Мы Опции

[Аннелиза]

Не спрашивайте, откуда мне это известно, но сперва был Голос, и лишь потом появился я. Он словно бы создал меня, слепил из множества осколков, фрагментов памяти, лишенных самостоятельной силы. С самого начала я был его покорным рабом.

Голос сказал: «ПРОСНИСЬ» - и я проснулся, и некоторое время ждал в темноте, заменявшей мне мир. Голос сказал: «СМОТРИ», и я открыл глаза и увидел высоко над собой пластиковый потолок и тронутые ржавчиной балки. Голос сказал: «СЛУШАЙ», и я услышал стук своего сердца, смутный гул огромных цехов — надо мной, подо мной, повсюду — и прерывистый, постепенно затухающий лязг, как если бы кто-то железный, спотыкаясь раз за разом, уходил от меня все дальше, в неведомую, манящую глубь.

Наконец я получил приказ чувствовать и ощутил холод ложа, жесткость крахмальной простыни, укрывающей меня до груди, застывшее озерцо слюны в уголке рта, нарастающий зуд в ногах, безвольную тяжесть левой руки и странную пустоту на месте правой. Хотя рот мой не помнил вкуса пищи, я не чувствовал голода или жажды. Грудь поднималась и опускалась, нос пропускал воздух, глаза не уставали от света. Я был абсолютно исправен, готов действовать, и эта готовность была моим главным чувством, каким-то стержнем, обслуживать который предстояло сознанию. Неведомо как, но я знал, что рожден для Чего-то, и потому совсем не удивился, когда Голос сказал: «СВЕРЬ СЕБЯ С ОБРАЗЦАМИ». Это было логично: коль скоро передо мной стоит неведомая, но важная задача, я должен соответствовать некоему стандарту, необходимому для ее выполнения.

Я сбросил с себя простыню и сел на операционном столе — нежно-розовый, шелковистый, дрожащий и безволосый, в окружении капельниц и хирургических ножей. Не считая крохотного островка, где я появился на свет, комната была абсолютно пуста. Стены ее, когда-то синие, облупились, потрескались и местами разбухли от влаги. Источником света служила панель на потолке. Единственная дверь была приоткрыта, за ней в полумраке виднелись ступеньки, ведущие наверх. Встав на пол, я очутился в луже воды, скопившейся под столом, и вызвал в памяти Образцы – два силуэта разных пропорций, один широкоплечий, с развитой мускулатурой, другой широкобедрый, с выступающей грудной клеткой. Это были люди, мужчина и женщина, и я, подобно им, тоже был человеком.

Скрытые доселе знания о человеческой анатомии хлынули в мой мозг, и я приступил к анализу своего тела. Методично, не пропуская даже самых затаенных мест, я ощупал себя и пришел к неутешительным выводам. Даже если не принимать во внимание отсутствие правой руки, на месте которой я увидел багровый рубец, до совершенства Образца мне было далеко. Прежде всего, в половом отношении я был существом ущербным: лишенный пениса или вагины, я не мог назвать себя ни самцом, ни самкой. Все выделительные органы заменяла примитивная клоака, в которую, судя по всему, выходили и мочеточник, и прямая кишка. Хотя по голосу я определил себя как представителя мужского пола, телосложение мое было неопределенным, и отсутствие волос лишь усложняло идентификацию. Напуганный, я воззвал к Голосу, но тот потребовал от меня успокоиться, взять себя в руки, быть достойным неведомой цели. Хотя я не мог не подчиниться, мне все же доставила удовольствие мысль, что он прав. В конце концов, конечности мои гнулись, пальцев везде было ровно пять, моторика действовала безукоризненно, и я в полном согласии с чужой волей признал себя пускай и неполноценным, но, в целом, годным для исполнения своей миссии — что бы за миссия то ни была.

Пора было двигаться, искать ответы, и первым делом я решил обмотать себе ноги, ибо они к тому времени уже порядком замерзли. Разорвав простыню, я заметил на ней номер 2316, но не придал этому никакого значения. Не беспокоило меня и то, кто я, кем создан, что со мной будет. Я был рабом, целеустремленным рабом, я должен был идти, и вот, нагой, с обмотанными ногами я отправился в путь.

Отворив дверь, я вдохнул воздух лестницы, и он был уже другой, непохожий на тот, каким я дышал в своей комнате. Он был суше, и в нем чувствовался привкус масляной смазки. Машинный гул здесь был слышнее, перила лестницы слегка вибрировали ему в такт, и даже через обмотки я чувствовал могучее гудение, пронизывающее ступени. Меня окружал полумрак, единственный свет исходил из комнаты за спиной, и жалкие крохи проливались откуда-то сверху, словно я стоял на дне глубокого колодца. Не помню, сколько длился мой подъем, без часов я совсем потерял ощущение времени. Кроме того, отметок на этажах не было, и я не мог сказать, как высоко уже зашел. Периодически мне попадались пустые площадки с намертво заваренными дверьми, я пробовал стучать по ним, и они отзывались звоном, свидетельствующим о том, что за ними находится пустота. Я не испытывал страха, но спустя какое-то время заметил странную вещь, наведшую меня на мысль, что в этом месте я действительно не один, и мой таинственный гость, чей лязг я слышал при пробуждении, действительно существует и сейчас находится где-то надо мной, полусотней пролетов выше. Пока я стоял на месте, все было тихо — но к каждой серии моих шагов, к их глухому шуршащему звуку примешивалось легкое царапанье, как если бы что-то острое слегка задевало камень ступеней. По-видимому, он торопился лишь поначалу, а теперь шел медленно, раззадоривая мое любопытство.

Так или иначе, разрыв между нами постепенно сокращался. На последнем отрезке, когда чужие шаги уже не мерещились, а звучали явно, не маскируясь под мои, я помчался по лестнице со всех ног. Несмотря на обмотки, пару раз я довольно сильно ушиб пальцы — и каково же было мое разочарование, когда таинственного незнакомца я упустил в последний миг, как раз тогда, когда он закрывал за собой одну из тех злополучных дверей, что встречали меня на каждом пролете. Кое-что я успел увидеть — черноту за дверью и ускользающий в эту черноту фрагмент не то щупальца, не то хвоста, извивающийся по полу змеею. Этот отросток, несомненно принадлежащий моему гостю, выглядел как набор сочленений с заострением на конце, и, хотя движения его были вполне живыми, металлический блеск выдавал в нем искусственную природу.

- Подожди! - крикнул я, но дверь уже захлопнулась, и все, что мне оставалось — колотить по ней единственной рукой, пока от ударов не начало ныть предплечье. Раздосадованный, я уселся на ступеньки и хлопнул себя по щеке. Кем бы оно ни было, это существо, я мог добиться от него ответов или даже помощи! Быть может, оно могло рассказать, чего ждет от меня дремлющий в моей голове Голос. Провал, провал с самого начала!

Я отвешивал себе пощечину за пощечиной, придумывал прозвища пообиднее — неполноценный, уродец, кретин — как вдруг в дверь постучали. Это был короткий, почти насмешливый стук — раз, два, три — но он говорил о том, что незнакомец не ушел, что он все это время оставался здесь. Взволнованный, я приложил руку к железу и почувствовал — скорее нутром, чем кожей — что с той стороны двери этот таинственный Он сделал то же самое, и что сейчас нас отделяет друг от друга лишь тонкий слой металла.

Оно выросло у меня в голове, какое-то самостоятельное воспоминание, независимое от воли Голоса, порожденное не программой, заложенной в меня, но материалом, из которого я был сделан. Это походило на вспышку, взрыв клеточной памяти — так или иначе, я понял вдруг, что эту руку, или щупальце, или зонд, который я ощутил по ту сторону двери — я знал и раньше. Его помнило мое тело, бедное и несовершенное: в его пределы эта конечность вторгалась самонадеянно, нагло, без спроса — сшивая сосуды, переставляя органы, подготавливая к запуску чувства, внедряя ядро в тщательно подготовленный мозг.

Мое тело оказалось умнее меня. Раз за разом проходя один и тот же маршрут, стоя перед запертой дверью, чувствуя за ней кого-то Иного, оно отпечатало в себе: это все не впервые, до тебя были другие, ты — один из. Погоня, сегментированный хвост, прикосновение высвободили это знание, и я увидел себя в своей комнате, на операционном столе, а надо мной, в свете переносной лампы маячили нерешительно застывшие лапы со скальпелями в отростках и трехглазая голова на телескопической шее. «К-ВОТТО» - значилось у нее на лбу; «К-ВОТТО» - так звали моего создателя, а я, лежавший перед ним, как вскрытая лягушка, одновременно и был в этом видении собой, и не был.

…

Несомненно, тело принадлежало мне – бессознательную боль его я чувствовал, как свою - и, вместе с тем, оно имело волосы, обе руки, и пах его был пахом мужчины. Отличалась и кожа: мой розовый, шелковистый, блестящий покров казался пародией на ровную молочную белизну прежнего меня. Хотя при начальном осмотре я не придал этому значения, ныне я очнулся словно бы с содранной шкурой, без верхнего слоя самой надежной, природной своей одежды. Осознать это было неприятно, и меня пронизала невольная дрожь отвращения. Вся воля Голоса была бессильна против этого чувства: несмотря на всю свою пригодность, я утратил больше, чем получил, и ныне, как никогда раньше, ощущал себя обманутым, обворованным, сляпанным кое-как. Одновременно я понял и другое - то, что произошло, было не моим провалом, а тщательно модулированной ситуацией: кем бы ни был этот «К-ВОТТО», он хотел, чтобы я вспомнил, хотел, чтобы я сравнил и усомнился в себе. Я все еще не знал, союзником его считать или тайным врагом – в конце концов, не будь его, я не стоял бы сейчас здесь, перед захлопнутой дверью – и все же подсознательно понимал, что сомнения затрудняют мою задачу. Неясно как, но было очевидно: там, куда я направляюсь, мне следует полагаться на Голос, а лишние колебания ведут к гибели.

Едва картина померкла, я услышал за дверью шаги. «К-ВОТТО» уходил, эта его задача была выполнена, но оставались еще и другие, знание о них тоже было частью видения. Я знал, что он отправился к нашей общей цели, отправился коротким путем. Мне же оставалось только идти наверх – несовершенному, но полному решимости выяснить правду и исполнить свое предназначение.

Я поднимался по лестнице, и постепенно вокруг меня светлело. Стены здесь были шершавее тех, что остались внизу, пунцовой чувствительной кожей я ощущал каждую их неровность, каждые выбоинку и бугорок. Местами их испещряли трещины, не раз я натыкался на ручейки, безмолвно стекающие к ступеням. Гул, сопровождавший мое восхождение, теперь слышался еще отчетливей, его составляли словно бы разные голоса – низкое гудение огромной системы, короткие ревы моторов, монотонный вой сирены, тяжкие удары металла о металл и визг торможения, растяжения, сжатия. Все вокруг меня действовало, жило своей тайной жизнью, и я почувствовал желание прикоснуться к ней, узнать, чему служат эти невидимые механизмы.

Наконец я добрался до последнего пролета, и дверь, оснащенная пыльной лампочкой, оказалась не заперта. Я толкнул ее и очутился в круглом белом зале, служившем, судя по всему, распределительным узлом, ибо проход, из которого я вышел, был в ней одним из многих. Над каждой дверью светилась панель, и почти все они вели вниз – как я понял, к таким же комнатам, как та, в которой я появился на свет. Еще одна дверь скрывала за собой кладовку, полную ржавых деталей – едва я зашел внутрь, как закашлялся от поднятой пыли. Пластиковый пол зала был неровным, его покрывала густая сеть бороздок и царапин, которые кое-где складывались в подобия следов трехпалой ступни. Мог ли таинственный «К-ВОТТО» быть тем, кто их оставил? Сколько же раз тогда пришлось ему ходить от двери к двери? Все эти вопросы мне пришлось отложить на потом, ибо я жаждал выхода, а последняя дверь была им почти наверняка. Желто-красная, с винтовой ручкой, она выглядела почти новой; едва я коснулся ее прохладной поверхности, Голос заговорил со мной.

Впервые я услышал от него связную речь, не механическое указание, и рабская моя доля обрела новую ипостась. Мне предстояло быть не просто марионеткой, но существом, способным принять решение, отчасти самостоятельным, свободным от неусыпной опеки – и все же под колпаком обстоятельств, перед которыми я был бессилен.

«ЗАПИСЬ ОДИН», - сказал Голос. – «МЫ НЕ МОЖЕМ ГОВОРИТЬ С ТОБОЙ ДОЛГО, КОНТРОЛЬНОЕ ЯДРО РАССЧИТАНО НА ПЕРЕДАЧУ ПРОСТЫХ КОМАНД. СЛУШАЙ И ЗАПОМИНАЙ: ОН БЕЗУМЕН И НЕ ПУСТИТ ТЕБЯ ПРЯМОЙ ДОРОГОЙ. ПРИДЕТСЯ ОБМАНУТЬ ЕГО, КАК В ПРОШЛЫЙ РАЗ. БЕРЕГИСЬ ВЕЩЕЙ, СТИМУЛИРУЮЩИХ REM-ПРОЦЕСС. ВПЕРЕД.

(продолжение следует)