здесь умывальник. Из спальни переносится циновка. Он гол до пояса, в трикотажных кальсонах, застегнутых на одну пуговицу посредине живота. Голубой и розовый мир комнаты ходит кругом в перламутровом объективе пуговицы. Когда он ложится на циновку спиной и начинает поднимать поочередно ноги, пуговица не выдерживает. Открывается пах. Пах его великолепен. Нежная подпалина. Заповедный уголок. Пах производителя. Вот такой же замшевой матовости пах видел я у антилопы-самца. Девушек, секретарш и конторщиц его, должно быть, пронизывают любовные токи от одного его взгляда.

Он моется, как мальчик, дудит, приплясывает, фыркает, испускает вопли. Воду он захватывает пригоршнями и, не донося до подмышек, расшлепывает по циновке. Вода на соломе рассыпается полными, чистыми каплями. Пена, падая в таз, закипает, как блин. Иногда мыло ослепляет его, – он, чертыхаясь, раздирает большими пальцами веки. Полощет горло он с клекотом. Под балконом останавливаются люди и задирают головы.

Розовейшее, тишайшее утро. Весна в разгаре. На всех подоконниках стоят цветочные ящики. Сквозь щели их просачивается киноварь очередного цветения.

(Меня не любят вещи. Мебель норовит подставить мне ножку. Какой-то лакированный угол однажды буквально укусил меня. С одеялом у меня всегда сложные взаимоотношения. Суп, поданный мне, никогда не остывает. Если какая-нибудь дрянь – монета или запонка – падает со стола, то обычно закатывается она под трудно отодвигаемую мебель. Я ползаю по полу и, поднимая голову, вижу, как буфет смеется.)

Синие лямки подтяжек висят по бокам. Он идет в спальню, находит на стуле пенсне, надевает его перед зеркалом и возвращается в мою комнату. Здесь, стоя посредине, он поднимает лямки подтяжек, обе разом, таким движением, точно взваливает на плечи кладь. Со мной не говорит он ни слова. Я притворяюсь спящим. В металлических пластинках подтяжек солнце концентрируется двумя жгучими пучками. (Вещи его любят.)

Ему не надо причесываться и приводить в порядок бороду и усы. Голова у него низко острижена, усы короткие – под самым носом. Он похож на большого мальчика-толстяка.

Он взял флакон; щебетнула стеклянная пробка. Он вылил одеколон на ладонь и провел ладонью по шару головы – от лба к затылку и обратно.

Утром он пьет два стакана холодного молока: достает из буфета кувшинчик, наливает и пьет, не садясь.

Первое впечатление от него ошеломило меня. Я не мог допустить, предположить. Он стоял передо мной в элегантном сером костюме, пахнущий одеколоном. Губы у него были свежие, слегка выпяченные. Он, оказалось, щеголь.

Очень часто ночью я просыпаюсь от его храпа. Осовелый, я не понимаю, в чем дело. Как будто кто-то с угрозой произносит одно и то же: «Кракатоу… Крра… ка… тоууу…»

Прекрасную квартиру предоставили ему. Какая ваза стоит у дверей балкона на лакированной подставке! Тончайшего фарфора ваза, округлая, высокая, просвечивающая нежной кровеносной краснотою. Она напоминает фламинго. Квартира на третьем этаже. Балкон висит в легком пространстве. Широкая загородная улица похожа на шоссе. Напротив внизу – сад: тяжелый, типичный для окраинных мест Москвы, деревастый сад, беспорядочное сборище, выросшее на пустыре между трех стен, как в печи.

Он обжора. Обедает он вне дома. Вчера вечером вернулся он голодный, решил закусить. Ничего не нашлось в буфете. Он спустился вниз (на углу магазин) и притащил целую кучу: двести пятьдесят граммов ветчины, банку шпротов, скумбрию в консервах, большой батон, голландского сыру доброе полулуние, четыре яблока, десяток яиц и мармелад «Персидский горошек». Была заказана яичница и чай (кухня в доме общая, обслуживают две кухарки в очередь).

– Лопайте, Кавалеров, – пригласил он меня и сам навалился. Яичницу он ел со сковороды, откалывая куски белка, как облупливают эмаль. Глаза его налились кровью, он снимал и надевал пенсне, чавкал, сопел, у него двигались уши.

Я развлекаюсь наблюдениями. Обращали ли вы внимание на то, что соль спадает с кончика ножа, не оставляя никаких следов, – нож блещет, как нетронутый; что пенсне переезжает переносицу, как велосипед; что человека окружают маленькие надписи, разбредшийся муравейник маленьких надписей: на вилках, ложках, тарелках, оправе пенсне, пуговицах, карандашах? Никто не замечает их. Они ведут борьбу за существование. Переходят из вида в вид, вплоть до громадных вывесочных букв! Они восстают – класс против класса: буквы табличек с названиями улиц воюют с буквами афиш.

Он наелся до отвала. Потянулся к яблокам с ножом, но только рассек желтую скулу яблока и бросил.

Один нарком в речи отозвался о нем с высокой похвалой:

– Андрей Бабичев – один из замечательных людей государства.

Он, Андрей Петрович Бабичев, занимает пост директора треста пищевой промышленности. Он великий колбасник, кондитер и повар.

А я, Николай Кавалеров, при нем шут".

[Герда]

все же прочли Зависть?

[Граф]

все же прочли Зависть

Уважаемая, я эту вещь прочел в 1982 г. (МГУ, филфак, второй курс). Полагаю, вас в это время еще на свете не было...

[Ра солнценосный]

Косноязычен он несколько, для своей героической биографии...
Простоват. Предсказуем. Мелочен.

[silverrat]

Чехов - он потому и Чехов, что не Тургенев, и не Бунин, и нифига не Толстой. А вдруг Ра - новый этап развития литературы пока еще не понятый, не принятый, гонимый. Но пройдет каких-то полста лет и мир будет восхищаться его стилем, ловить и жадно впитывать, изучать, смаковать каждую его строчку, каждое его предложение. Ой, я кажется нарываюсь ))))

Денис, ничего не ново под луной. Был такой писатель во времена Пушкина - Марлинский (псевдоним А.А.Бестужева). Писал он подобными красивостями, как Ра. И все его носили на руках. Мода такая была на красивости. Потом появился Пушкин с его искренней честной поэзией и прозой и Марлинского забыли. Почитайте о Марлинском в Википедии. И оценку его творчества. Его произведения можно найти в и-нете.

А.А. Марлинский. "Роман и Ольга"

Милая Ольга не знала, не ведала о бывшем. В высоком липовом своем
тереме, в кругу нянек и сенных девушек, сидела она за пяльцами, вышивая
ковер шелковый, и между тем как нежная рука выводила узоры, воображение
рисовало ей блестящие картины будущего. Она краснела от удовольствия при
мысли, что на этот ковер, может быть, ступит она под венец с милым сердцу.
Воспоминание переносило ее к первой встрече с прекрасным юношею, когда он
забыл поклониться, пораженный ее красою, боясь свести глаза с Ольги
пленительной. С младенческою подробностью припоминала она ту прелестную
весну, когда сердце ее распустилось, как роза, под дыханием первой любви;
тот незабвенный семик, когда впервые рука ее трепетала в руке Романа, когда
нехотя убегала она в резвых горелках от милого незнакомца и как будто
случаем с ним встречалась, с ним завивала березку и, когда Волхов умчал
гадальный венок ее, в глазах Романовых хотела прочесть будущую свою участь.
Припоминала места, где видались они, и тайные речи, и поступь, и одежду
сердечного друга. Иногда, опустив иголку, в обмане мечты, ей казалось как
наяву, будто Роман стоит перед нею в светло-синем кафтане своем, с
серебряными застежками, обтянутом около стройного его стана, в зеленых
сафьянных сапожках с золочеными каблуками! Казалось, она видела, как он
кланяется с обычною уветливостью, как отряхает русые кудри свои, как
закладывает шитые с бахромою перчатки за кушак шамаханский, и мимолетный
ветер чудился ей голосом любезного.

[Герда]

нет, сильверрат, тут другие " красивости " совсем. У Ра все непросто, всегда есть вопросы к нему, все с подтекстом.
А тут для барышень)

[silverrat]

Да не картинками воздействует текст, а чувствами. Половина того, что вы полагаете красивостями, относится к эмоциональному. Вы ее душите, Мишка не чувствует. Вы просто заложники логики, сюжет ваш Ваал.

Ра, вы путаете эмоциональность и цветистые метафоры. Метафора - это шуба, заправленная в трусы. Если она слишком видна, ее смысл полностью теряется. На эмоции нужно воздействовать содержанием, а не вычурными сравнениями.

[Ра солнценосный]

Фу-фу, Сильви, вы оттенков не различаете. Я, конечно же, написал бы так:

Ида Филофья, а это была она — печальная тридцатилетняя еврейка, мелькавшая тут и там в аудиториях университета в узкой черной юбке с разрезом, села напротив и спросила своим томным, немного хриплым голосом:
— Что происходит?! Душно?
— Да, не! Все нормалек, — внешне он обмяк, расслабился, хотя внутренняя стальная сущность продолжала хладнокровно фиксировать странную власть этой женщины.
— Вы не стесняйтесь! Паранойя — это здесь модно, — сказала она и как бы невзначай повела плечом, с которого упала бретелька.
— Медленно! — прохрипел привязанный. — Только медленно... Не-спе-ши! — произнес он по слогам.
Однако она уже склонила голову, пышные волосы заслонили быстрые движения, и когда нежная мучительница вновь вскинула прекрасное бледное лицо, из расстегнутого платья ему навстречу рванулись промельки розового, растворенного в молочно-белом...
— Ах! — вскрикнула она; с подбородка текло.

[Герда]

[Денис Овчаров]

Косноязнычный он несколько

Конечно. Вот, дай вам обычную плешь, каких много в метро или на перронах вокзалов. И, вдруг, чуть хмельной, озорной ветерок заиграет на этой плеши Венский вальс Г.Свиридова, и один единственый волосок на этой плеши закружит сам с собой, безнадежно тоскуя о своем одиночестве. Ну а если эту лысину осветит луна, то вообще "труба" ))) Вы, наверное, больше к сюрреализму склонны.
Это я посто злюсь, что недорассказали историю про грибника.