На траве дрова 29700 зн., Турнир №3 Опции

[Распорядитель Ту...]

По лесной просеке медленно идет человек с ружьем. За ним ковыляет кудлатый пес со слезящимися от старости и солнца глазами.

- Сейчас, Дерзай, - обращается человек к собаке, раздвигая сосновые ветви над едва приметной кабаньей тропой, - скоро придем.

Под соснами прохладно. Хоть и тяжелы для натруженных лап выступающие из земли узлы корней, но манят старого охотника запахи зверя и птицы. Выводок уток от лесного озера уж стал на крыло, не поймать молодь псу! Не хочется покидать сосновый полог, но долг зовет за хозяином. Человек останавливается, достает из кармана дождевика флягу, поит пса из горсти, коричневой и шершавой, как кора дерева. Смачивает Дерзаю уши, лежит путь через деревенский луг под палящим солнцем.

- Завтра покос, - говорит человек собаке. Заряжает берданку, стреляет поверх травы. Перепела и куропатки с хриплыми криками поднимаются в небо, перезаряжай и стреляй добычу, хозяин! Медлит человек, пусть живет птица.
Широк луг, но цель пути – за лугом. Шагают, приминая траву и вспугивая оставшихся птиц.

А помнишь, Дерзай? – спрашивает человек. Конечно, все помнит Дерзай, старый пес лесничего товарища Танеева.

***
Тогда тоже был конец августа. Дерзай деловито облаивал телегу с молоденькими девчатами, а товарищ Танеев и секретарь крайкома громко ругались рядом с конторой.

- Кого ты мне привез?! – кричал Танеев, подступая к однорукому фронтовику Каргину. - У меня план по лесозаготовкам, а этим…,- он замешкался, подбирая слово поприличнее, - пустельгам самое большее – свеклу тягать!

- Студенты. - отбивался секретарь, - Помощь селу.

- Вот и вези их в село! В Алексеевку вези! На уборку зерна, на свеклу! А у нас лесхоз, фронту нужны доски, лыжи, шпалы, заводам – древесина. Куда я тебе девок поставлю: на валку или на распил?! Неужели мужиков в городе не осталось?

- Ставь куда хошь, но нет никого, хоть меня под распил, как ту сосну, Захар! Ну по двое этих студенток на пилу поставь, может, толк выйдет. Вон, - Каргин махнул единственной рукой на автомобиль лесничества, кузов которого был с верхом наполнен мелкими бревнышками от распиловки, - пусть ЗИС разгружают.

Дерзай прекратил лаять и припал грудью к траве, подергивая ушами. Что-то назревало, едва слышный шум. Девушки тоже обеспокоились и спрыгнули с телеги.

- Юнкерсы, - прошептала едва слышно одна из девчат. Ее голова туго, по самые брови, была обмотана белым платком.

- С Воронежа, - со знанием дела подтвердил фронтовик, - Аэродром взяли, туго нашим приходится, станцию бомбить полетели.

Но он ошибся. Точка в небе, с гулом превращаясь в зловещий черный крест, приближалась.

- Легко летит, подлюка, - секретарь отступал под навес над поленницей, жестом приглашая за собой девчат, - похоже, разведчик. Лес?!

Самолет выплюнул из себя несколько крупинок над соснами, и, покачивая крыльями, развернулся обратно.

- Заводи мотор, дядя, - сказала одна из девушек, когда все они, не сговариваясь, стайкой окружили кузов, вываливая бревнышки на широкий двор лесхоза.

- На дворе трава, на траве дрова, чего ждешь, Дерзай? – скомандовал лесничий, и пес запрыгнул в кузов. Туда же залезли пара девчат с ведрами песка. Крякнув от натуги, Захар водрузил туда еще два больших бидона с водой, что стояли на дворе на случай пожара. Родники в лесу он знал, как свои пять пальцев, но если фашист видел лесопилку у просеки, то каждая минута на счету.

В который раз Захар жалел о своей брони. Когда началась война, под мобилизацию попали все сельские парни. Потом, после покоса, жатвы и сева, товарищ Танеев прибыл в крайком вместе с односельчанами средних лет. И получил бронь – заведовать лесхозом, поставкой дров и досок. Потомственный лесник и сын деревенской ведьмы, он так до сорока лет и проходил бобылем, перед самой войной тихо померли один за другим мать с отцом. Лес, лайка-двухлеток Дерзай да козы на хозяйстве, оставшемся от матери – вот и вся семья. Матери и жены односельчан, получившие похоронки в первые месяцы войны, кидали осуждающие взгляды Захару вслед. А что он мог? Ему б сейчас на бои у Пятигорска, на кавказский фронт, ведь как с ружьем родился, белку в глаз бил, а он тут… лесопилки строит, лес валит. Правда, сейчас, когда фронт подходил ближе, понимал товарищ Танеев замысел тех, кто выписывал бронь леснику. Ведь если отступают наши, лес свой Захар на потраву фашисту не оставит, - а кому как не ему, знающему все местные тропы, озера и болота, руководить партизанским отрядом?

До лесопилки фашист не долетел, понял Захар с облегчением, когда Дерзай выпрыгнул из кузова ЗИСа и, призывно лая, бросился в лес, мелькая между сосен. Девчонки схватили каждая по два ведра с песком и побежали на собачий лай. Там уже в августовском безветрии поднимался ввысь зловещий дымок. Пока Захар глушил мотор и доставал из кузова тяжелый бидон и лопату, девушки уже засыпали песком три маленьких бомбы-зажигалки, и растаптывали втроем у занимающейся огнем сломанной сосны землю, пытаясь забросать разгорающееся зловеще потрескивающее пламя. Захар отвернул у бидона тяжелую крышку, чтоб девчата тушили огонь водой. А сам копал землю, закидывая комьями погибшее дерево, обрубал ветви, отсекая огню дорогу к живому лесу. Успели! Пахло смолой, гарью и псиной. Захар перевел дух и посмотрел на неожиданных своих помощниц. Странно, Захар был уверен, что в кузов ЗИСа залезло две девушки, сейчас же он видел троих. В длинных платьях, городских ботиночках, и одинаково обмотанных платками, закрывающими шеи и брови. Та, что назвала его дядей, самая молоденькая и живая, чем-то напоминала довоенные времена, когда у девок было время гулять по лесу. На лицах двух других были уже знакомые Захару печати тоски военных потерь, бескровно сжатые в ниточку губы и глаза, наполненные тем же предчувствием невозврата, как в момент нарастания в небе черного креста, несущего смерть всему живому. Дерзай уже признал их своими, и шел рядом с рослой, выше Захара, девушкой с крупными, точно вырубленными чертами лица, но одновременно тонкой и словно надломленной этой войной.

- Откуда вы? – спросил Захар.

- С эвакуации, - словоохотливо ответила младшая, - Мы с Зойкой ленинградские. Зойка заканчивала третий курс, а папа отправился в экспедицию, когда…. Папа геолог. Думали, что война быстро кончится, мы же в Осовиахиме готовились. Прыжки, стрельбы. Оказалось, что это не сильно помогает, когда на крышу твоего дома валятся зажигалки. А потом сообщение прервалось, и мы не знали, что с папой, жив ли. А когда нас вывезли на большую землю, оформляли перевод, пришло письмо.

Девчонка отвела глаза, словно стесняясь лучившейся в них мимолетной радости, и наклонилась потрепать Дерзая.

- Давно я не видела собак. И кошек…

- Как звать-то, тебя, бедовая? – поспешил перевести разговор Захар, - Зойка, - он кивнул на ту из неулыбчивых девушек, что была похожа на его собеседницу, - ты! А меня можете называть товарищ Танеев.

- Катя.

- В..в.. рря, - с хриплым клекотом в горле прошелестела самая высокая.

Стало понятно, почему именно эти трое, не задумываясь, рванулись тушить лес. У ленинградских сестер был свой нелегкий опыт, а голос третьей девушки, Вари, нарисовал в памяти Захара госпиталь, куда он возил дрова. Там восстанавливались бойцы с искалеченными при подрыве танков легкими.

Пришло решение, что девушкам на первое время можно поручить погрузку дров. На лесопилке в конце просеки работали трое – дед и внук Тремасовы, и Кузьминична, муж, сын и зятья которой все были на фронте. По утру Захар со старым плотником валили сосны, а малой стоял на раскряжёвке и разделке. Двенадцатилетний Игнат достаточно бойко работал топором. Приезжала Кузьминична на своей подводе, которую грузили бревнами, так же, как и кузов трехтонки. Здоровая плешь в лесу напоминала о плане на заготовку, а дорога к лесопилке с каждым днем становилась длиннее. Оттуда доски доставлялись на железнодорожную станцию грузовиками в сопровождении мужчин в военной форме, а дрова и сырец возили в город крестьянки на деревенских подводах.

- Кузьминична! – позвал Захар, заходя в открытые настежь двери лесопилки. Ее построили о прошлом годе, в кратчайшие сроки проведя просеку с бетонными столбиками разметки «Не копать. Кабель». Каменные стены, непривычные для сельчан, хранили след ночной прохлады. Взвывала пилорама, терзая воздух, полный мелкой сосновой взвеси, щекочущей ноздри. Стучали топоры, лязгали цепи.

На оклик товарища Танеева стих электрический визг деревообработки, дед с внуком оторвались от верстаков, крупная пожилая женщина вышла из-за станка с испуганным выражением лица:

- За досками, Захар? Дык еще…

- Сегодня не должны, - прервал лесничий, - Вот, знакомьтесь, студентки нам в помощь.

Кузьминична прикрыла рот широкой ладонью, явно удержавшись от крепкого словца. Захар знал, что до войны она легко управляла мужем, дочерьми, многочисленными зятьями и большим на две избы двором со всякой живностью. Один из зятьев жил у нее в приймах, вторую избу справили для семьи единственного сына, последыша в череде разновозрастных сестер. Муж, сын и зятья ушли на фронт, а сноха с двумя малолетними наследниками переселилась в дом Кузьминичны. В отсутствии мужиков так было проще, жили одной семьей, Кузьминична зарабатывала на лесопилке на гостинцы детишкам, дочь и невестка трудились в колхозе на покосе и уборке, а старшие дети присматривали за младшими. Захар думал, что самым лучшим будет расквартировать девчонок в пустующей сейчас избе сына Кузьминичны, там и догляд, и прокорм, и гужевой транспорт.

Кузьминична товарища Танеева, равно как и глуховатого деда Тремасова, понимала с полуслова.

- Ну рукавицы я найду, - рассуждала, критично оглядывая девушек, - Сапоги еще нужны. А на такую каланчу… - Варя, казалось, встав на цыпочки, могла бы достать перекрытия лесопилки, куда крепились крановые балки, - Придумаем, - Кузьминична махнула рукой. – А что так рано-то, Захар?

- Пожар в лесу тушили. Долетело и до нас, похоже. Бомбили.

Кузьминична снова прикрыла рот ладонью.

- Помогайте, раз приехали. Мы еще норму не сработали. Вот ты, длинная, пособи бревно на раму поставить.

Варя проследила за взглядом Кузьминичны и с неожиданной легкостью для своего худощавого тела подняла и закрепила на станке сосновый хлыст. Кузьминична уважительно поджала губы – толк из девки выйдет. Пила взвизгнула, наполняя воздух тяжелым смоляным запахом. На пол падали срезы с корой и опил. Ничего не пропадало, – опилки и щепа служили топливом для газогенератора лесхозного ЗИСа, ведь бензин шел на фронт. Захар присоединился к Тремасовым на формовку. Катя с Зойкой в обществе Дерзая молча грузили дрова на подводу и в кузов трехтонки.

Утреннюю сводку слушать было недосуг – в конце августа сельчане в поле с рассвета. Зато вечером перед конторой к радиоточке собиралась вся деревня. Захар узнал, что остальных студенток разместили в пустующем до конца сбора урожая здании сельской школы. Они уже распределились, кто на свеклу, кто на картошку.

- Наши войска ведут бои юго-восточнее станицы Клетская, северо-западнее Сталинграда, сдерживая противника,- вещала радиоточка. - Ожесточенные бои в Приэльбрусье. Противник остановлен на Марухском перевале. Частями нашей авиации уничтожено двадцать пять фашистских танков, более ста пятидесяти автомашин с войсками, двенадцать…

- Если все так, - хмуро и едва слышно сказала Кузьминична Захару, - то почему наши мужики до сих пор воют где-то, а немец поджигает наш лес? Если хлеборобы бьются с врагом, а здоровенные лбы с наганами приезжают по двое за досками для окопов, что не так в этом мире? Зачем окопы наступающим войскам?

Захар внимал осуждающим ноткам в голосе женщины. Почему он сам, крепкий мужик и первый стрелок, здесь заведует лесопилкой, в отличие от зятьев и сына Кузьминичны, у которых детишки мал мала меньше?

После вечернего собрания у конторы все разбрелись по делам. Кузьминична распорядилась топить баню, сноха с дочерью таскали ведра с водой, а Зойку с Варькой припрягли принести колотых дров. Они остановились рядом с Захаром, курившем у забора.

- Кого куда партия пошлет, - внятно и четко сказала Зойка. Ранее Захар не слышал ее голоса, говорила, в основном, ее задорная сестренка Катя, - тому туда и идти. Кто лучше лесника знает, как лес после нашей победы восстанавливать. Мы тоже думали, что папу послали на фронт, как всех… наших… Но нет, пришло письмо, папа продолжает экспедицию. Если немцы… возьмут Кавказ и дойдут до Каспия, то папа все равно найдет нефть. И мы все равно победим. А к победе надо готовиться. Детям – учиться. Зверям вот тоже где-то жить надо, если мы весь лес вырубим.

Захар горько улыбался, глядя на ожесточенно-сосредоточенное лицо Зойки. Катя и Варька другие. Более земные… Зойкины слова отчасти успокаивали, но, переведя взгляд на Варьку, Захар не нашел, что сказать. Та смотрела на дымок, поднимавшийся в небо из трубы бани, прижимая к груди вязанку дров. Варькины глаза блестели суеверным ужасом.

Гибель соснового бора под топорами лесозаготовки беспокоила Захара с того дня, когда он подписался на выполнение плана для фронта. Пересаживать молоденькие побеги, что перемалывались под колесами груженных лесом машин, не давало жаркое лето. Пни от интенсивной вырубки сковали и спрессовали выжженную солнцем землю мертвыми узловатыми корневищами, цепляющимися друг за друга в скорби по высоким стволам и тенистым кронам. А вот сейчас, перед дождями, подумал Захар, самое время заняться корчевкой, освобождая почву для молодых сосен.

За забором на широком дворе Кузьминичны, стайка детишек укладывала дрова в поленницу. Катя вдохновенно рассказывала им, что они строят крепость. Ребятишки с удовольствием включались в игру.

- На дворе трава, на траве дрова, - разносились разноголосые смешные повторы скороговорки.

- Т.. ра-ава … дра-ава… - вторила Варька.

На следующий день Захар заметил, что движения Кати при погрузке дров стали резкими, время от времени прорываются всхлипы боли. Падали поленья и подбирались Зойкой и Варькой. Захар велел девушкам снять рукавицы и показать ладони. Так и есть – руки Кати и Зойки, покрытые вздувшимися от непривычной работы волдырями, все испещрялись занозами. Варькины же руки оставались гладкими и сухощавыми, Захар объяснил это тем, что она, как более сильная, была поставлена на мехраспил, в отличие от сестер, выполнявших подсобную работу. Зойка терпела боль молча и самоотверженно, словно, будь ее ладони стерты до кости – она и тогда б не переставала гнать план на одной силе своей веры в победу и мщения за блокаду родного города. Мягкая и детски впечатлительная Катя работала сквозь слезы. Такие разные! Катю словно подпитывала любовь к миру, за ней в деревне табуном ходили дети, собаки прибивались к ней на ласковое слово. Варьке дарила силу мать сыра земля, как в русских сказках богатырям. Захар видел, как Варька, закончив с распилом, переводила дух, вычесывая гривы коням или репьи из шкуры Дерзая. Зойка жила на чистой воле.

Сетования Захара по поводу истерзанных ладоней ленинградских сестер заметила Кузьминична. Она вырастила уже столько детей и повидала на своем веку столько ссадин, заноз и мозолей, что решение пришло легко. Кузьминична велела Зойке с Катей пойти к лесному озеру напоить коней, подводы которых они грузили лесом. Заодно остудить руки, вынуть занозы и смазать ладони чистотелом. Озеро виднелось на другой стороне вырубки, не заблудятся.

Со стороны лесопилки непрерывно визжала пилорама и постукивала стамеска, - Кузьминична с дедом Тремасовым гнали план. Варька вышла расчищать площадку для грузовиков Наркомлеса, там уже стояли две пустые подводы и ЗИС с открытой кабиной. Дерзай улегся в тени под кузовом, взяв на себя охрану лесхозовской техники. Захар встал на валку, Игнат, внук Тремасова еще с рассвета рубил ветки и сучья поваленных с вечера деревьев, заготавливая сосновые хлысты.
Тяжела работа, да легок запах смоляных слез сосны на лезвии пилы. Сто лет росла и еще б сто расти, кабы не война! Стал лесник лесорубом, фронт близко. Точно мачта подбитого корабля, валилась сосна, цепляясь лапами ветвей за живые еще деревья. Происходящее следом поставило товарища Танеева в роль зрителя кадров кинохроники, - он оказался дальше всех, у свежего пня.

Макушка срубленной сосны пала в нагромождение валежника, откуда, расшвыривая сухие сучья, выскочил оглушенный и ошалевший кабан. Зверю бы в лес, но именно со стороны леса сосна и летела, животное взъерошенной молнией понеслось к вырубке. Мимо Игната, выпрямившегося на треск сучьев. А по вырубке как раз, обходя пеньки, возвращались от озера Катя и Зойка. Широко распахнутые от испуга глаза Кати и сузившиеся в решимости – Зойки, попытавшейся заслонить сестру – такая картина предстала перед Захаром. Платок сбился, обнажив коротко остриженные волосы, резкие болезненные скулы, тонкую и беззащитную шею. Что этот взъерошенный воробушек мог противопоставить разъяренному лесному чудовищу?

- Дерзай! – крик Варьки, похожий на лай, поднял пса из-под колес грузовика. Распрямившийся в прыжке пес и Игнат с топором взметнулись к кабану, в то время как в Варькиных руках неведомым образом оказалась берданка Захара. Стреляла Варька странно, выпрямившись во весь рост, от груди вниз, поверх Дерзая, уже достигшего кабаньего горла. Но даже в мертвом кабане достаточно силищи, чтоб в агонии поддеть пса и мальчика на бивни, одна собака против такого зверя – смерть собаке. Чувствует это Дерзай, но повинуется команде. Вырывает горло зверю. Добегает и Игнат, обрушивает топор на кабанью холку, гася скорость.

Когда Захар примчался к побоищу, сразу понял, что кабана убила Варькина пуля, точно в глаз вошла. Дерзай с Игнатом же задержали зверя, что в агонии мог бы легко убить девушек. Залитый кровью Игнат, плача в голос, пытался поднять кабанью тушу, рухнувшую на Дерзая. Захар, используя бревно, как рычаг, приподнял животное, Игнат быстро вытащил пса. Однако, Дерзай дышал. Полузадушен, изранен, но жив. Захар понес его на руках к озеру, шерсть лайки слиплась от крови. Когда Дерзая удалось отмыть, оказалось, что кабаний бивень скользнув, прошил ему ляжку. Собаку спасло то, что в битве она, вырвав кабану горло, ушла ему под брюхо, а не стала убегать, и бивень прошелся по заду, когда как в остальных случаях был бы вспорот живот. Но трехсоткилограммовая туша, упав, хорошо помяла Дерзая. Пес очухался, напился воды и даже сам, отчаянно хромая, поплелся за Захаром к расчищенной площадке у лесопилки.

Там уже стоял грузовик Наркомлеса, прибывший за досками. Плечистый человек средних лет в щеголеватой форме со щитом и мечом на нарукавниках и двумя шпалами на петлицах разговаривал с Зойкой, уважительно поглядывая в сторону туши и сидевшего в прострации рядом Игната. Варька с Кузьминичной и Катя со стариком Тремасовым грузили доски в кузов военной машины. Дорога этим легким и тонким, заботливо обтесанным доскам шла на фронтовые блиндажи да в помощь технике к осеннему бездорожью.

- Бардак у тебя, товарищ Танеев! – обратился к Захару военный. - Советские люди на фронтах гибнут, ценой жизни вырывая нашу победу. Но если у тебя в тылу, то ты, Танеев, партбилетом не отделаешься. Отмазали тебя, можно сказать, мальчонка да девка. Повезло. Но как, скажи, твое оружие у нее оказалось?

- Товарищ капитан, сосну валить ружьем несподручно. А Дерзай никого чужого бы к ЗИСу не подпустил.

- Геройский пес! С первой добычей тебя, товарищ, - капитан протянул руку мальчику и пнул сапогом тушу. Игнат встал, оправил побуревшую от кабаньей крови рубаху и улыбнулся похвале. – Хорошие кадры подрастают в лесхозе.

- А эта откуда? – капитан снова обратился к Захару, окинув цепким взглядом Варьку. - Уж больно хорошо стреляет.

- С эвакуации.

- И откуда же таких эвакуируют?

- Может, - попытался перевести разговор Захар, видя, как внимательно разглядывает капитан мертвого кабана. - Возьмете мяса для фронта? Нарубим?

- Не доедет оно до фронта. Чушь-то не пори, у тебя в деревне бабы да дети, им оно нужнее. Прокоптите. Лето сухое вышло, весь урожай на фронт идет.

***

Вечером после сводки Захар запер пса в избе и отправился глушить злобу и бессилие за случившееся днем к вырубке. Он выкорчевал три пня, ожесточенно дробя корни наточенной лопатой, когда ощутил на своем плече робкое прикосновение. Рядом стояла Варька.

- Зачем?

- Что зачем?! – выкрикнул Захар, - Зачем выдирать пни?! Как больные зубы.

Варька присела на пень и внимательно слушала лесника.

- Молодые побеги пересаживают весной или осенью. Не знаю, будем ли мы живы осенью, пусть хоть лес… А так… то, что не нарубим, повалят машинами, истерзают под колесами…

Варька молча пошла в лесопилку за лопатой, а Захар ожесточенно продолжил отсекать корни и раскачивать пень.
Варька натащила саженцев молоденьких сосен, росших там, где с утра планировалось валить лес. Земля после корчевки пня становилась рыхлой, и сосенки легко вставали на освободившееся место. С усталостью пришла и способность трезво оценить обстановку. Варька весь день работала на лесопилке наравне с ним, стреляла в кабана, и сейчас как ни в чем не бывало, продолжает возиться с лесом. Ну ладно Захар, крепкий, здоровый мужик, да и на кабана еще до войны ходил, но Варька, худенькая девушка… Двужильная она что ли?

- Ты хотя б мясного-то поела? Кузьминична обещалась накоптить.

Варька пожала плечами. Память услужливо подкинула картину: Варька у ЗИСа, возводящая курок и стреляющая с двух рук у груди… Да отдача от выстрела должна быть такой, что ключицу бы выбило. Охотник, прицеливаясь, кладет берданку так, чтоб отдача шла поверх плеча. Неизвестно, что видела Зойка и что рассказала она капитану. Захар вспомнил взгляд, каким тот осматривал Варьку и Игната. Довелось как-то Захару наблюдать, как стая волков загнала лося. Видно было, кто вожак, а кто претендент на место вожака. И глаза такие же холодные, светлые, волчьи, со сжатым в точку зрачком, приценивающимся к добыче, где на одной чаше весов – ценность добычи для стаи, на другой – свои силы, - такой взгляд был у капитана.

В отличие от пострадавшего в битве с кабаном Дерзая и ошалелого Игната, Варька не выглядела даже усталой. Она бодро работала лопатой, присыпая корни саженцев, до самой темноты.

***

По средам в деревню прибывала почта с вестями с фронтов. С ней приезжала учетчица Наркомлеса в сопровождении вооруженной охраны – привозила расчетные листки лесорубам, деньги и приказы в контору. Людям, работающим с лесом, родина платила зарплату, но и спрос с них был больше, чем с простых крестьян, вкалывающих на полях за трудодни. В октябре после уборки начинались занятия в институтах и школах, так что на Игната и девушек Захару оставалось рассчитывать недолго. Он написал письмо в крайком с просьбой подыскать какого-нибудь крепкого мужичка с бронью. Ведь зимой лесозаготовок будет больше – городу нужно тепло.

Вечерняя сводка уже который день повторяла фразу про то, что советские войска ведут ожесточенные бои под Сталинградом. А над лесом проносились советские самолеты по западному направлению, радиоточка молчала о воздушных боях над Воронежем. Захар понимал, что секретарь крайкома Каргин уже трижды пожалел о том, что обмолвился про аэродром, захваченный немцами. Деревню лихорадило, все собирались на дворе перед конторой, стараясь быстрее ухватить заветное письмо с фронта, узнать хоть что-нибудь. Красноармеец выкрикивал фамилии, и сельчане подходили за письмами от отцов, мужей и сыновей. Кузьминична, сходя с крыльца перед Захаром, побежала к забору, где вмиг постаревшая дочь ее смотрела безумным взором на два треугольника и один конверт, зажатые в руке. Одно из писем, заготовленное для фронта, скомканное, валялось на поленнице.

Чужое горе тишины требует. Когда Захар подошел ко двору Кузьминичны передать деньги, за которые женщины расписывались в ведомости, за околицей не было никого. А во дворе рыдала в голос сноха Кузьминичны, а дочь ее гладила по простоволосой голове, твердя, как клятву «.. пал смертью храбрых.. пал…». Разнокалиберные дети сбились в кучу возле Кати, пытающейся рассказывать им сказку. К ней прислушивалась и Варька, молчаливо вычесывающая дворового пса. Дверь в избу распахнулась, на пороге стояла Кузьминична. Она с болью и ненавистью глянула на Варьку, плюнула с крыльца оземь, развернулась и хлопнула дверью.

С того вечера Кузьминична Варьку невзлюбила. На работе это не отражалось, обе справно и бережно посменно то заготавливали, то грузили доски. Но улучив минутку, оставаясь наедине с Захаром, Кузьминична неизменно шипела:

- Доведет нас твоя Варька до беды! Не наша ж девка! Как она появилась, и фронт подошел, и немец лес бомбить стал. Могли ночью и парашютистов сбросить!

- Ну что ты говоришь, Кузьминична! – отбивался Захар, - А Зойка с Катей? Тоже не наши? Блокаду прошли, лес грузят в две смены!

- Зойка с Катюшкой наши, родимые, хоть и городские. По вечерам в избе сидят, газету читают, Катюшка с ребятами, что твоя курица с яйцом возится. А Варька где шляется? Наводчица она фрицевская, точно тебе говорю, Захар, подведет она тебя под монастырь!

Захар знал, что Варька вечерами пересаживает молодые сосны, но упоминать об этом не хотелось.

- Зоя с Катей городские, а Варя – деревенская, - попытался объяснить Захар, - Она в сельской работе посильнее. Ее как на оборонном заводе сделали.

- Ага, только не на нашем! Найди девку деревенскую, чтоб печи боялась! И в баню Варька не ходит, и людей сторонится, вот точно под платьем у нее наган спрятан! Мне Игнат сказывал, как она кабана завалила!

Захар пытался возражать, но с каждым днем Кузьминична докапывалась все злее и злее.

***

К концу сентября Дерзай перестал хромать, а секретарь Каргин отписался, что нашел человека на замену Игнату и девушкам. Его привез уже знакомый Захару капитан на военной машине. Пожилой усатый мордвин в солдатской форме выглядел крепким, и только излишне громкий голос при приветствии выдал причину его демобилизации – контузия. Одновременно прибыла и городская трехтонка за Зойкой и Катей. Красноармеец, сидевший за рулем ее, вышел помочь загрузить кузов бревнами. Зойка и Катя, предъявив документы капитану, тепло попрощались с остальными и, разместившись в кабине с водителем, уехали в город, пообещав слать письма.

- А ваши документы, гражданочка? – обратился капитан к Варьке.

Та пожала плечами.

- Значит, нет документов, - констатировал капитан, - ну тогда пройдёмте, - он показал на военную машину, - проедем в город до выяснения.

- Не поеду, - внятно и четко сказала Варька.

Глаза ее схлестнулись с волчьим взглядом капитана. Тот молча потянул Варьку за руку. Варька стояла, точно вросшая в землю.

- Не хочешь по-людски, пойдешь как лошадь, - мрачно пробормотал контрразведчик. Выдернул из ближайшей подводы с бревнами арапник и хлестнул Варьку. Та посмотрела на рассечённый рукав платья, - на тонкой руке ее проступили янтарные капли. Стоявший неподалеку новоприбывший лесоруб в ужасе отшатнулся с возгласом: «Виррява! Виррява!»

- Какого…, - проскрежетал капитан, понимая, что теряет контроль над ситуацией.

- Поедем, Варька, - выступил Захар, - Товарищи разберутся. С глузду упал, кто считает тебя немецкой шпионкой. Я поеду с тобой, - он запрыгнул в кузов военной машины и подал руку Варьке.

Та послушалась и пошла за ним.

- Отлично, - перехватил инициативу капитан, - Товарищи разберутся. А ты, товарищ Танеев, отвечаешь за нее головой. Сбежит – под трибунал пойдешь.

***

Ехали молча, облокотившись о борта кузова, провожая глазами высокие вечнозеленые сосны, что росли вдоль дороги. Когда лес сменился степью, Варька заерзала, зябко поежившись, а Захар, помня, с каким вниманием Варька слушала Катю, завел сказку, слышанную в детстве от покойницы-матери.

- Давным-давно в незапамятные времена пришли на Русь орды кочевых захватчиков. Степь дрожала от топота копыт их лошадей. И вызвался молодой юноша Ковыль узнать, как велика вражья сила. А кочевники, не зная, много ли войска у лесных людей, отправили в разведку ханскую дочь, смелую красавицу Типчак. Молодые люди встретились под горой и полюбили друг друга. Солнце встает, и видят люди леса и люди степей на горе юношу и девушку, взявшихся за руки. Осерчал степной хан и проклял свою дочь. И воевода людей леса приказал убить Ковыля. И поняли влюбленные, что не быть им вместе ни в лесу, ни в степи. Упали они оземь и обернулись травой, не достать их стрелами воинов! Люди говорят, коль ковыль клонит в степи серебристые пряди к востоку, - быть долгой войне. Но прорастает мягкая травка типчак…

- Нет меня здесь, - резко прервала сказку Варька, положив сухую ладонь на руку Захара. Ее лицо заострилось, провалы глаз тлели углем.

Она развернулась и неистово принялась молотить кулачками по водительской кабине.

Грузовик остановился, из кабины вылез недовольный капитан.

- Ну чего еще?

И замолчал, нелепо хлопая ресницами. На Варьке истлевал платок, и густые зеленые пряди разметались по плечам. Она становилась все тоньше и прозрачнее, и скоро перед оторопевшими лесником и капитаном осталась лишь кучка щепы да сосновых иголок.

- Что за черт! – зло выкрикнул капитан.

- Ты думаешь, что немцы так умеют? - Захар понял, отчего Варька требовала остановить машину, ведь в ином случае капитан бы думал, что Танеев отпустил задержанную. А так он видел своими глазами, как добыча ускользнула от волка.

- Ладно, не было ничего, - капитану явно не хотелось глупо выглядеть, он предусмотрительно не сообщал командованию о Варьке, - до лесхоза сам дойдешь, товарищ Танеев. И чтоб не было паники, скажешь, что разобрались. Что студентка, учится в городе.

***

Первое, что сделал Захар в лесхозе, это отыскал новоприбывшего пожилого фронтовика и спросил у него, что значит «вирява?»

- Ни к чему советскому человеку сказки мордовские! Деды бают про хозяйку леса, мать сосен и владычицу зверя и птицы. Имя ей Вирь-ава, и кого она кружит в соснах, а кого выводит из леса живым. Чудь лесная.

***

Идут через деревенский луг седой, как ковыль, человек и старый пес. Белая отметина на ляжке пса – след от кабаньего бивня. А война шрамы на душе оставляет. Саднит время осени, когда наши пошли в наступление от Сталинграда. Следующей зимой советские войска вернули воронежский аэродром, и юнкерсы больше не летали над лесом. Через луг, ближе к лесному озеру, – Варькин лес. Туда и путь лежит. Качаются на легком ветру верхушки стройных сосен. Вдруг да мелькнет сквозь стволы деревьев белый платок хозяйки леса? Хоть и не верит в то Захар, а все одно ждет. Как и письма с ленинградским штемпелем. Письма-то приходят.