№7 Волчата, Черное и белое Опции

[Ябадзин]

Пацаны были чернявые и горбоносые. Чужих, южных кровей. А каких именно, кто же теперь разберет? Младшему Акопу лет десять. Тощий, с больной ногой - этот пока безопасен. А вот старший Мигран - подросток, жди неприятностей. Усы уже пробиваются, руки крепкие, через пару лет согнет Аглаю одной левой. Лесные дети, одним словом, - волчата.

Когда они вышли из тайги в Вашуково, Аглая напоила их крапивным чаем, но в погреб не полезла, отсыпала орехов и сухой малины из мешка за печью. Пацаны пили траву, оглядывали Аглаино житье-бытье, и чувствовала она, что эти ищущие взгляды не сулят ей ничего хорошего. Глаза черные, быстрые - зырк-зырк по избе, да по полкам. Младший свой мешок с колен не спускает, а там наверное и еды никакой, только чашки, да ложки гремят.
- Голодно живу, - плакалась она. - Летом, худо-бедно, лес кормит, а зимой хоть сено жуй да корой закусывай. А спину уже гнет, детки, ноги ломит. По утрам думаю, сегодня помирать, али еще день боженька проскрипеть даст?
Говорила Аглая, а сама в это время, под половиком, крышку погреба ногой нащупывала. Много чего там было по осени : и картошка, и брюква с морковью, и редька с капустой, и горох с гречей отборные. Рыба вяленая, мясо барсучье сушеное, несколько глухарей на отвисе, что недавно из силков вынула. Козье масло, сливки свежие. Козы и лошади ее у реки на выпасе стояли, вот-вот собиралась она перевести их в сарай на зиму. К счастью, не поторопилась, а то бы эти оглоеды свели скотину со двора! Одной то ей всего хватит, да и еще останется. А с волчатами кто знает? Прибьют ее старую, чтобы погреб к рукам прибрать.

Одиннадцать лет она жила одна, не жаловалась. Да и некому жаловаться-то было. Поселок в пятьсот дворов, а вокруг ни души. И слава богу. Устала она от людей тогда, ой как устала. Все кашляли, все умирали, перуанский грипп одну ее не взял. Месяц провалялась в бреду, а когда встала, мертвого Володьку в огороде нашла. В деревне, один за другим затихали дома. Как дым из трубы переставал валить, так знай - вся изба мертвецами пахнет. Собаки выли в опустевших дворах, в стойлах билась скотина. И не было Аглае ни покоя ни сна, как двужильная таскала она людей на кладбище. Больше некому было. А когда последних Вольновых закопала, вернулась в деревню, выгнала животных со всех дворов, все равно зимой не прокормишь, села на крыльце и завыла. Но не смогла долго, кричать-то сил не было. Приклонила голову к столбу, и вдруг такая тишина настала - особенная, что даже услышала она эту тишину. Звон ее необычайный, хрустальный, умиротворяющий. И стало ей спокойно от этого нежного звона. Всем сердцем полюбила она тишину эту, потому, что в этой тишине волочь на кладбище было некого, и плакать было не над кем. С тех пор жила она, ни о чем не думая. Руки зажили от мозолей кровавых от лопаты, зарубцевалась душа от бездумия, приняла она свою жизнь как есть, полную труда и забот только о себе и хлебе своем.

Пацаны казались Аглае дикими и угрюмыми. Бирюки, - как есть. Говорили они мало, и неприятен был ей пришлый, тягучий акцент чужаков. Ни о чем она их не спрашивала, да и о чем спрашивать? Все что не спросишь - боль одна. Зачем же это ковырять, ножичком живую кость скоблить? К ее радости, поселились они в избе Семенова, на самом краю села, у железнодорожного депо. Несколько дней спустя встретила она их у бывшего деревенского клуба. Переоделись, а то смотреть было страшно на острые локти и колени, торчащие из лохмотьев. Да пусть лазят по избам, - успокаивала она себя. Все, что ей нужно, она давно насобирала. А все таки, стоял на душе неприятный холодок, когда видела она, как волчата по деревне шарят. С ужасом представляла, как доберутся до ее погреба. Беспокойно ей было в эти дни, запирала она двери на все засовы, а ночью заряженное ружье у кровати ставила.

В один из дней достала Аглая глухаря из погреба, сварила с грибами и в бидоне понесла к дому Семеновых. С утра было солнечно, но по октябрю ветрено и морозно. У заросшего бурьяном дома никого не было, но из депо доносился шум. Мимо снятых с колеи грузовых вагонов, зашагала она к воротам. Сломанный пополам кран тихо скрипел на ветру. У входа чернела ссохшаяся гора торфа. На поворотном кругу пацаны вились вокруг пассажирской дрезины. Аглае показалось, что в воздухе пахнет чем-то человечьим, хотя это всего лишь, был запах машинного масла и ржавого железа. Раньше здесь было людно, шумно, грузили торф и лес, мужики пили чай с водкой. Узкоколейка связывала село с городом, и люди ездили в Тончев за двести пятьдесят километров.

Намерено ссутулившись, и заваливаясь на один бок, Аглая прошла к съемной автомотрисе неподалеку, куда волчата подтащили скамейку, развели костер и обогревались время от времени.
- Ноги болят, ох деточки, а все таки, думаю, оголодали вы, - запела она сладко. - Мошник в силки попал, вот и праздник у меня. Покушать можем теперь.
Старший брат -Мигран спрыгнул с подножки дрезины. Поднял свой свой мешок с земли и раскрыв его, пригласил попробовать сушеного мяса.
- Ох, - закудахтала Аглая, потянувшись за куском.
Надолго им этого не хватит, - подумала она. Мешок уже ополовиненный, еще пару дней и подожрут все. Вот тогда погреб и начнут искать.
- Что же вы здесь делаете, ребятки?
- Мы ДвигАтель прАверяем, - сказал хромой Акоп, принимая от нее миску с супом. - Мы, баУшка, дрезину пАчиним, и в город уедем.
У Аглаи сердце зашлось от радости. Не собираются они здесь оставаться!
- А, это-то хорошо, это правильно! В Тончев? В Тончев вам и надо! - воскликнула она, вспомнив разграбленный, полный разлагающихся трупов город.
Через пару лет как все здесь вымерло, она запрягла лошадь и отправилась мародерничать. Доехала и до города. Много чего довелось ей увидеть за эту поездку. Через два месяца вернулась в Вашуково и решила больше никогда и никуда отсюда не уезжать.
- БаУшка, ты с нами пАедешь? - спросил Мигран, вылизывая миску.
- Куда поеду, ребяты? Вон еле хожу, дошкандыблю как-нибудь до своей смерти. Здесь родилась, здесь и помирать буду. Недолго мне осталось...Это у вас жизнь долгая, вам к людям надо. Кино, мороженное, шоколад! Шоколад! Эх, не знаете вы.., - засмеялась она. - К людям надо, к людям...
Сама все подмечала. Вон кость на лодыжке как выпирает у Акопа. Ногу ломал, да и срослось неправильно. А говорят как смешно, словно в горло себе гвозди закидывают! Одним словом, - нерусь.
- А гЫде люди есть? - спросил Мигран. - Может и нет нигЫде.
- ПАпа скАзал, что есть! - отрезал Акоп. - НадА искать!
Ишь ты хромандыль, - подумала Аглая.- Соплей перешибешь, а с характером.
- Есть-есть, должны быть, - уверяла Аглая. Лишь бы волчата уехали, ишь как ложками стучат. Аппетит то у них зверский.
- ПАпа скАзал, если в Тончеве нет, нАдо в МАскву ехать, - сказал Акоп.
Он налил себе еще супа, и пальцами вытаскивал мясо из миски.
- В МАскву..., - кивнул Мигран. - Там бАльшая железнАя дАрога, бАльшие лАкомотивы.
Аглая не смогла удержаться от смеха. В Москву, дураки, собрались.
- Не почините вы эту дрезину никогда. Она и десять лет назад еле тарахтела. Все проржавело, столько лет без людей ... Послушайте, пока морозы еще не вдарили, пешком вам надо, ребята...За две недели дойдете.
- Акоп не дАйдет, - отрезал Мигран. - Мы пАчиним, наш пАпа в Тончеве инженером на железной дАроге рАботал.
Он вынул из-за пазухи толстую, всю исписанную карандашом тетрадь с рисунками, схемами и таблицами.
Аглая покачала головой и зацокала.
- Пешком быстрее, пока морозы терпимые.
- Акоп не дАйдет, - вздохнул Мигран.
- Я дАйду! - возмутился Акоп. - Но пАпа скАзал надА на поезде.
- Что же вы летом -то из лесу не вышли, дурачье?
- Летом мАма бАлела, - сказал тихо Мигран.


Городские, а в тайге выжили, - думала Аглая по дороге домой. От эпидемии тогда многие в лесу укрывались. Сначала в деревне был наплыв городских. Последние покупки делали в лавке и шли к лесополосе. Над ними все смеялись. А потом и из Вашуково несколько семей ушло, когда совсем страшно стало. Да только обратно никто не вернулся. То ли зараза добралась до них, то ли лес убил, кто знает? А эти - рохли городские столько лет продержались. Отец их читать учил по книгам, локомотивы рисовал в тетради. Когда все успокоилось, надумали уже возвращаться, но отец ушел на охоту и пропал. Два года они его ждали. А потом мать слегла надолго, а этой осенью умерла. Остались лесные дети - звереныши голодные. И вроде бы, казалось теперь Аглае, что помнила она эту семью чернявую. Вроде бы видела, как шли они через деревню к лесу, толкая впереди себя груженые тележки с привязанными чемоданами по бокам. Высокий, горбоносый мужчина и брюхатая женщина с прекрасными, черными глазами. В тележке, на куче вещей сидел кудрявый мальчик и ел печенье.
- Мигран, пАпа скАзал надо пАтерпеть, - растягивая гласные, сказала женщина.
То ли казалось теперь Аглае, то ли на самом деле видела. Кто знает? И память уже не та, да и помнить все это ни к чему.

Через пару дней вздрогнула она от стука в окно. Пока вышла в сени , в дверь уже бился взбудораженный, красный от волнения, Акоп.
- БАушка! БАушка! Дрезина рАботает! - орал он. - Мигран двигАтель, двигАтель пАчинил!
Аглая накинула пуховик, и скатилась с крыльца. Она бежала к депо так быстро, что хромой Акоп никак не поспевал за ней. В депо, однако, их встретила тишина. С мрачным лицом из дрезины вылез Мигран.
- Цистерна Аткрытая была, -сказал он. Дизель испортился, никуда не пАедем.
- Хрен нам всем, вместо шоколада, - не сдержала своего расстройства Аглая.
Мальчишки посмотрели на нее с удивлением. И тут ее осенило.
- А ну-ка пошли, ребята...

Они копали весь день у Назаровых, а потом другой у Шевчуков.
- Должно быть! Не могло, чтоб не быть...Чтобы Назаров, да не спер..., - приговаривала Аглая, яростно копая за сараем у начальника депо. - Здесь не найдем, пойдем к механику...
К вечеру третьего дня, перелопатив двор Шевчука, они наткнулись бочку. Дизель был нетронутый, чистый, в промышленной цистерне.
- Шоколад, ребяты! Шоколад! - кричала Аглая, обнимая вкопанный в землю металлический блин крышки. - Вот, отправлю вас, и со спокойной душой помереть можно,- говорила она, когда они перетаскивали ведрами солярку.

Накануне отъезда она истопила баню, пацаны натаскали воду и искупались. Сварила им Аглая суп из сушеной рыбы, грибов с тетеревом протушила. Наелись волчата от пуза и пошли к себе. Обещала им Аглая прийти утром в депо, чтобы попрощаться. После их ухода она спустилась в погреб, сгребла с полки гречки, масла, овощей из ящика положила в подол юбки, решила наварить бирюкам каши в дорогу. Да бутылку Столичной водочки с собой прихватила. Поднялась наверх, поставила чугунок с кашей в печь. Подумала что завтра, после отъезда волчат, приведет коз и лошадей на зимовку, - холода на носу. И заживет как раньше, без забот и волнений. Первые две рюмки Столичной выпила она за отъезд оглоедов. Третьей рюмочкой Володьку помянула, потом главмеха Шевчука, который дизель во дворе закопал, пятую рюмочку за людей, что в деревне померли, шестую за тех, что в живых еще ходят ...

Стучало в ушах и как то странно дергало тело, вроде Аглая и не спала, но была в каком-то промежуточном состоянии, то ли во сне, то ли наяву - не разберешь. Шумно было в селе Вашуково. Но шум был хороший, радостный шум. Сидела она в санях с лентами и колокольчиками, а везли ее по деревне две черные козы. И флаги везде, шары надувные, пирогами пахнет из каждого двора. Козы ногами цок-цок, сани волокут бодро. На душе весело, Аглая по сторонам смотрит. На главную улицу из дворов выходят люди. Вон, у ее дома, Володька стоит с сигаретой в зубах, улыбается. Щурит смешливые глаза, тверезый, в чистой рубашке, причесанный такой. Поехали дальше : Семеновы, Корнеевы, Пименовы в своих воротах руками ей машут. Назаровы, Шевчуки...Механик, так вообще, ей кланяется, она за его детьми неделю ходила, пока не померли оба. Избы мелькают одна за другой, козы тянут с ветерком, а вокруг : солнце, почками верба лопается, трава зеленая, ромашки! У депо сани остановились. Из ремонтного блока, навстречу Аглае вышла темная фигура. сначала она и не поняла, а потом, когда мужчина перешел из тени ворот на солнце, она узнала высокого, горбоносого мужчину. Он погладил черных коз, посмотрел Аглае прямо в глаза, от чего ее пробрало до костей, и сказал :
- ПАпа скАзал что есть! НадА искать!
Аглая вздрогнула и проснулась. Лежала она между деревянными скамьями пассажирской дрезины. Под головой своя, домашняя подушка, сверху одеяло. В углу накиданы ее зимние вещи : тулуп, сапоги, пара мешков, забитых под завязку. Рядом самовар, кастрюли - все из ее дома. Холодный ветер пробивался сквозь щели и гулял по маленькому вагону. По железной, узкоколейной дороге маленький тепловоз несся с приличной скоростью. Аглая попыталась встать, поднялась на колени, но ее затошнило. Она схватилась за спинку скамьи и закричала :
- Вы что это, охламоны черномазые удумали?
Сидящие в кабине, Мигран и Акоп обернулись, и младший крикнул брату : СмАтри, не умерла! - Он поднялся с сидения, и хромая, подошел к ней. .
- Что же это? Что же? - запричитала Аглая.
- Ты спи-спи, баУшка. СкорА в Тончев приедем. ТЕА7 - хАрошая машина, тридцать километров дАет. Папа скАзал...
- Будь проклят ваш папа! - закричала она. - Остановите поезд!
Акоп присел рядом на скамейку.
- Мы ждали утром, а ты не пришла, баУшка. Дома на полу лежала. Мигран сказал, надА зАбирать, а то умрет.
- У меня же дома скотина осталась, изверги вы этакие, - заплакала Аглая.
- Ничего у тебя, баУшка, нет. Ты зимой в ВАшуковА однА без еды умрешь, а мы тебя кормить будем. В МАскву с нами пАедешь.
Аглая завыла в голос. Мигран за пультом обернулся, и улыбаясь, просигналил.Дрезина издала полный жизни, режущий ледяной воздух, звук. День близился к вечеру, солнце начало садится, на горизонте за полями, присыпанными белым снегом, показались темные пятиэтажки Тончева.