Веришка, фэнтези по мотивам "Дюймовочки" Опции

[Роня]

1

В лавке было многолюдно – лавочник Михай, вернувшийся намедни из Линдмарта, раздавал односельчанам заказы и рассказывал иноземные новости.
- Больше не поеду! Ни-ни! - горячился лавочник. – У границы с нами еще ничего, спокойно. А дальше…. Ведь видно же, что торговым обозом идем! Ух, и натерпелись мы страху. Сперва альвийские дозоры нас потрошили, все допытывали, с чем идем. Потом нольвы налетели - мол, на подмогу мы альвам явились. Всю душу повытрясли! Следом гмуры навалились. Еле отбрехались. На обратном пути сперва урукхи, за ними друды – и туда же. Нет, как хотите, а я больше в Линдмарт ни ногой. Ни здоровья, ни мошны не хватит.
Соседи принимали свертки, корзины, узлы, расплачивались, сочувственно и уважительно кивая Михаю. В Низовичах он слыл отчаянным и сметливым купцом. Не всякий отваживался хаживать за товаром в далекий Линдмарт – не первый десяток лет длилась там междоусобица, то затихая, то разгораясь с новой силой. Уже мало кто помнил, что стало поводом к войне. А только резали друг друга тамошние племена с неистовой жестокостью.
- Живи долго, Михай, - к прилавку подошла Оляна. – Привез?
- А то, - кивнул тот, и, покопавшись в корзине, вытащил холщевый сверток.
- Сколько должна? – женщина потянулась к висевшему на поясе кошелю.
Михай подмигнул вдове, нагнулся к ней, и, вручая сверток, прошептал.
- Пять орешков. Но могу и за так отдать. Я привез дивное средство от вдовьей тоски. Может, в гости пригласишь, да оценишь?
- В другой раз, - улыбнулась вдова, оставила на прилавке пять мелких серебряных шариков, и покинула лавку.
Она была еще совсем не стара. Но синий убрус, носимый по вдовьему обычаю, набавлял ей лет. Муж Оляны ушел искать воинской славы и альвийского серебра, да и сгинул в Линдмарте несколько лет назад. Многие теперь подавались в наемники, уповая на щедрое жалованье, да не всем улыбалась удача. А по городам и селам Аддарии бродили вербовщики линдмартских армий, соблазняя людей альвийским серебром, гмурьим золотом, урукхской долей в добыче и друдскими самоцветами.
Дорога до Вершковицкого хутора вилась вдоль леса, к которому примыкали ржаные поля. Не было в Аддарии ни золотоносных рек, ни серебряных копей, ни самоцветных гор, ни смоляных болот. Была лишь земля, на которой добросовестно трудились люди. Оттого и спокойно было в Аддарии – война ведется за легкую добычу. А за аддарский прибыток следовало немало попотеть в поле. И, глядя на Линдмарт, благословляли люди свою не богатую, но мирную страну. Здесь не страшно было заводить семью и рожать детей. Вот только не было их у Оляны. А если б были, может, и не так горько было бы вдовство.
Она свернула на лесную тропинку, чтобы срезать путь. Лес был светел и приветлив. Меж ближних древесных стволов мелькнула белая одежда лесной колдуньи.
- Живи долго, Веда-мать, - улыбнулась Оляна, подходя и приветствуя ведунью.
- Здрава будь и ты, Оляна, - выпрямилась та, отвечая. На Оляну глянули лазоревые глаза, глубокие и яркие, как весеннее небо. Как на самом деле звали альву, в давнее время поселившуюся отшельницей в этом лесу, не знал никто. В округе её называли Ведой – многое было ей ведомо: как дитя принять, как людей и скотину лечить, как урожай поднять. Никому не отказывала Веда в добрых делах. Со злыми же мыслями гнала прочь.
Рядом с альвой стояла корзина, наполненная корешками. Обмахивая тонкие руки от налипшей земли, Веда снизу вверх посмотрела на вдову. Как все альвы, была она невысока, стройна и тонка, словно камышинка. И, в отличие от людских женщин, не прятала седеющие длинные волосы под убрус, увязывая их в тугой узел на затылке.
- С Низовичей идешь? Михай из Линдмарта вернулся?
Оляна кивнула. Все-то было Веде ведомо.
- Всё воюют, - печально качнула головой альва. Она нагнулась за корзиной, но Оляна опередила её, ухватившись за плетеную ручку.
- Я помогу.
Веда-мать чуть улыбнулась и согласно кивнула. Корзина была тяжелой, и Оляне не раз пришлось переменить руку, пока они дошли до заимки, где обитала колдунья.
- Чем же отплатить тебе за подмогу? Тяжела была ноша, – обернулась альва к Оляне.
- Разве это ноша, - легко рассмеялась вдова, поставив корзину на траву. - Тоска вдовья – вот ноша, не скинешь.
- И на неё средство имеется, - Веда многозначительно взглянула на женщину.
- Михай уж предлагал, - снова засмеялась Оляна. – Не по мне такое. А вот…
Она запнулась было, но, глядя во внимательные глаза альвы, тихо прошептала.
- Ребеночка бы мне, а? Веда-матушка.
Колдунья отвела глаза. Легко, словно порожнюю, подхватила корзину, и двинулась к хижине.
- Оляна, Оляна. Знаешь ведь все сама.
- Знаю, - поникла та головой. – Пустая я. Да ведь тебе все под силу, Веда-мать!
- Жизнь из пуста создать мне не под силу, - ответила колдунья. Потом, остановившись, обернулась к Оляне. – Во что веришь, чего сердцем желаешь – то и сбудется.

***

На вечерней заре стукнул кто-то тихо в ставни на окне. Оляна подняла голову от узорной вышивки. Хорошую краску привез Михай, постарался. Вышивка нитями, крашеными линдмартской краскою, словно оживала на полотне. За неё и платили щедрее.
«Верно, ветер» - подумала вдова. Но стук повторился, и Оляна, решив, что это настойчивый Михай прибыл её утешать, резко распахнула дверь. На крыльце стояла Веда с корзиной, наполненной алыми цветами.
- Живи долго, Веда-мать, - удивленно-растерянно произнесла Оляна. Альва никогда ни к кому не приходила незваной.
- В дом-то пустишь?
Вдова посторонилась, пропуская альву. Та поставила корзину и обернулась к Оляне, кивнув на цветы.
- Принимай, что просила.
- Что это? – женщина взяла в руки цветок. Не росли такие в здешних краях.
- Это маки, - терпеливо пояснила альва. – Но для тебя не они, а вот это.
Она раздвинула стебли, и среди алых лепестков Оляна увидела младенца. Ноги ослабли, и женщина осела на пол возле корзины. Веда тем временем извлекла из цветочной колыбели маленькое тельце, завернутое в тончайшее полотно, и подала Оляне. Та протянула руки, бережно принимая ребенка, и разглядывая крохотное белое личико с закрытыми глазами.
- Она просто спит, - пояснила Веда на вопросительный взгляд вдовы. – Маковый сон крепкий и долгий.
- Она? - спросила Оляна, потрясенно глядя на острые ушки младенца. – Это… это же альва. Откуда она? Как её имя?
- Мало ли сейчас бесприютных, потерявших кров, бегущих от войны в чужие края, - уклончиво ответила Веда. - А имя дай ей новое. Твоя теперь дочь.
Оляна прижала ребенка к груди, и сердце её наполнилось неведомой раньше радостью.
- Сбылось, - по щеке вдовы скатилась слезинка. – Во что веришь, то и сбудется. Веришка ей имя.

2

- Вершка, Вершка, от горшка два вершка! – дразнили из-за тына мальчишки. Веришка показала им язык и гордо прошла мимо. Затевать драку с худосочной и невысокой альвой мало кто из ребятни отваживался – сила в ней была нечеловечья. Как и её красота. Дивились низовические селяне на Олянину примачку – на длинные волосы молочного цвета, на яркие синие, чуть скошенные к вискам глаза. Но худого не мыслили, и привечали как свою. За малый рост имя, данное Оляной приемной дочке, переродилось в устах селян в прозвище – Вершка. А ласково – Вершковинка.
- А, Вершковинка, - шевельнул усами Михай, завидя входящую в лавку девочку. – Чего тебе?
- Здрав будь, дядя Михай, - улыбнулась та, показав мелкие ровные зубки, и ставя на прилавок берестяной туесок. – Матушка за солью прислала, да спрашивала, в Линдмарт не собирается ли кто? Нам бы, как всегда.
- Линдмарт, Линдмарт, - проворчал Михай, забирая туес и скрываясь в глубине лавки.
Стал он грузен за прошедшие тринадцать лет, оброс семьей и детьми, и в далекие края более не совался. Но заказы на иноземные товары принимал по-прежнему, поручая их проходящим купцам. Михай передал Веришке потяжелевший туесок, принял плату.
- В Камышевском трактире обоз стоит, в Линдмарт идут. Там поспрошай.
- Благодарствуй, дядя Михай! – подхватив туес с солью, Веришка выскочила из лавки.
- Дя-ядя… Ишь, нелюдь, - беззлобно пробормотал Михай.
Трактир в Камышах, что в семи верстах от Низовичей, был полон. Обозные купцы ели и пили, принимали деньги под товар, писали расписки. С этим же обозом в Линдмарт шел малый отряд наемников. Вербовщик, широкоплечий темноглазый гмур, обрабатывал очередного выпивоху, подливая в его кружку хмельного пойла. Чуть поодаль, завернувшись в пыльный плащ и привалившись к стене, лениво наблюдала за трактирной суетой немолодая урукхайка.
Веришка оглядела трактир и направилась к купцам. Бросив случайный взгляд на прошмыгнувшую мимо девчушку, урукхайка озадаченно дернула бровями и пригляделась внимательнее.
- Дяденьки! – Веришка остановилась перед купцами. – Можно ли заказ вам дать? На линдмартскую нитяную краску?
Купцы обернулись к девочке, удивленно её разглядывая.
- Сама-то откудова? – пробасил один, бородатый, в полукафтане со смушковым воротом.
- Тутошняя я, - ответила Веришка.
- Тутошняя, - передразнил купец. – А с виду – тамошняя.
- Так можно заказ дать?
Бородач пожевал ус, оценивающе глядя на девочку.
- На сколь?
- Матушка сказала - на десять орешков серебром.
Купцы засмеялись.
- Мелок заказ, - пренебрежительно отвернулся бородатый. – Меньше чем на пятьдесят никто не возьмется - дорога дорога.
Альва нерешительно потопталась на месте, и направилась к выходу.
- Погоди, белянка, - произнес низкий женский голос, и девочка почувствовала прикосновение к плечу. – Какой, говоришь, заказ?
Над Веришкой возвышалась женщина - мощная, грудастая, с пышной копной бурых волос. Вскинув голову, альва с оторопью взглянула в её лицо – с грубыми чертами и сероватой кожей.
- На линдмартскую нитяную краску, - прошептала девочка. – На десять орешков. Серебром.
- Я возьму заказ, - приветливо улыбнулась женщина, и поманила её за собой. – Не бойся, идем.
Урукхайка внимательно выслушала Веришку – какой и сколько надобно краски. Обозный писец написал расписку, и урукхайка ссыпала серебряные шарики в свой кошель.
- Куда тебе заказ привезти? – спросила женщина.
- А в Низовичи, лавочнику Михаю, - ответила Веришка.
- Не люблю лавочников, - скривилась урукхайка. – Говори, где живешь – прямо к порогу доставлю.
- На Вершковицком хуторе я живу, с матушкой. Отсюда недалече.
- Найду, - улыбнулась урукхайка. - А матушка тоже из альвов?
- Нет. Я примачка.
- А звать тебя как?
- Веришка.
Женщина извлекла из-под лавки объемистый узел.
- А вот посмотри-ка, Веришка, какой у меня товар. Вдруг, что да приглядишь для себя. Или для матушки.
И на дощатый стол урукхайка выложила костяные и деревянные гребни, щетки из кабаньей щетинки, цветные ленты, шпильки и повязки для волос, бисерные низки, и прочую девичью радость. У Веришки разбежались глаза. Такого богатства и на осенней ярмарке не бывало. Урукхайка тем временем расхваливала свой товар.
- Гребешок костяной - в самый раз для твоих кос. Волос не задерет, зубец не сломится. Дай, причешу тебя.
И альва, поддавшись соблазну, опустилась на лавку подле торговки. Та сноровисто распустила молочную косу, и провела по волосам гребнем. Приподняв светлые пряди, торговка погасила усмешку. На шее девочки, под самым затылком, разглядела она тайный знак - метку альвийского клана. Заплетая замысловатую косицу из тридцати прядей, урукхайка осторожно срезала светлый локон. За этим странным занятием, не переставая поить будущего ратника, исподволь наблюдал гмур.
- Ну, вот и готово. Словно княжна альвийская! – похвалила урукхайка и подала Веришке зеркальце.
Когда довольная Веришка покинула трактир, вербовщик подсел к урукхайке.
- Что это ты, Гуртрунг, к ней так ласкова? - усмехнулся он. – Не иначе, прибыток почуяла?
- Какой там прибыток, - отмахнулась урукхайка, – десяток орешков. Просто девчушка понравилась.
- Чтобы тебе – да альва понравилась?! Цхе…, - недоверчиво хмыкнул гмур.

***

Зыбкий болотный туман полз вверх по склону, поросшему багульником. На склоне, привалившись спиной к древесному стволу, сидела Гуртрунг. Она отрезала острым ножом тонкие полоски с куска вяленого мяса и медленно их пережевывала, созерцая тоскливый пейзаж. Дом уже близко. Эти бесконечные полупустые болота – её родина. Всё, что альвы некогда оставили урукхам. Они загнали её племя в эти вздыхающие, стонущие, пахнущие тухлой водой и гниющей травой топи. Загнали и вскоре пожалели об этом. Потому что эти болота дали урукхам богатство, которыми не владело более ни одно племя Линдмарта. Болотную смолу и горючую землю.
Гуртрунг встала, завязала заплечный мешок и стала спускаться в туман. В мешке, бережно завернутый в кусок холста и упрятанный на самое дно, ждал своего часа залог будущего благополучия, процветания и безопасности урукхов. Оружие, которое будет посильнее тысячи горшков с горючей смесью - прядь белых альвийских волос.
Город Узгхаш, разбросанный среди болот на островках твердой земли, проявился в тумане первой заставой. С двух вышек по сторонам укатанной дороги её окликнули дозорные.
- Имя?
- Гуртрунг Быстроногая из рода Горшуга.
Тишина была знаком, что можно продолжить путь, и Гуртрунг уверенно ступила на дощатые мостки.
Её дом был пуст и холоден. Муж Гуртрунг давно умер от ран, дочери уже были замужем. Урукхайка сбросила ношу, сняла плащ и разожгла огонь, чтобы просушить отсыревшую хижину. Новость, принесенная из Аддарии, была слишком важна, чтобы медлить, и Гуртрунг отправилась к королеве.
В бревенчатом доме, принадлежавшем королевской семье, она не застала никого, кроме служанки из людей.
- Где Нуурдаг? – Гуртрунг окинула взглядом помещение и постучала ногой по ведру с водой.
- На Мастеровой поляне, - подняв голову от скребка и утирая пот, ответила служанка.
Гуртрунг направилась туда, в самую середину болот, где находилось сердце урукхайской военной мощи. Мимо неё, пыхтя и исторгая клубы вонючего дыма из закопченных труб, прополз огневоз. Урукх-возчик кивнул женщине и, открыв заслонку, швырнул в печь темный брусок. Гуртрунг ухватилась за деревянный борт и взобралась на грузовую платформу.
Гул, лязг, шипение и пыхтение можно было услышать издалека. У жарких перегонных печей, крутя насосные вороты и раздувая громадные меха, трудились те, кто избег смерти от меча или стрел. Исхудавшие полуголые тела пленных были покрыты слоем копоти и грязи. От печей через поляну тянулись толстые кованые трубы, притопленные в болотной жиже. Заканчивались они на дальнем краю поляны в огромных, обмазанных глиной, закрытых ямах. Более тонкие трубы, словно стволы обгорелых деревьев, высились по обширной поляне. С их верхушек срывалось пламя, освещавшее Мастеровую поляну и её окрестности в темное время - работа шла непрерывно.
Гуртрунг спрыгнула с повозки и направилась к мастерским. Вдовствующая королева была там, самолично проверяя работу кузнецов, оружейников, перегонщиков. Простолюдины не гнушались брать в жены иноплеменных женщин, захваченных в бою. Но для правящей династии это было неприемлемо, и внешность королевы сохранила черты истинных потомков древнего рода. Высокая, широкоплечая и длиннорукая Нуурдаг – рожденная править, обладала свирепостью львицы, силой медведя и волчьей преданностью своей семье. Кожаный доспех с сильно выпуклыми нагрудниками обхватывал мощный торс. Гуртрунг знала, что под левым из чеканных нагрудников – пустота. Много лет назад альвийский бердыш, разбив щит Нуурдаг, лишил её одной груди и левой руки до локтя. Но это не помешало королеве родить и выкормить двух сыновей – Хогорда и Одара. Когда девять лет назад короля и старшего сына принесли на щитах мертвыми, Нуурдаг не взошла на погребальный костер вместе с мужем. Не могла она лишить юного Одара еще и матери, и оставить свой народ в смуте безвластья.
- Долгой жизни и достойной смерти, Первая мать, - Гуртрунг подняла руки в традиционном приветственном жесте, демонстрируя пустые ладони.
Нуурдаг повернула квадратное плоское лицо к урукхайке, коротко кивнула.
- В этот раз ты быстро. Что интересного за болотами?
- Я принесла «тихую весть».
Королева вышла из мастерской и мотнула головой, зовя Гуртрунг за собой. Они уединились за чахлыми березами на краю поляны. Нуурдаг повела бровью, приказывая говорить.
- Я нашла девочку из клана Жизнетворящих. Она в Аддарии, - Быстроногая вытряхнула на ладонь белую прядь.
Королева впилась в неё загоревшимися глазами, и, осторожно подняв двумя пальцами, поднесла к носу. Широкие ноздри раздулись, втягивая запах.
- Уверена?
- Младенца Азельвейды тогда так и не нашли. А девочка из Аддарии носит на себе это, - и Гуртрунг начертила прутиком на земле знак, увиденный на шее Веришки.
Нуурдаг помолчала, теребя локон и обдумывая новость. Потом взглянула на Гуртрунг.
- Привези её.