Крылья богини победы, Много букав - 109 стрвниц а4. Больше трех лет работы. Опции

[Борисыч]

Кирилл Бурыкин

Крылья богини победы

Душа, конечно же, зеркало мира, но зеркало маленькое, кривое и тусклое. И отражает оно не столько окружающее, сколько само себя. Поразительно, но без этого кособокого изделия Создателя нет смысла в существовании Вселенной – и потому бытует множество трактовок сущего. Беда лишь в том, что всем им грош цена.

Когда-нибудь, по прошествии неисчислимого множества веков, звезды погаснут, а их пепел рассеется в извечной пустоте. Затем испарятся черные дыры и останется только тусклый свет, потерявший свои источники и не имеющий шансов угаснуть окончательно. Вселенная умрет, и в ее трупе не останется места для памяти о прошедшем. Это предопределено, и неважно, чего мы хотим. Увы, рукописи все же сгорят, сгорят дотла, что бы там ни утверждали классики. Миру и Богу наплевать и на нашу веру, и на то, жили ли когда-то праведный Лёв бен Бецалель, распутный сластолюбец дон Хуан Тенорио и Ника Худых – невеста великого скульптора Феофана Грекова, которого съела кошка.

Вселенная и жизнь – места, исполненные печали и лишенные надежды, хоть и в отдаленной перспективе.

Остров. Анфиса

Царь Базилис владел и правил небольшим островом близ Скиафоса. Главным достоинством этого владения было отсутствие чего-либо ценного, что могло бы привлечь внимание более сильных властителей. Голые скалы по восточному и южному побережью, каменистое плоскогорье в середине, несколько пересыхающих речушек, которые уместнее назвать ручьями, и рощица близ одной из них – вот почти и всё, что принадлежало Базилису. Кое-как на тощих травах пасли коз и овец; ничтожные урожаи оливок и такие же убогие сборы ячменя позволяли протянуть без голода до следующего лета. В низинах близ реки возделывали коноплю, а на известняковых террасах у края плоскогорья скудно плодоносил виноград. Там же расположили винодельни. Почти все жители – и свободные, и рабы – рыбачили сетями из конопляной пряжи. Единственный на острове сад с грушами и инжиром принадлежал семье царя.

Море, и кормящее, и взимающее дань гибнущими рыбаками, было и благословением, и стеной тюрьмы, прекрасной в синеве своей, но все же непреодолимой – и потому манящей хоть на миг заглянуть за горизонт.

В отличие от Базилиса, его прадед, владетельный Андроник, был отменным воином и мореходом. Он на своих судах устраивал дальние походы, неизменно возвращаясь с богатой добычей: рабами, невиданными животными, золотом и множеством прочего, что выгодно обменивалось на торжищах островов и колоний Эллады. Однажды он даже умудрился пересечь всё Эгейское море до северо-восточного побережья, где за проливом открылись берега, обильные мрамором и розовым известняком. Далее через узкий пролив Андроник направился в открывшееся ему обширное море. Изрядно потрепанная бурями, экспедиция приблизилась к огромному скалистому полуострову – живописному и богатому лесами и пресной водой. Полуостров оказался населенным множеством племен, непрестанно воюющих друг с другом и потому свирепых и искусных в боевых умениях, и Андроник не рискнул вступить с ними в битву. Речь некоторых местных обитателей оказалась сходной с языком греков, и потому удалось вступить в переговоры. Вождь самого крупного племени предложил породниться, отдав Андронику в жены Аэллу, одну из множества дочерей – и тот согласился, благо что девица оказалась настоящей красавицей. К тому же она обладала редкостным даром: прозревать сущность вещей. По ее словам, в минуты душевного волнения перед внутренним взором представало туманное пятно. Оно имело цвет блеклого кармина, окаймленного полынно-зеленой косматой оторочкой – такое, какое появляется у каждого после долгого смотрения на Солнце. Сквозь пятно открывалось нечто, не доступное описанию словами. И будто бы посредством пятна можно было изменять или даже вовсе уничтожать предметы, попавшие в поле зрения. Говорят, что лишь однажды в замужестве Аэлла показала своё умение: остановила вепря, распоровшего бедро Андроника во время охоты. В момент, когда зверь бросился к отброшенному ударом царю, Аэлла вскрикнула – и чудовище упало. Подбежавшие загонщики увидели, что мышцы зверя словно окаменели. Животное с трудом разделали, но в пищу оно не годилось. Сама же царица после того случая слегла на несколько дней, жалуясь на боль в левом глазу, слабость и кошмары. Супруг же навсегда перестал относиться к ней с насмешливым пренебрежением.

Когда царь Андроник состарился и ослаб телом, он отдал регалии и правление Скиафосом старшему из четверых сыновей, рожденных Аэллой. Второй по возрасту сын, нетерпеливый и взбалмошный, затаил обиду и однажды, захмелев на пиру, стал пенять отцу, всячески понося более удачливого наследника. Рассудительный Андроник, понимая, что дело может кончиться междоусобицей, предложил рассерженному основать собственное царство и пообещал отдать во владение пару крепких кораблей и должное число людей и рабов. Он же указал на остров, безлюдный и будто бы благодатный. Со слов красноречивого царя выходило, что второму сыну отводилась роль куда более важная, чем его старшему брату: сделаться правителем форпоста Скиафоса и основать собственную династию. Как бы то ни было, но однажды летом в море вышли два корабля, груженые сотней людей, тремя десятками голов скота, скарбом, инструментами и провиантом на первое время.

Новое место оказалось вовсе не таким благодатным, как расписывал хитроумный папаша. Но деваться было некуда: пришлось осваиваться на новом острове. Корабли вытащили на прибрежную гальку и приступили к трудам, обустраивая поселение, разводя скот и избавляя от камней пригодные для посевов клочки земли. А через четыре года, когда деду Базилиса пришла в голову блажь обойти вокруг острова морем, выяснилось, что оснастка судов сгнила. Еще годом позже, когда один корабль попытались спустить на воду, днище проломилось: доски не выдержали напора древоточцев.

С той поры только похожие на китовые скелеты остовы кораблей остались догнивать на берегу. Почему-то никому не приходило в голову пустить их на дрова. Возможно, корабли напоминали о навсегда утраченной родине. Иногда Базилис праздно мечтал о том, что неплохо бы построить хотя бы один корабль, да заняться торговлей или разбоем… Но единственная крохотная роща, даже если извести ее целиком, не дала бы потребного количества хорошей древесины. Не было ни умелых мастеров, ни инструментов. Кое-как ладили лодчонки и рыбачили с них - вот и всё.

… В ту весну море бушевало особенно свирепо и долго. Волны с грохотом ударяли в крутые утесы с северной стороны острова, выносили на берег груды водорослей, которые тут же разметывало ветром. Выбросило и убило об камни стаю дельфинов – и смрад гниющего мяса тек над землей. С нескольких хижин сорвало кровли. Повалило выстроенные из плавника загородки, и скот разбежался. Но всё кончается, хоть жизнь человеческая, хоть затяжной шторм. Мало-помалу распогодилось; в облаках появились просветы, затем они стали больше – и однажды ночью небо очистилось окончательно и заполнилось страшными огнями звезд. Млечный путь висел над головой, невиданно яркий, похожий на клочья светящегося тумана. Установилась, наконец, мертвая тишина, лишь изредка вскрикивала где-то сонная чайка да плескались рыбы. А утром, когда утихла зыбь, море, забыв о недавнем буйстве, сделалось безмятежным.

Когда стихают весенние штормы и на короткое время заключают шаткое перемирие пронзительный мокрый холод ранней весны и летняя жара, когда воздух наполняется душным ароматом цветущего лоха и желтеет от пыльцы, когда уставшее от перемалывания прибрежной гальки мутное море делается ласковым и синим – тогда кажется, что жизнь безмятежна, а впереди нескончаемое счастье.

Анфису, пятнадцатилетнюю дочь вдового царя Базилиса и его наложницы Геронтии, заставило выйти на берег моря странное томление – то ли предчувствие беды, то ли ожидание любви. В то утро она сказала матери, что отправится набрать мидий у камней на мелководье и посмотреть на игры дельфинов. Она пришла к берегу, сняла и бросила на гальку сандалии и стала глядеть на море – просто так, не отыскивая что-то особенное. И сразу же увидела корабль без паруса. Он покачивался в безветрии совсем неподалеку, там, где начиналась прибрежная отмель и море приобретало желтоватый оттенок. Никого из команды не было видно. Вместо мачты топорщился расщепами куцый обломок.

Анфиса крикнула: «Эй! Кто-нибудь есть живой?» - и не услышала ответа. Она постояла еще, обулась и побежала к дому.

Скоро почти все островитяне толпились на берегу. Тут же был и Базилис. Он распорядился направить к судну рыбацкие лодки. Скоро стало известно, что лишь один человек, обессиленный голодом и жаждой, составлял команду корабля-биремы. Несчастному привезли еды и воды, накормили и напоили; укрепив силы, он сумел кое-как объяснить рыбакам, как провести судно к берегу. Скоро еще несколько лодок подплыли к биреме; с корабля срезали часть оснастки, привязали канатами нос судна к лодкам и отбуксировали к берегу.

Вечером за трапезой царь внимательно выслушал спасенного человека. Тот рассказал, что судно принадлежало правителю острова Парикий. Правитель затеял набег на остров Апиратос, но был разбит. Высадка происходила с западного берега, там же стояли на якоре суда, доставившие десант, да еще две биремы остались севернее, в том числе и та, в которой находился Ксенофонт (так звали спасенного). Через пару дней после начала войны с кораблей увидели, как остатки десанта в панике бегут к берегу, а их истребляют защитники острова. Все суда были уже захвачены, кроме двух, стоявших в отдалении. Начавшийся шторм помешал завершить дело. Моряки с той биремы, на которой находился Ксенофонт, бросились в волны, чтобы вплавь добраться до берега и сдаться. Если кто-то и выжил, то их постигла жалкая участь рабов. Оба корабля сорвало с якорных канатов и понесло в море. Что-то случилось с другой биремой: то ли она налетела на подводную скалу, то ли переломилась на гребне волны. Кажется, там кричали и молили о помощи, но Ксенофонту было не до того: он изо всех сил цеплялся за решетки бортов, спасаясь от ударов волн. Судно отнесло в море – и сразу же установилось безветрие. Без припасов и воды, на жаре, то и дело сменявшейся холодными шквалами, несчастный семь дней ожидал гибели – но боги оказались милосердны. Посейдон погрозил пальцем, но не тронул жалкое суденышко…

Базилис не сразу решился сделать бирему своей: присвоение чужого корабля, коли узнает могущественный хозяин, могло стоить жизни правителю и угрожало полным разорением всему острову. Но как же опостылели родные берега, скучные и неприветливые! И как было заманчиво – выйти в открытое море, ступить на чужие земли, привезти новых жителей и спасти соплеменников от вырождения! Базилису грезились дерзкие набеги, товары, которые он добудет, грядущее богатство… И правитель набрал команду и начал с помощью Ксенофонта обучать ее морскому делу. Но труднее оказалось собрать воинов: оружия почти не было. Кое-как ладили деревянные копья с обожженными остриями, обтягивали кожей деревянные щиты, учились метать камни пращами да махали столетнего возраста истертыми и прозеленевшими мечами, привезенными со Скиафоса еще дедом Базилиса. Получалось плохо, но царь решил: немного удачи – и будет и оружие, и боевой опыт.

К середине лета под началом Ксенофонта корабль вытащили на берег, очистили борта и днище от ракушек, проконопатили и просмолили живицей, а затем покрасили в два цвета, черный и красный, употребив для того смесь сажи либо охры с оливковым маслом. По мысли Базилиса, новая окраска делала корабль неузнаваемым и позволяла скрыть его принадлежность прежнему владельцу. То, что мачта от столетнего судна-первопроходца, догнивавшего на берегу, оказалась вполне пригодной, сочли чудом и добрым знаком. Мачту установили на новообретенный корабль. Скоро сладили и якорные канаты из пеньки, и якоря вытесали из известняка, и подготовили пятнадцать пар весел, основательно проредив для этого несчастную рощицу.

В утро того дня, когда празднуют почитание Посейдона, правитель и жители принесли должные подношения к жертвеннику, установленному во дворе Базилиса, и отправились к берегу. Накануне корабль установили на деревянные полозья, под которые подсунули деревянную же раму. Днище корабля обильно умастили бараньим салом, навалились – и судно легко соскользнуло в море и остановилось, натянув привязанные к кольям канаты. Царь поручил дочери Анфисе дать имя паруснику, и та вспомнила, что прабабку звали Аэллой. Так корабль и нарекли.

Базилис торжествовал. Анфиса же тревожилась. Во сне ей являлась Аэлла и предрекала несчастье. Но ни мать, ни отец не обращали внимания на жалобы дочери: мало ли что может пригрезиться девице, которая только-только вошла в совершенные лета?

Четыре десятка мужчин через день выходили в море, учась управляться с парусом, ставить якоря, слаженно действовать по команде. Ксенофонт, поначалу робкий, теперь покрикивал на команду и при всяком случае пускал в ход плеть. С каждым разом судно выходило в море дальше – пока однажды остров ни скрылся из виду. И вскоре случилось неизбежное: путь «Аэллы» в море пересекся с движением двух торговых судов и охраняющей их биремы. Караван следовал с Парикия. Ксенофонт издали узнал корабли прежних соплеменников и на всякий случай спрятался под носовой площадкой. С кораблей дали знак приблизиться; пришлось подчинится – расклад сил был в пользу встреченных. Тучный и бородатый купец, владелец двух судов и наниматель охраны, долго расспрашивал моряков с «Аэллы» - дескать, кто они и откуда, и можно ли пристать к острову для ночлега и пополнения запасов воды. Ему отвечали, что требуется разрешение царя, и что на острове мало пригодных для причаливания мест. Договорились, что кого-нибудь из людей купца на «Аэлле» сопроводят для переговоров с Базилисом, а караван пока останется на якорях близ острова.

В тот же вечер, когда потянул легкий бриз, корабли кормой вперед вытащили до половины на береговую гальку, и полторы сотни человек расположились в палатках и под открытым небом. Утром они залили в бурдюки чистую воду, обменяли часть товара - глиняную посуду и бронзовые полосы - на выделанные овчины и мед, и уже к полудню отбыли по своим делам.

Базилис вздохнул с облегчением – но Анфиса жаловалась, что ей снова являлась прабабка, говорила что-то о кровавом пятне в глазу и пугала несчастьями. Девчонку пора было готовить к замужеству – тогда, глядишь, в заботах о муже и детях, она успокоится и забудет о фантазиях. И то сказать: высокая, ясноглазая, с крупными кольцами кудрей на гордо посаженной голове, Анфиса привлекала внимание всех молодых мужчин. Вот только Базилису ни один из кандидатов в женихи не нравился. Ах, как своевременен был бы сейчас поход к чужим берегам – глядишь, там и нашелся бы достойный преемник и отец для царских внуков. После визита купцов Базилис понял, что набег с единственным кораблем, плохим оружием и неумелыми воинами обречен на неудачу – но торговли никто не отменял. А ведь есть и мед, и овчины, и вяленая рыба, и пенька…

Осень и зима прошли спокойно, с привычными бурями, тоскливыми затяжными дождями, в заботах о скоте и сохранности припасов. Чинили и вязали новые сети; собирали у береговой кромки плавник и стаскивали его к жилью – дожидаться просушки под летним солнцем. «Аэллу» вытащили на берег, снова просмолили и перекрасили, подправили оснастку. Но боевые штудии как-то сами собой сошли на нет. Ксенофонт снова сделался робким. Базилис спрашивал его: «Обойдется?», и тот отвечал, что да, обойдется и беспокоиться не о чем – но глаза моряка оставались тревожными.

- Как ты думаешь, Анфиса, кто более достоин поклонения – Гермес или же Арес? – вроде бы в шутку спросил однажды после ужина Базилис.

Анфиса на миг задумалась, глядя в пламя масляного светильника, тронула рукой подбородок, прищурилась:

- Думаю, что оба совсем не такие, как мы об них полагаем. Нам ли судить о сущности богов? Знает ли ягненок, которого ведут к жертвеннику, о наших планах? Ягненок боится волков, но слепо доверяется жрецу с ножом. Не так ли и мы? Замечал ли ты, отец, что мы живем порой так, как будто никаких богов нет? А ведь и в самом деле, мы сообразуемся вовсе не с их волей, а лишь с нашим представлением о ней. Да и откуда нам знать о помыслах всемогущих? Они ведь молчат. Может быть, мы ведем себя как жертвенное животное, не понимая, откуда грозит беда. И когда придет время, можно сколько угодно блеять и дергаться – но избежать ножа всё равно не удастся.

Базилис в изумлении взглянул на Анфису:

- Ты рассуждаешь не так, как оно достойно юной девицы. Твои мысли сродни бредням покойного старика Кризаора, сомневавшегося в верховенстве Зевса и ставившего над всеми безумных Мойр…
- И он был отчасти прав, отец, - перебила Анфиса. – Мойры прядут нити судеб не только людских, но и божественных, и, должно быть, жители Олимпа трепещут от одного упоминания о старухах. Но притом Мойры слепы – и, значит, кто-то направляет движения их веретен. Мне страшно думать о том, что есть сила, которая стоит выше богов. Ты ведь знаешь, что мне иногда приоткрывается суть вещей – но я ее не понимаю, и она вселяет ужас. Красный и зеленый ее цвета, и все формы сплелись, чтобы до поры оставаться хаосом.
- Быть может, соки молодости бродят в тебе? Время утешит и расставит всё по местам.
- Нет, отец. Время почти всё вышло. Что-то во мне зреет… Кажется, что сила просыпается, но это не моя сила, и она меня сожжет.
- А если мы уплывем с острова? Весна на исходе, скоро море станет безопасным. Наберем полсотни людей и отправимся на родину твоего прадеда.
- Там никто о нас не помнит и никто не ждет. К тому же ты царь – и достойно ли правителя бросить людей в жернова судьбы, а самому сбежать? Нет, от судьбы не уйдешь.
- Умолкни, девчонка. И запомни: всё образуется. Но даже если и не так – зачем отравлять жизнь себе и другим? Может, богов и в самом деле нет и нужно жить без оглядки на них?
- Кто бы знал…

Наверное, Мойры чрезвычайно ловки в обращении с пряжей – иначе как им удается порой в один и тот же день не просто завершить множество нитей, но и связать в один узел их концы, и передать страшный клубок Аресу?

В начале третьего месяца весны Анфиса сказала матери, что время беды пришло. Спокойная и бледная, она еще до восхода ушла к морю и стояла на берегу, пока розовый рассвет не сменился небесной синью дня, и вглядывалась в нить горизонта. Тогда вдали четко обозначились корабли – огромная трирема и еще один, вероятно, торговый. Или же десантный?

В этот раз никто не просил разрешения о выходе на остров, и это порождало тревогу. К полудню, когда началась высадка, все островитяне собрались на берегу. Было время прилива – и оба судна прибывших почти до середины корпуса с шелестом проскользили по гальке. Не обращая внимания на молчащих жителей, вооруженные чужаки выгружали скарб, строились в отряды…

Невысокий крепыш с черной с проседью бородой, осанистый и уверенный, крикнул:
- Кто тут Базилис?
- Я. Что вам нужно? И кто вы?
- Я Досифей, посланник Гелиодора, царя острова Парикий. За тобой долг, Базилис, и ты об этом знаешь.
- Кто сказал тебе о долге?
- К чему пустые вопросы? Но я отвечу: бирему, принадлежащую царю, опознал купец, бывший тут год назад. Вы осквернили ее гнусной раскраской, но судно – как голос женщины, его не сделаешь неузнаваемым.
- Я признаю, что судно чужое, но его нашли пустым, а не украли. И я не знал о его прежних хозяевах. Ты должен быть благодарен мне, Досифей, за то, что корабль сохранен и исправен.
- Не лги мне, царь. Слугами купца узнан на твоем острове некий Ксенофонт, ничтожный моряк, ходивший на украденной тобой биреме.
- Даже если и так, то у меня не было возможности вернуть ее твоему властителю.
- И снова ложь, Базилис. Ты мог сказать о судне купцу – и тот привел бы корабль домой.
- Что ты предлагаешь?
- Я мог бы истребить всех вас. Или же лишить скота и имущества, что равносильно смерти, и даже хуже. Но поступим проще: я уведу судно и возьму столько провизии и вещей, сколько нужно, чтобы поход окупился. Ты согласен?
Базилис ненадолго задумался.
- У меня нет выбора. И я благодарю тебя, Досифей, за великодушие.
- Ксенофонта я возьму с собой. Его ждет наказание.
Царь бросил короткий взгляд на моряка. Тот уже покрывался испариной, лицо его сделалось серым.
- Согласен и с этим. Что-то еще?
Досифей прищурился, медленно оглядел небольшую толпу островитян.
- Я возьму ее! – палец пришельца указал на Анфису.
- Это моя дочь. Зачем она тебе?
- Ты удивляешь меня, царь. Разве тебе неизвестно, для чего нужна мужчине молодая девчонка?
- Это немыслимое оскорбление. Лучше смерть.
Лицо Досифея побледнело, только скулы пошли красными пятнами.
- Что ж, ты сделал свой выбор.
Он обернулся к воинам и взмахнул рукой - и несколько солдат, стоявших вплотную, ударили копьями в грудь и живот Базилиса. Царь захрипел, хватаясь за копья, изо рта хлынула кровь. Толпа закричала и кинулась врассыпную, только Анфиса осталась на месте, оцепенев от ужаса.

- Всех здешних мужчин согнать в загоны для скота! Копья, пращи и щиты отнять и сжечь! Ножи собрать и отнести на корабль! Тех, кто будет противится – убить. Женщин и детей разогнать по домам! Ты, – Досифей ткнул пальцем в одного из солдат, - выбери с десяток наших и иди с ними в дом царя. Что делать – решишь сам на месте.

Анфису трясло и казалось, что извивы кудрей на ее голове живут сами по себе.
- Ты, ты… Ты никогда не получишь меня, ты умрешь мучительно! Боги отомстят за меня и моего отца!

Посланник Гелиодора медленно обернулся к Анфисе, сжал ей ладонью лицо и заглянул в глаза, потом молча оттолкнул от себя.

- Вы двое, - Досифей указал на солдат, - уведите девчонку и поучите покорности. Но не портить лицо и не лишать невинности! И не увечить! Завтра вечером приведете ее ко мне. Я остановлюсь в доме царя. А ты и твои люди, - он показал еще на одного воина, - отбери десятка два человек из тех, кто пользуется здесь влиянием, и доставь их ко мне – скажем, к полудню. Я объявлю им свою волю. И уберите это, – он ткнул пальцем в сторону тела Базилиса. – Отдайте тело женщинам, пусть приготовят его к погребению.

Весь день плач и крики звучали на острове. Начались грабежи, нечаянно сожгли хижину - но никого не убили и даже женщин не тронули, только одна старуха умерла, не выдержав волнений. Но предчувствие неминуемых страшных перемен охватило всех. Прибывшие тоже казались растерянными и подавленными. К вечеру спустили на воду «Аэллу», на корабли перетаскивали награбленное, но никто не прикоснулся к запасам вина. Море, тихое и мерцающее странными красными и зеленоватыми сполохами, казалось похожим на прогорклое оливковое масло. Солдаты негромко переговаривались у костров, жаловались, что им мерещится, будто из темноты кто-то упорно и остро смотрит в спину.

На следующее утро к Досифею подошли двое солдат, истязавших Анфису. Тот, что был постарше, начал первым:

- Досифей, мы люди простые и грубые. Если бывало нужным, то я никогда не останавливался перед тем, чтобы побить женщину. Но в этот раз меня мучил страх больший, чем когда я попал в плен на Апиратосе и был там приговорен к сбрасыванию со скалы. Если б ни выкуп, присланный нашим правителем – да продлят боги его годы… У девчонки страшные глаза, там полыхает что-то, и это ужасней огненной реки в Аиде. У меня до сих пор руки трясутся, как вспомню. Она не плакала, даже когда ее бил Аменподист – а тебе, вероятно, известно, какая у него тяжелая рука.
- Всё верно, Досифей, - вмешался второй. Мне и сейчас кажется, что били меня, а не эту ведьму. Всё тело ломит, как после судорог. Дело твое, ты здесь командуешь, но ни лучше ли поостеречься? Я всегда думал, что боги живут сами по себе – но ни покровительствуют ли они этой ведьме? Убей ее сразу, Досифей. Или отпусти. Она уже пострадала – и от наших рук, и по твоей воле, когда убили ее отца.

Досифей насмешливо посмотрел на солдат, сжал зубы – выступили желваки:
- Вы как старухи, наслушавшиеся жрецов. Что вам эта девчонка?
- Досифей, я уже стар, я пережил всех, кого правитель призвал в солдаты в один год со мной. А потому смею говорить то, что думаю. Надеюсь, ты простишь мне дерзость. Мы бились рядом во многих походах; ты был смел и груб, но не жесток сверх меры. А сейчас словно бы сошел с ума. Ты нарушаешь распоряжение правителя; все знают, что он приказал забрать корабль и на нем же вывезти на Парикий всех, кто пожелает, вывезти добровольно. Пленить следовало только Ксенофонта. Но…
- Молчи, солдат! Тебя не было при разговоре с правителем, а он наделил меня правом действовать по своему разумению. И я могу применить это право по отношению к тебе. Но к полудню приведите эту – как ее – Анфису, и я решу, что делать. И пусть люди острова узнают мою волю. Пока говорю только для вас: никого забирать с острова мы не будем. Ксенофонта кончим здесь. Он не стоит того продовольствия, которое придется потратить на него на корабле. И запомните: местные напали на нас, пришлось отбиваться, царь погиб в бою и погребен нами с почестями. Никто из здешних не захотел вернуться на Парикий. Ты понял, солдат?
- Да, я понял тебя, командир. Всё так и было: мы едва отбились от Базилиса и его людей, но победили, царь и Ксенофонт погибли в той битве, а Анфиса – кто же о ней слышал на Парикии? И подданные царя не захотели уплыть с нами, опасаясь мести. Верно ли я изложил сказанное тобой?
- Ты умен, солдат. Ступай и расскажи обо всём своим людям. И пришли ко мне других командиров. Когда мы вернемся домой, все должны верно и одинаково излагать случившееся.

До полудня Досифей пытался занять себя, проверяя, как разместили на кораблях грузы, и распределял людей по судам. Настроение было хуже некуда. Солдаты, которым он приказал приручить Анфису, были правы – но не сказали ничего нового. Убийство Базилиса произошло неожиданно и для самого Досифея. Он был решительным командиром и при необходимости без долгих размышлений менял планы, но всегда успевал просчитать последствия прежде, чем отдавал приказ. Теперь же всё случилось иначе. Жрецы утверждают, что боги, прежде чем проявить свою суровость, часто помрачают ум провинившегося. Говорят, что когда-то Гера наслала на богоподобного Геракла приступ безумия, и герой убил сыновей. То исступление, неодолимая ярость, в которую впал Досифей – были ли они его собственными, или навязаны неодолимой волей богов? Только сейчас ему подумалось, что Базилис – довольно близкий родственник царя Гелиодора. Забыть об этом было невозможно – но вот забылось же… И Анфиса, выходит, хоть и не чистых, но все же царских кровей. Рано или поздно кто-то из солдат проговорится, и тогда быть беде. Самоуправство может стоить жизни: Гелиодор крут нравом.

«Сейчас пойду и отпущу девчонку. И беглого моряка тоже помилую. А там – будь что будет», - решил Досифей, и берегом моря направился к жилищу Базилиса.

Между тем похолодало, с юга неурочно набежали низкие редкие облака. Они мчались при полном штиле, и солнце то проглядывало через них безумным красным зрачком, то пряталось – но небо оставалось расчерченным карминовыми полосами. Море же вдоль берега, еще недавно прозрачное и ласковое, сделалось маслянистым и тяжелым и покрылось буро-зелеными полосами мелких водорослей. Похоже, надвигался шторм, грозивший поменять все планы Досифея.

Дом Базилиса показался Досифею, видевшему убранство царского дворца на Парикии, до невозможности убогим: грязноватый двор, кое-как крытые тростником и ветками загоны для скота, грубо и неумело вытесанный алтарь в центре двора и рядом – обложенный диким камнем очаг, само жилище сработано из необтесанного камня, скрепленного глиной, небрежно сделанная галерея, крытая некрашеным тесом на деревянных опорах вдоль фасада и построек… Из темного входа доносился плач и причитания: там готовили к погребению тело хозяина.

Под галереей сидели и стояли солдаты, тихо переговаривались. Отдельной группой, охраняемые копейщиками, стояли старейшины – с десяток немолодых людей, угрюмо молчали. Чуть позади Досифей заметил Анфису, с руками, покрытыми синяками и ссадинами, простоволосую, бледную, в разодранном и пыльном хитоне. Амепнодист придерживал ее за плечо.

Досифей вышел на середину двора, приосанился. Солдаты, увидев командира, встали и замерли. Зычно прочистил горло, поднял руку, требуя тишины. Гул голосов утих.

- Все вы, бывшие подданные царя Базилиса, заслуживаете суровой кары – и даже не за то, что соучаствовали в краже судна, принадлежащего моему господину, славному Гелиодору. Вы виноваты в том, что оказались слабы духом, и никто из вас не поддержал своего государя. Вы – малодушные трусливые рабы, а не мужчины. Лишь вот эта девчонка решилась возвысить голос в его защиту – но только в силу глупой молодости.

Досифей посмотрел на Анфису, выдержал паузу и продолжил:

- Завтра на Парикии ежегодный праздник. Предстоят игры и состязания, боги получат должные жертвоприношения, будут сняты печати с амфор с вином. Славен Гелиодор! В такой день он обычно дарует помилование преступникам. И потому я, как воин, наделенный от нашего правителя властью в этом походе, решил освободить дерзкую девчонку, вернуть вам всем часть законно взятого имущества, и даже оставить без последствий преступление Ксенофонта. Оскверненный корабль мы уведем с собой. Вам же дается право избрать или назначить себе нового правителя, согласно собственным обычаям, и да окажется он мудрым и сильным, в отличие от прежнего. Если у Бвзилиса не осталось сыновей, то почему бы не избрать в правительницы вот ее, хоть она и, по существу, простолюдинка? Но снова повторяю: выбор оставляю за вами. Пусть вечно здравствует наш великодушный государь Гелиодор! Возблагодарите же его за дарованную жизнь и свободу!

- А отца ты вернешь мне, Досифей? А чем отплатишь за то, что моя мать сейчас плачет, готовя тело отца к погребению? А как ты накажешь тех двоих подонков, которые всю ночь лапали меня и били? За это я тоже должна благодарить тебя и того, кому ты служишь?
Голос Анфисы был сух и скрипуч, и если бы ни полное безмолвие во дворе, ее не услышали бы.
- Уймись, девчонка. Синяки и ссадины пройдут без следа, а настоящей боли ты не изведала. Да и кто ты? Твоя мать не жена Базилиса, а его наложница, а потому у тебя нет никаких прав. Я могу хоть сейчас отдать тебя солдатам. Не испытывая моего терпения, оно на исходе!

Было видно, что страшное напряжение одолевает Анфису. Вены вздулись на ее шее, пот вперемешку с каменной пылью тек по лицу, голос срывался на шипение. Казалось, сам воздух делается подобным смоле – зеленовато-бурой и тягучей.

- Ты забыл, что я обещала в час, когда по твоему приказу убили моего отца? Но ты вспомнишь. Сейчас.

Анфиса вытянула руки со скрюченными пальцами в сторону Досифея. По двору взметнулись мелкие пыльные смерчи, запахло – то ли грозой, то ли гниющими водорослями. Досифей пошатнулся, хотел что-то сказать – но лицо его сделалось серым, и вдруг голова отделилась от шеи, упала с каменным стуком и покатилась по двору. Амепнодист, стоявший рядом с Анфисой, совершенно отчетливо увидел, что тело Досифея покрывается сетью трещин, медленно кренится и падает, рассыпаясь. Он попытался сделать шаг – но уже почувствовал, что сердце остановилось и словно превратилось в ледяной булыжник, двор опрокидывается и всё затягивается красной пеленой. Он не успел увидеть, как солдаты бегут со двора, крича, и как жители Парикия, согнувшись, словно от сильного ветра, сбиваются под навесом.

Здесь автор знакомит читателя с декорациями и выводит на сцену главного героя

Имена некрупных по столичным меркам городов – Ялты, Гурзуфа, Симферополя – известны всем. Но вряд ли вы слышали о крымском же Трихополе, изящном и уютном, расположенном близ бухты, словно бы списанной с картин старых итальянских мастеров.

Впрочем, некоторые мои знакомые, услышав о Трихополе, почему-то смущаются и подтверждают: да, дескать, не только слышали, но и пользовались оным снадобьем в самом что ни есть курортном контексте, но это ошибки молодости, ныне, увы, ушедшей… Что, это не аптечный товар, а город? Быть такого не может, кто же даст этакое имя месту, в котором живут люди? И невдомек им, что Трихополь – название греческое, и означает оно «благодатный». Греки, конечно же, знали толк в красоте. Недаром они выбрали этот берег с крутыми, но безопасными для их судов скалами, с быстрой речушкой, несущей в море чистейшую питьевую воду, со склонами, на которых отменно растет виноград, со скалами, гармоничность которых можно объяснить лишь промыслом богов. Одного лишь не учли колонисты из Эллады: коренные жители – тавры, киммерийцы, караимы - свирепы и не любят чужаков. Несколько раз город сжигали дотла, а когда римляне низвели греков до положения третьесортных балаболов, Трихополь захирел и почти обезлюдел на долгие века. Кое-как дотянув до нынешних времен, он так и не разросся сколько-нибудь заметно. Причины тому - сложность прокладки дорог с материка или из курортных центров, а также скальная отмель близ берега, закрывающая вход в бухту судам с осадкой более трех метров, а когда штормит, то и менее того.

Ныне городок кое-как живет виноделием, рыболовством и изготовлением сувениров, распродаваемых в Симферополе и Ялте. Возможно, немедленному процветанию мешает склонность жителей Трихополя к ленивой созерцательности. Большинство из них предпочитают расслабленно пребывать в кресле на летней веранде с видом на море, и чтобы на столе стояли глиняная кружка с красным вином и миска с молодым сыром и зеленью. Корзинка с местными яблоками тоже приветствуется. Я и сам не прочь последовать их примеру – но подозреваю, что не так всё просто, ведь возделываются же в Трихополе виноградники, и не переводятся в рыбных рядах на местном рынке здоровенные калканы и плосколобая кефаль, и непременные вяленые бычки, а в сезон – черешня, абрикосы, инжир, а чуть позже – дыни и арбузы... А какие там персики – это же с ума сойти! Недаром название этого фрукта одного корня со словом «перси», причем перси юные, румяные и увесистые.

Понимаю, что в описании моем Трихополь выглядит земным раем. Увы, жизнь так устроена, что вечного блаженства нет нигде на земле (и на том свете, вероятно, тоже – недаром святоотеческая литература стыдливо помалкивает о конкретике загробной жизни праведников), и однажды придется склеить ласты к радости какой-нибудь погребальной конторки, низкий ей поклон и черт бы ее побрал. Вот в одной из таких конторок и трудится герой моего повествования, Феофан Греков. Нет, он не роет могил, не приделывает почившим благостные выражения на лица, не отпевает, не…

Ладно, не буду тянуть резину: Феофан Греков по роду занятий скульптор и камнерез.

Задумывались ли вы когда-нибудь о том, что кому-то приходится, покрываясь каменной пылью, летящей из-под инструмента, трудиться над грубой черновой плитой из гранита, габбро или мрамора? Представляете ли вы, каково это – целый день стучать увесистым молотком, рискуя со временем приобрести хронический силикоз? И всё это ради того, чтобы родственники усопшего могли самодовольно сказать: «Смотри-ка, мы своего не хуже прочих устроили, вполне себе уютно и даже не без изящества. И ветки березовые высечены, и надпись скорбная – в общем, всё как у людей». Но жалеют ли эти родственники бедного камнереза? Знают ли они, что знакомые у него есть, но вот друзей раз-два и обчелся? А почему? Рассудите сами: стали бы вы водить дружбу с человеком, который однажды высечет вам тяжеленное надгробие с идиотской надписью, вроде такой: «Душой скончаться ты не мог, сейчас с тобою рядом Бог», или «Ты весь ушел и ждешь меня. О, как скорблю я без тебя!» Ясен перец, не от хорошей жизни идут люди в такие профессии. И доходность околокладбищенского труда тоже сильно преувеличена. Если, скажем, надгробие обошлось вдове в некую сумму, то едва лишь пятая часть достанутся ваятелю, потому что и плита стоит изрядно, и НДС никто не отменял, и похороны – дело артельное, а в артели и бригадир, и бухгалтер, а еще нужно заплатить за аренду, амортизацию инвентаря и коммуналку… В общем, всё как у всех и везде: один с сошкой, семеро с ложкой, причем без тех, кто с ложкой, ну никак невозможно обойтись.

Так уж случилось, что нынче Феофан в фаворе, и не нужно думать, что в Трихополе приключилась эпидемия со множественными умертвиями. Нет, просто у Феофана обнаружился редкостный талант, да еще столичные СМИ начали о нем трубить – а что еще нужно в провинции, как ни внимание центра? Я работаю репортером в редакции местной газеты «Рупор Трихополя» и давно добиваюсь встречи с Феофаном. Греков – человек не больно-то общительный. Сначала он наотрез отказывался дать номер своего телефона, потом ссылался на занятость. Пришлось задействовать административный ресурс: глава местного совета (к которому тоже нелегко прорваться, но пресса, как известно, суть вторая власть) надавил на владельца похоронной конторы и гранильной мастерской, напомнив о каких-то то ли проверках, то ли проблемах с налоговыми выплатами. И бедному эксплуататору не оставалось ничего другого, кроме как искать для Феофана убедительные аргументы.

И он их нашел.

Итак, картина первая: я стою на Приморском бульваре (оригинальное название, правда?) возле всем известного платана, ровесника Аристотеля или Архимеда. Часы на здании администрации показывают без пяти три пополудни. Жара. Вдали, там, где у парапета испитые рыбаки промышляют бычка и молодь кефали, где молодые мамаши выгуливают своих чад, показался Феофан Греков. Ему тридцать с небольшим, он коренаст и темноволос, обряжен неприметно, но с претензией на изыск, движется твердой походкой здорового и уверенного в себе человека. Многие узнают Феофана и приветствуют, и он отвечает кивком головы или здоровается за руку.

Сейчас мы пойдем с ним в кафе, я закажу за редакционные деньги вина, лагман и жареных мидий. Мы поболтаем, выпьем и, возможно, тогда удастся разговорить Феофана. И вслед, глядишь, в «Рупоре» выйдет мой очерк. Название уже готово: «Гениальный скульптор из Трихополя».

Сразу скажу: ни черта у меня не вышло. Нет, очерк о Феофане я написал и даже получил за него премию, но материал получился куцым, со множеством фигур умолчания и «заплаток», нашитых лишь для объема. И в кафе мы не пошли, а направились в Феофану в старый его двухэтажный дом, ныне всем известный и превращенный властями в музей. Музеи в чем-то сродни могилам, казенно-омертвевшим, утратившим родство с хозяевами и застывшим во времени. А в ту пору был дом хоть и обветшавшим, но и полным грустного достоинства, и живописным. Вился одичавший виноград по фасаду и веранде, обнимавшей почти весь периметр по низу второго этажа, и стояли у входа деревянные бочки с запасенной впрок водой, и колыхалась на сквозняке простенькая тюлевая занавеска, и возле сарайчика паслись, сладострастно постанывая, каштановой масти куры. Во дворе под парой необъятных абрикосовых деревьев стоял простой темный от времени стол, и стараниями хозяина на нем появились и красное крепленое вино, и зелень со своего огорода, и шашлык из баранины – а когда мы наклюкались, то выставил Феофан жбан ледяного пива с местного пивзаводика, и оно отменно пошло под вяленую икряную ставридку.

Кое-что Греков все же рассказал: о том, что он коренной трихополец, выпускник Строгановки, что из столицы уехал сразу по окончании института, потому что мать тяжело болела, умерла до срока и нужно было похоронить ее, и обиходить дом, и что желание стать скульптором никогда его не оставляло, но вот времени на собственное творчество всё как-то не было… Но однажды прорвало, да и обстоятельства сложились удачно – и слава пришла, и деньги. Замыслы? Да, есть, и во множестве. И памятники, и декоративные вещицы, и прочее. В столицу Феофан, с его слов, не собирался, потому что там суетно и пыльно. И работу в камнерезной мастерской тоже оставлять не хотел: «Там и материал можно раздобыть, и народ хороший, и привычно». Но вот что показалось: в доме не было женщины. Быть может, есть у моего героя сердечная привязь в похоронной конторе?

Феофан несколько раз порывался что-то сказать мне, а потом решился и промямлил, что имеются у него кое-какие ремесленные секретики, и так и тянет рассказать всё как на духу, но рано. И что будто бы тайны эти такого свойства, что обнародовать их можно лишь лет через пять после его смерти или исчезновения. И обо всем он подготовил видеозапись, а CD-диск хранится в банковской ячейке. Я, коли соглашусь, смогу получить материалы, когда наступит срок. Феофану остается лишь сделать подобающие распоряжения в банке. Только не сейчас, а завтра вечером, на трезвую голову.

Вот таким образом восемь лет назад сделался я кем-то вроде душеприказчика, а нынче стал владельцем дисков с видеозаписями, а также и текстов, собственноручно набранных великим Феофаном Грековым.

Здесь Феофан Греков повествует о своей жизни и многом другом

(Похоже, после того вечера Феофан отнес в банк еще три диска – одним он продублировал самый первый, а еще два одинаковых, как следует из датировки файлов, записаны много позже нашей встречи. Мне стоило некоторого труда раздобыть дисководы, которые теперь вышли из употребления. Но в банковской ячейке нашлась еще и стопка листов писчей бумаги. Эта рукопись содержит некие фантазии и размышления скульптора. Не уверен, что к ним нужно относиться как к описанию реальных событий – но то, что рассказал мне близкий друг Ф.А. Грекова, доктор исторических наук М.Н. Античных, заставляет предполагать, что здравое зерно там может быть. Я публикую все материалы, выстроив в последовательности, которая кажется мне логичной. Разбивка на главы и стилистическая правка, неизбежная при переводе устной речи в письменную, тоже мои. Заключительная часть, которую Феофан не мог подготовить вследствие трагических обстоятельств, написана мной. По причинам, которые станут понятны по прочтении, она может оказаться недостоверной в деталях или же вовсе ошибочной).

Вот с экрана монитора на меня глядит Феофан. Он гораздо моложе, чем казался в пору, когда я брал у него интервью. За спиной Грекова видна комнатушка, которая служила ему спальней и кабинетом. Глуховатый спокойный голос, неожиданные странные паузы, после которых то появляется щетина на лице Феофана, то скачком меняется освещение… Похоже, записи делались за много приемов. Я смотрю и прослушиваю это уже не в первый раз и всё думаю о том, какая причудливая судьба выпала на долю человеку. Что это: подарок или же трагедия? А как бы я распорядился таким даром?)

(Примечания К.Б.)

Итак, он начинает:

- Удивительное дело: вроде бы еще не старик, но многие детали ускользают из памяти, как арбузное семечко из пальцев. Что было раньше: поймал первую рыбу или же заболел ветрянкой? Вылепил из глины человечка или ту странную загогулину, которая, как мне казалось, шевелится? И куда они делись? Ладно, начну по порядку и по шаблону.

Мне фамилия досталась от матери, а не от отца. В детстве это не удивляло, как и то, что отца нет поблизости. Когда я впервые спросил о батюшке у мамы, она вздохнула и поведала, что тот был летчиком и погиб еще до моего рождения. Много позже я сопоставил свое отчество – Александрович – и имя матери – Александра, и только тогда до меня стало доходить, что родитель мой вряд ли был летчиком и, возможно, до сих пор пребывает где-то в добром здравии. Но какого-либо желания отыскать его не появлялось никогда. Уже много позже, во время учебы в Строгановке, общая тогдашняя мода на выстраивание родословных не обошла и меня. Тогда-то я и раскопал, что едва ли ни все носители моей фамилии родом из Крыма. В третьей четверти восемнадцатого века греков, кого добровольно, кого принудительно, переселяли из Крыма к берегам Азовского моря. Когда первая депортация завершилась, выяснилось вдруг, что на диком и труднодоступном в те времена берегу остались ничего не подозревающие греки вперемешку с татарами, грузинами и армянами. Их оставили как есть и даже переписали, но мудреные для русского произношения фамилии изменили, сделав всех греков Грековыми, армян – Армяковыми, прочих – Татаринцевыми и Татариновыми… Между тем, в Трихополе почти все греки принадлежали к древнему и плодовитому роду Пиглмалиди или Пигмалидисов. Так что и я, вероятно, никакой ни Греков, а самый что ни есть Пигмалиди.

Моя мама преподавала в местной музыкальной школе, но ее зарплаты катастрофически не хватало: всё сжирал огромный старинный дом, который приходилось и отапливать, и ремонтировать, и платить за него бесчисленные налоги. И поэтому мама подрабатывала в художественном училище. Где она выучилась музыке, а еще рисовать гуашью и акварелью, где освоила лепку и гончарное ремесло? Мне казалось, что так и должно быть, это данность, искать происхождения которой – пустая трата времени. А теперь уже не спросишь…

Как правило, я оставался дома с теткой, особой угрюмой и занятой своими семейными дрязгами. Видимо, понимая мою бесхозность, однажды мама принесла здоровенный ком пластилина и вылепила из него человечка. Я был совершенно очарован тем, как из бурой массы движениями рук изгоняется бесформенность, как в мертвом материале возникает пусть и не жизнь, но намек на нее, и мог часами возиться с неподатливым подарком матери. Помню, как болели запястья и пальцы от постоянного разминания пластилина, как на всех моих книжках-раскрасках темнели жирные пятна, как укоряла меня мама за измазанные рубашки – но никогда не бранила.

Я лепил человечков, почти только человечков, причем целиком, лишь изредка пытаясь сотворить отдельно конечность или же голову. Мне, пятилетнему огузку, казалось, что чем полнее будет сходство моих поделок со мной самим, тем ближе станет кусок оформленного мертвого пластилина к живому. Иногда я начинял своих созданий спичками и соломинами, полагая, что именно так и выглядят кости, либо вкладывал пластилиновые кишки в чрева своих големов. Добавляя в бурую массу мел и молотую пастель, я пытался придать цвет живой кожи покровам человечков. Я раздевался и ощупывал перед зеркалом свое тело, получая первые уроки анатомии. Мне грезилось, что однажды я узнаю достаточно и сотворю себе вполне живых товарищей.

Как-то я поделился со своей теткой фантазиями. В ответ она показала картинки из библии с иллюстрациями, кажется, Доре. Там Бог лепил Адама из глины. «Бог может, а у тебя не выйдет. Выкинь дурь из головы, грех это».

Тетку я ненавидел люто, но в сердце запало: живое следует лепить из глины. Естественно, глину я воровал у матери. Она же преподала мне первые уроки гончарного ремесла.

Пара-тройка тогдашних поделок еще сохранилась. Они беспомощны, наивны и вызывают чувство неловкости. Но для меня они стали шагом к тому, чем и кем я стал.

Незадолго до пятилетия мама привела меня в детский сад. Привыкший к сосредоточенной возне с пластилином и глиной, я сторонился других детей и весь день ждал, когда же мать или тетка придут за мной. Может быть, со временем удалось бы притерпеться, но вскоре была подхвачена скарлатина, потом – стригущий лишай, затем еще какие-то хвори. Садик пришлось оставить. Я рос угрюмым домашним ребенком, неуживчивым, болезненным, которого интересовали только глина и пластилин, а позднее к ним добавились карандаши и гуашь. Это было еще одно таинство: из линий и пятен краски рождалась иллюзия пространства, объема, и я заполнял этот иллюзорный объем по разумению и умению своему. И тогда Бог, в которого верила тетка и не верил я, казался простым художником, пусть и очень искушенным.

Немудрено, что и в школе беды мои продолжились. Учился я посредственно, и класса до седьмого оставался без друзей. Замкнутый, нелюдимый и хилый – я был идеальным объектом для травли. Тайная мечта – вырасти и всласть отомстить одноклассникам – изводила меня. И в этой грядущей охоте важнейшая роль отводилась глиняному порождению, неубиваемому и жестокому защитнику (чем не Голем, созданный пражским раввином Лёвом бен Бецалелем?)

Впрочем, возможность такого исхода оставалась нереальной и я, кажется, тайно это осознавал.

Остров. Анфиса

В течение трех дней все на острове – и солдаты с Парикия, и местные жители – пребывали в растерянности. Снова разразилась буря, короткая и не сильная, но ее хватило для того, чтобы десантное судно отбросило волнами на прибрежную отмель, опрокинуло на бок и испортило часть оснастки. Трирема осталась исправной, но тяжелое судно сместило выше по берегу и теперь требовалось его разгрузить, прежде чем снова спустить на воду.

Базилису устроили огненное погребение, и солдаты не препятствовали обряду. Что делать с останками Досифея, Амепнодиста и еще троих солдат, умерших на следующий день, никто не знал. От Досифея осталась одна лишь голова, словно бы смятая жуткой тяжестью, с лицом, сохранившим выражение невыносимого страдания, с ломкими вздыбленными прядями того, что прежде было волосами. От зубов остались лишь два, но таких огромных, что они едва умещались в широко открытом рту. Всё остальное рассыпалось щебнем и перемешалось с камнями, устилавшими двор. Отделить останки от природного материала не было ни малейшей возможности.

То, что еще недавно было Амепнодистом, сохранилось лучше: окаменев и упав, он раскололся на крупные фрагменты, странно изогнутые, будто бы тело перед смертью лишилось костей. У троих, умерших днем позже, руки превратились в грязно-бурый известняк – они и сейчас лежали рядом с галереей, и узловатые пальцы сжимали сломанные отвердевшие древки копий. Эти трое страшно страдали, прежде чем умереть, и любое прикосновение к ним отзывалось болью.

Не сразу заметили, что бесполезным камнем обернулось и все оружие – и мечи, и копья, щиты.

Суматоха, поднявшаяся после гибели Досифея была такой, что никто не заметил, когда и куда исчезла Анфиса. Кто-то поговаривал, что она то ли обратилась в пыль, разметанную ветром, то ли провалилась под землю, должно быть, в самый Аид. Но девица пришла к дому отца под вечер на четвертый день – все такая же напряженная, в рваной одежде, и лишь лицо потеряло девичью округлость, враз сделавшись скульптурно-неподвижным и твердым, да волосы свалялись в беспорядочно перевитые пряди. Люди, попадавшиеся Анфисе навстречу, и здешние, и пришельцы, замирали и смотрели настороженно – и лишь старая служанка-рабыня взяла ее за руку, приложила ладонь к своему лбу и заплакала.

- Дома ли моя мать?
- Да, госпожа.
- Позови ее.

Мать тоже плакала, ощупывала плечи и руки Анфисы, будто не веря, что та жива.
- Хвала богам, я уж и не надеялась тебя увидеть. Думала, что кровь прабабки Аэллы проснулась – и убила тебя. Но ты жива. Значит, у нас будет правительница вместо бедного Базилиса.
- Нет, мама. Я безродна и потому бесправна. Ты видела, что случилось. Меня будут бояться и ненавидеть, а я тоже стану в каждом подозревать подосланного убийцу. И не думай, что я по своей воле убила этих людей, хотя они того заслуживали. Глаза заволокло красной и зеленой мглой – и ненависть оказалась сильнее меня.
- Время вылечит и тебя, и нас. Что ты собираешься делать?
- Позови людей, не всех, но тех, кто есть поближе. Я скажу.

Через несколько минут десятка два человек выстроились широким полукругом. Несколько пришлых солдат без оружия были там же.

- То, что я вам скажу, передайте всем, - начала Анфиса. – Те, кто приплыл с Парикия, должны убраться отсюда за пять дней. Я могла бы убить вас всех, но большинство из вас прибыло сюда не по своей воле. Своему царю передайте: ни силой, ни посулами нас он не возьмет. Любой корабль с Парикия, подошедший к острову, утоплю, не разбираясь, зачем пришел. Я же на несколько дней уйду к скалам на север – вы знаете, что там есть пещеры, чтобы укрыться от непогоды, бьет родник и в достатке плавника для костра на берегу. Буду там молиться и ждать доброго знака от богов. Не вздумайте приходить туда без моего зова: убью. Мать, прошу тебя: пусть еда для меня будет приготовлена тобою. Не доверяй никому. Сверток перевязывай, заливай узел на бечеве воском и прикладывайся к нему мизинцем, чтобы отпечатался шрамик.

Анфиса медленно обвела взглядом маленькую толпу.

- Как тебя зовут, солдат?
- Я Персей, госпожа, двоюродный племянник Досифея. Я скорблю о гибели твоего государя и родителя, - совсем молодой парень с едва пробившимися усами заметно волновался.
- Мне безразлично твое лицемерное сочувствие. Завтра и в последующие дни ты будешь приносить суму с тем, что мне потребуется. Суму передаст тебе моя мать. Время прихода – посредине между восходом и полуднем. Доставленное положишь в тени у подножия скалы – вон той, ее видно в стороне от прочих. Сам поднимешься наверх и будешь ждать на виду до полудня на случай, если мне потребуется что-либо предать матери. Будь осторожен, у скалы крутой склон и камни в трещинах едва держатся. Ты понял меня, солдат?

Тот молча наклонил голову.

Анфиса устало взглянула на потупившихся островитян. Лицо ее ничего не выражало.

- А вы во время моего отсутствия обо всех проблемах советуйтесь с моей матерью. Она разумная женщина и была посвящена в дела отца.
- Станешь ли ты править нами, когда вернешься? – спросил кто-то.
- Ни за что. Тот дом, где жила старая умершая Адония – так, кажется ее звали? – он станет моим. Приведите его в порядок. Дом стоит а стороне от других, а позже я назначу охрану. Надеюсь, что когда-нибудь кто-то еще приплывет на наш остров, и если судно будет не с Парикия, я уеду навсегда. Мама, распорядись, чтобы мне собрали еды, пусть положат бурдюк для воды, чистую одежду и сандалии, да еще пару овечьих шкур, еще что-нибудь придумай сама – и я уйду.

Через два дня, отправляя Персея с очередной посылкой, мать Анфисы сказала ему:
- Я вижу, ты неплохой мальчик, Персей. Если дочь вдруг подойдет к тебе, будь с ней приветлив. Поговори. Хотя бы расскажи о Парикии. Ей нужно отмякнуть душой. Я положила в суму немножко масла лаванды, гребень и серебряное зеркало. Говорят, оно принадлежало самой Аэлле. Быть может, Анфиса вспомнит, что недавно была красавицей, и займется собой. Я схожу с ума от жалости и беспокойства.

Солдат ушел и не вернулся ни в тот день, ни в следующий. Его стали искать и нашли лишь тогда, когда суда с Парикия должны были отправится на родину. Тело Персея, обезображенное при падении по крутому склону скалы, лежало у ее подножия и уже вздулось и потемнело. А в пещере нашлась и Анфиса – окаменевшая, она держала в одной руке гребень, в другой - серебряное зеркало, в которое вглядывалась. Каменное лицо ее было спокойно и печально.

Мраморную деву погребли около подножия скалы, где нашли разбившегося Персея. Оставшиеся на острове солдаты и моряки вскоре прижились на новом месте. Большинство из них стали рабами, поскольку не имели имущества. Вспоминать об Анфисе вслух было не принято, но шепотом о ней все же говорили – и при этом зачем-то делали рукой странное движение, якобы ограждающее от Мойр. Прежде на острове этого знака не знали.

Мишка Античных

Отец Мишки Тичных, отставной офицер, корни имел в приволжском селе Березняки, в котором изначально обитали раскольники-молокане, позже разбавленные обрусевшими немцами-колонистами. Село славилось отменными видами на Волгу и квашеным топленым молоком с толстенными коричневыми пенками, а также вяленой стерлядкой, ныне навеки канувшей в небытие. Однажды летом Мишкин батюшка внезапно заявился в родные Березняки, без труда завоевав сердца всех местных девиц. Неодолимым его оружием в деле покорения пейзанок стали новенькая офицерской форма с лейтенантскими погонами, портупея, густейший чуб и бравая выправка. Умение играть на баяне, веселый нрав и лихость в драках с местными соискателями в конкурсе женихов тоже сыграли не последнюю роль. Из числа сраженных амуром и личным обаянием односельчанок будущий Мишкин батюшка и выбрал себе невесту.

Через полтора десятка лет офицер уволился со службы из-за инвалидности, связанной с боевым ранением. Какие-то выплаты позволили ему приобрести жилье и осесть в Трихополе. Его младший сын, Мишка, пришел в наш класс в начале седьмого учебного года. Может быть, от молокан Мишке досталась упертость в достижении целей, которую сам он обозначал девизом: «Степенность и постепенность». Первое означало основательность, второе – действие шаг за шагом. А от немцев отпрыск офицера получил склонность к романтизму и сентиментальности. Крепкий и заводной, он был прирожденным лидером. Надо сказать, что к тому времени и я бурно пошел в рост, раздаваясь не столько вверх, сколько вширь и наливаясь дурной силой. Открывшаяся вдруг возможность постоять за себя оказалась кстати. Несколько раз я беспощадно бил одноклассников, навсегда прекратив травлю, но так и оставался на дистанции ото всех прочих.

Не знаю, сам ли Мишка увлекся тем, что называют краеведением, или кто-то ему насоветовал, но скоро он сколотил в классе «боевой отряд» и организовал походы по окрестным местам. Походы эти были небезопасны; скажем, однажды попался почти истлевший ящик с минами, и Мишка, многажды бывавший на полигонах, затеял выплавлять из боеприпасов тротил. Дело это не очень рисованное, но вот вывинчивание проржавевшего взрывателя… Взрывчатку предполагалось употребить для глушения рыбы. Никто не подумал о том, что без взрывателя тротил бесполезнее, чем хозяйственное мыло, но мы уповали на Мишкину предприимчивость. В другой раз рядом с нами сошел камнепад. Случались и падения с ушибами, а кого-то укусила местная гадючка – по счастью, без последствий.

Меня Мишка привлек тем, что-де путешествия нужно документировать, и не с помощью фотоаппарата, а непременно вручную, и будто бы так поступали и Пржевальский, и Миклухо-Маклай. Склонность к изобразительным искусствам делала меня в глазах Мишки ценным кадром в наших походах. Карандаши и блокнот поселились в моем рюкзаке, и я впервые заметил неповторимую красоту здешних мест. Впрочем, рисовать приходилось редко, потому что мы двигались почти без привалов.

Постепенно количество активных участников походов сошло на нет, и иногда мы уходили в горы вдвоем с Мишкой. Он пытался расспрашивать меня об истории здешних краев, но я не знал почти ничего.

Был у нас в городе один старичок, почитавшийся за городского сумасшедшего. Он вечно носился с дичайшими идеями о том, что будто бы прежде тут находился библейский Едем и нужно организовать его раскопки, и инопланетяне садились на своих тарелках среди окрестных скал, и двадцатиметровый морской гад не раз по ночам выползал на берег в маленькой бухточке неподалеку от города… Но историю Крыма он знал дай бог каждому, и дом старичка был завален всяческим археологическим хламом, и во дворе стояли, вкопанные в землю по пояс, истертые временем истуканы из песчаника. По мнению владельца, сии каменные божки ничем не отличались от алтайских и тем свидетельствовали о происхождении крымчан напрямую от денисовцев, тех самых, что некогда дрались с неандертальцами и основали поселение Карама. И еще Мишкин наставник почему-то думал, что истуканы некогда сами добрались до Крыма, будучи вполне живыми.

Не знаю, как и где Мишка познакомился со старичком, но вскоре и мой дружок подсел на тот бред, который нес его новый приятель. Но здравого смысла, вероятно, доставшегося от родителя-офицера, Мишке хватало. Он, оказывается, грезил лаврами Шлимана, откопавшего Трою, и Картера, нашедшего усыпальницу Тутанхамона. Перед выпускным классом мой приятель поступил на заочные подготовительные курсы при истфаке Симферопольского университета и решил стать археологом. На следующий год в местной газете напечатали пару его заметок о местных античных памятниках, и под ними значился Мишкин псевдоним: «М. Античных». А позже приятель показал мне новенький паспорт, в котором к его фамилии прирос слог «Ан». «Как вы яхту назовёте…», - ухмыльнулся Мишка в ответ на мой недоуменный взгляд.

В тот же год и я начал готовить этюды и кое-какие керамические поделки, чтобы поступать в «Строгановку». Это было самонадеянно, но я рассчитывал на извечное «авось». Впрочем, советы мамы по части подготовки были дельными, работал я упорно и шансы мои потихоньку приподнимались над нулевыми.

Строгановка

Представляете ли вы, что означает для семнадцатилетнего провинциала, никогда прежде не покидавшего своего острова, знающего только родной город да пару окрестных поселков, поездка в столицу? Никогда в жизни и так не волновался, не считал оставшиеся часы, не…

Впрочем, мама волновалась, вероятно, еще больше и всячески отговаривала от поездки.

- Ну что тебе там, в Москве? Медом намазано? Поступал бы в художественное в Симферополе, у нас учат не хуже, чем в столице. И потом, Айвазовский…
- А что – Айвазовский? Айвазовский давно умер. А то, что рисуют сейчас, ни к черту не годится. Лубок лубком. И в скульптуре твой армянин ничего не понимал. Ни-че-го. А я скульптором хочу стать.
- Да что ты знаешь? Где ты бывал, кроме Трихополя? У нас ни толковой галереи, ни музея. Вот съездим с тобой с Симферополь и Севастополь, и там уж решай.
- Не поеду. Времени нет. Выпускные экзамены, сама знаешь.

В общем, я уперся, тупо, как баран. Обычная подростковая агрессия, как теперь понимаю.

В июне я, нагруженный рюкзаком и клетчатой сумкой, какие в ходу у «челноков», взошел на борт речного трамвайчика, идущего до Ялты, автобусом добрался до Симферополя и далее вылетел прямым рейсом до Москвы. Под майкой был подшит пакет с деньгами, которые мать копила последние лет десять – и, похоже, тетка тоже вложилась. Я уже понимал, что суровость тетки принимал за нелюбовь просто по глупости. А еще – много позже в памяти всплыл образ мамы, стоящей на набережной у приморского пассажирского порта, растерянно и озабоченно машущей мне. Я видел ее в последний раз.

Стоит ли описывать тогдашнюю Москву? Да, Пушкинский и Третьяковка, да, чудная смесь архитектурной архаики и модерна, и Кунцево, и Кремль, и вернисажи, и странные сложносочиненные уродцы Церетели у зоопарка – но всё это было позже, а по приезду одолевала суета, и беготня с бумажками, которых, как оказалось, нужно оформить великое множество, и стада машин, от которых кружилась голова, и бензиновая отрыжка вперемешку с пылью и жарой, какой в Крыму сроду не видали, и реки людей в метро, и цены, от которых крымчанина мог хватить удар, и искушения, которых не испытывал и Христос во время сорокадневного поста в пустыне…

На первое время меня поселили в студенческом общежитии, пустом по случаю окончания учебного года, грязноватом и запущенном. Зато тут виднелись следы, неизбежные для пристанища служителей муз – потеки краски повсюду, вплоть до потолков, стены, покрытые графитти, то с небрежным великолепием, то с тщанием, но всегда умело, огрызки пастельных и угольных карандашей, сломанные подрамники, обрывки бумаги и – тюбики, тюбики с вдавленными животиками и мумифицированные. Похоже, мои собратья по будущей профессии не отличались аккуратностью.

В этой общаге я и прожил все пять лет – менялись лишь сокамерники. Кто-то, из тех, что постарше, оканчивал Строгановку и уходил на вольные хлеба, кто-то, молодой и наивный, приходил им на смену… Прокуренная комната, пять кроватей и тумбочек, скрипучий шкаф для одежды, окна со щелями, из которых зимой неудержимо дуло, вечные споры об очередности уборки и готовки (кормились вскладчину – китайской лапшой, супами из рыбных консервов и вечными жареной картохой и макаронами). С третьего курса мое место было привилегированным: за шкафом. Суть привилегии состояла в возможности уединиться с пассией, но робость так и не позволила воспользоваться своими особыми правами хоть раз. Жили, надо сказать, весело, не в пример студентам-москвичам, сидевшим на родительских шеях.

Сразу скажу: мои поделки не вдохновили приемную комиссию, а экзаменационные рисунки розеток, барельефа, мраморного бюста и еще какой-то ерунды оказались слабыми. При конкурсе в пять человек на место, когда большинство абитуриентов были выпускниками столичных художественных школ, надежды на успех почти не было. И все же я поступил в Строгановку, так сказать, условно, то есть без стипендии, но с общежитием и надеждой на то, что буду окончательно закреплен, коли кого-то отчислят. Так и случилось к концу первого курса.

А дальше начались освоение техник, муштра, этюды и прочая скукота. Кое-как удавалось выкраивать время для подработки на узловой товарной, либо развозчиком фастфуда. Мать старалась помочь с деньгами, но ее начали одолевать хвори. Приходилось выкручиваться самому. Мы перезванивались с ней, и я слышал, что голос ее слабеет, и смотрела она на меня с экрана мобильника осунувшаяся, с редеющими волосами. Было невыносимо жаль ее, стареющую стремительно.

Изредка звонил или писал Мишка Античных. Он был в полном восторге от учебы и уже примеривался к аспирантуре.

Правда, был период, когда я едва не бросил Строгановку. То время сильно ударило по служителям изобразительных искусств (как, впрочем, и по музыкантам, и по литераторам), но прочих коснулось в меньшей степени. Думаю, об этом стоит рассказать поподробнее.

[Борисыч]

Это - начало текста. Признаюсь, я и в самом деле "чайник" в теории литературы, и затрудняюсь даже сказать, к какому жанру относится этот опус. Прошу читающих быть снисходительными и не отделываться отзывами " Графомань", "МТА" и проч. При всей моей нелюбви к Графу, и от него готов принять конструктивную критику (и даже буду благодарен), если, кончено, Его графское превосходительство соизволят. Когда (и если) появятся первые отзывы, продолжу публикацию - если, конечно, оно того будет стоить.
Хочу пояснить: в 2011 году (15 лет назад!) я написал рецензию на роман Кирилла Бурыкина "Пигмалион" (https://fantasts.ru/forum/index.php?showtopic=1240). В природе нет ни такого автора, ни такого романа - но три года назад я едва ни околел, нужно было чем-то выбить хворь из сознания - и я взялся вытаскивать "Пигмалиона" из небытия. Сочинение готово. Начало перед вами. И ссудить вам.

[Ascar_D200]

У вас тема продублировалась!

[Борисыч]

У вас тема продублировалась!

Я знаю. Как удалить - не имею понятия. Отправил просьбу модераторам. А по существу, о тексте есть что сказать?

[Ascar_D200]

Борисыч

А по существу, о тексте

так для этого надо сперва текст прочесть))

[Ascar_D200]

Он на своих судах устраивал дальние походы

Он устраивал дальние походы

мышцы зверя словно окаменели

опять про превращения в бронзовых статуй...

понося более удачливого наследника

понося брата

Новое место оказалось вовсе не таким благодатным, как расписывал хитроумный папаша. Но деваться было некуда: пришлось осваиваться на новом

первое слово новое можно убрать

Анфису, пятнадцатилетнюю дочь вдового царя

это что, сюжет начинается? Или опять описания ради описаний?

К середине лета под началом Ксенофонта

К середине лета я дочитаю этот невероятно скучный рассказ((

К середине лета под началом Ксенофонта корабль вытащили на берег, очистили борта и днище от ракушек, проконопатили и просмолили живицей, а затем покрасили в два

К середине лета под началом Ксенофонта корабль вытащили на берег и починили.

Базилис торжествовал. Анфиса же тревожилась. Во сне ей являлась Аэлла

отсюда и дальше читал по диагонали.

Да и откуда нам знать о помыслах всемогущих?

у вас язычество в рассказе, или христианство?

Было время прилива – и оба судна прибывших почти до середины корпуса с шелестом проскользили по гальке.

зарылись в гальку до середины корпуса?
Оооочень затянутое повествование.

[Борисыч]

"Починили" - не раскрывает сути: скрыли принадлежность судна другому владельцу.
"у вас язычество в рассказе, или христианство?" А где вы нашли намек на христианство?
"зарылись в гальку до середины корпуса?" Можно ли проскользить, зарываясь? Там черным по-русскому написано: ПРОСКОЛЬЗИЛИ.
Почтенный, вы старательно намекаете, что я должен свести текст к синопсису. Или же клипу. Я этого делать не буду. Впрочем, специально для вас:
Скульптор Ф. Греков умеет делать скульптуры, имея особый талант, без резца и долота. Талант - наследственный, присущий выходцам из
Тавриды. И Грекова, и его пращуров этот талант довел до цугундера.
Так годится?

[Ascar_D200]

"Починили" - не раскрывает сути:

я это понимаю. Не понимаю зачем вообще нужна эта суть.

А где вы нашли намек на христианство?

в процитированном фрагменте.

должен свести текст к синопсису.

Нет.
Чтобы текст был интересен нужно объяснить в самом начале цель, желательно - создать интригу. Всё что происходит, этот ремонт корабля, обсуждение воли богов, оно происходит - зачем?
Я не прошу чтобы вы в первых же строках писали прямо "этот персонаж хочет вот этого" но хотя бы в течении первой тысячи слов можно дать хоть какое-то объяснение происходящего?

[Агния]

Сообщаю, что читаю, хотя и "кусками" и вполне получаю удовольствие)