Где зимуют русалки Автор: оленька, Весна 2020 Опции

[Ябадзин]

Когда теряет равновесие
твоё сознание усталое,
когда ступеньки этой лестницы
уходят из-под ног, как палуба,
когда плюёт на человечество
твоё ночное одиночество, —
ты можешь размышлять о вечности
и сомневаться в непорочности
идей, гипотез, восприятия
произведения искусства,
и — кстати — самого зачатия
Мадонной сына Иисуса.

Но лучше поклоняться данности
с глубокими её могилами,
которые потом, за давностью,
покажутся такими милыми.
Да. Лучше поклоняться данности
с короткими её дорогами,
которые потом до странности
покажутся тебе широкими,
покажутся большими, пыльными,
усеянными компромиссами,
покажутся большими крыльями,
покажутся большими птицами.

Да. Лучше поклонятся данности
с убогими её мерилами,
которые потом до крайности
послужат для тебя перилами
(хотя и не особо чистыми),
удерживающими в равновесии
твои хромающие истины
на этой выщербленной лестнице.

И.Бродский



Любой дом с ночи выстывает. Лишь только печка – средоточие остатков вчерашнего тепла собирает по утрам на себе и около будничных зябких людей. Но разжигать её не торопятся. Иначе не удержится хоть какое-то тепло до следующего утра. А два раза в день топить считается ненужной роскошью и вредным для организма, а сердечной системы в особенности, перегревом.
С привычным кряхтением Лука спустился с печки. Вытряхнул из валенка сверчка. Туже натянул носки. Обулся. Поковырял мизинцем в уголках глаз, залез в нос. И только потом заметил, что его пробуждения ждали.
- Околеем, - засверлила жена. – Через неделю топить нечем будет.
- Сон мне был непонятный, - стал исповедоваться Лука. – За дровами я выехал. До поленницы, которая с прошлого года сушится, что за барсучьим городком….
- Одна она и есть у нас, - не вытерпела жена.
- Ну да. Доезжаю я, значит, гляжу, а её и нет.
- Украли?
- Погоди, - Лука поднял кривой указательный палец кверху. – На месте поленницы костёр пылает.
- Сожгли? Боже ж мой. Собирайся, проверь. Околеем, - крестилась жена.
- Погоди. А сразу за огнём, если от меня смотреть, баба голая греется.
- Совсем?
- Натурально. Зрачки чёрные, как космос. Волосы вьются до плеч. Груди – во, - и показал на себе.
- Дальше давай.
- Баба молчит, а как-то манит одними глазами лишь. Да так, что удержу нет на месте остаться.
- Кобель.
- Дура. Иду прямо к ней против воли своей, а между нами костёр, и терпеть уже невозможно, пузо особенно раскалилось.
- Ну?
- Проснулся. Лежу на печке лицом вниз. С одеяла сполз, вот и ошпарился о кирпичи. Думаю, неспроста это. Обожду денёк.
- Околеем! Каждый раз у тебя сны особенные. Собирайся, придурок!
Поупирался ещё немного Лука, постращал приметами, но с бабой спорить – только нервам растрата. Запряг коня впереди саней и покатил по поручению. Сперва ехал по общей дороге. Конь счастливый бежал после скуки долгого простоя, улыбался вполоборота, подмигивал. Скрипел снег, копытами раздавленный, скрипели сани. Солнце щурило Луке глаза, морозец – слезил. Дыхание в горле перехватывало холодным встречным воздухом. Поворотили к оврагу, в его склоне барсуки и устроили посёлок. А сразу за оврагом и дрова должны лежать.
По целине конь бежать не смог, да и пешком кряхтел – снегу по колено. Хорошие хозяева не раз за дровами съездят, колею накатают, но это не о Луке.
Конь всё глубже вяз. И уже спина только и голова над белой холодной кашей. В сани тоже снегу набилось. Лука и сначала в светлом огромном тулупе на сугроб походил, а тут – так сугроб и есть, одни глаза из кучи моргают, за направлением следят.
Меж тем уклон поверхности земли всё круче становился, а снежный слой лежал всё толще. И вот уже весь экипаж полностью из вида пропал. Эх, раньше бы развернуться Луке, а теперь уж и неизвестно куда прорываться. Ничего ж не видно. Конь закашлялся от снега в лёгких. Встали.
- Да-а-а-а, - оценил положение Лука. – Это ж надо придумать, поленницу за оврагом сложить. И чем мозги мои тогда занимались?
От страха безвыходности ему давно уже хотелось по жидкой природной необходимости. Стал распаковываться. Кулаком утрамбовал нишу сбоку, чтобы не забрызгаться. Начал. Под тёплым напором снег в воду превращаться стал. Сквозь лужу лёд запрозрачневел. А уже подо льдом – лицо женское, живое. Кожа белая. Волосы колышутся в невесомости воды. Лицо смеётся без звука. Сконфузился Лука. Заправился. Девка пальцем в сторону тычет. Туда, мол, тебе надо пробираться. И в подтверждение сама исчезла в направлении куда показывала. Жутко. А что делать? Пришлось поверить. Дёрнул Лука за левую вожжу.
- А ну, давай ещё рывочек! – крикнул и уколол коня палкой в зад.
Недолго мучился конь в плену белом. Всё мельчал и мельчал снежный брод. И вот совсем уж чистая поляна открылась. Ну, может, по копыта только снегу-то. Посередине закутка этого со всех сторон деревьями прикрытого костёр искрами в небо фыркает. А у костра девушка греется. До половины голая, а снизу хвост чешуёй золотится, огонь отражая. Лука опешил, спешился, но подходить не спешил.
- Иди уж, - пригласила русалка вроде нехотя, а видно, что человек для неё какое-нибудь развлечение.
Приблизился Лука, присел рядом на мёртвое дерево, но предварительно достал из саней походную ёмкость.
- Будешь? Для здоровья? – спросил он. – Только стакан один.
- Я не брезгливая.
Он налил.
- Сейчас, - русалка выдернула из-под костра печёную рыбу, положила на плоский камень.
Выпила, покашляла, закусила. Следом и он причастился.
- Где мы? – огляделся Лука.
- Зевака. Тёплая канава. Слышал?
- Знаем. И как, тёплая?
- Одно название. Замерзает, как и всё, - грустно поясняла русалка. – Вот и приходится полынью обновлять постоянно да вылезать иногда.
- Чтобы есть?
- И дышать. Мне атмосфера нужна для этого, но и без воды не могу долго – сохну.
- Как тюлени? – вспомнил Лука.
Она пожала голыми плечами.
- Наливай, лучше.
И без того короткий зимний день за разговорами культур да под самогон показался минутами. Лука полез в сани за второй и захватил бублик, который сначала намеревался съесть когда-нибудь потом в одиночестве. Он забыл про голодного коня и нервную, старую, привычную жену. Смотрел на русалку, обнимая одной рукой, а она смотрела на звёзды. Оказалось, так просто понимать другого, если больше никого рядом нет, и долго до этого не было.
- Как с продуктами дела? Проблемы бывают? Есть ли ассортимент? – интересовался Лука.
- Зимой - только рыба. Зато добывать просто. Они к проруби подышать приходят, тут я их одними руками и ловлю. Бывает утка какая опоздает на юг – тоже в корм. Летом к этому и за грибами ползаю и за ягодами. А вы что кушаете?
- Всё едим, как свиньи. Лишь бы переваривалось. А как у вас, например, дети рождаются? – не только в познавательных целях спросил Лука – освещённая лишь звёздами и огнём, русалка казалась ещё красивее.
- Обыкновенно, - она засмущалась.
- Икрой или как тюлени?
- Наверное, как тюлени. Я пока не знаю. Наливай что ли? Мне поменьше.
Лука предложил ей тулуп, и закусить бубликом. От одежды она отказалась из-за отсутствия привычки к таковой, а от бублика откусила совсем чуть-чуть, виновато взглянув на дарителя.
- Ты чего?
- Я и так толстая, - она погладила живот как бы доказывая.
- Ты не толстая, а в самый раз, - честно успокоил её Лука.
Небо вдруг стало такое близкое, как потолок с крошечными светильниками. Темнота с боков – теперь стены. И перед печкой они сидят с ещё молодой старухой. Огонь – гипноз. Когда смотришь на него не отрываясь, то почему-то о плохом думать не получается. И от него, и от тебя, и от неё расползается вокруг невидимая доброта. Вороватые мыши шуршат о своём в полом полу, а ты на них и не злишься совсем. Кому-то ведь надо шуршать. Тишина природе чужая. И человеку тоже нужно слышать иногда, как кто-то рядом говорит, или хотя бы ворчит. В крайнем случае, молчит. Плечо у плеча. И не важно, что было до этого и какое оно было, когда вы вместе смотрите на огонь.
Лука рассказал русалке вчерашний сон.
- Так там была я?
- Не знаю. Нижнюю часть за огнём я не различил, а верхняя в тумане сна не запомнилась.
- Обними меня по настоящему, - чёрные глаза её умоляли нетрезвого, немолодого, не слишком чистого деревенского мужика. – Мне так одиноко вдруг стало там в прошлом. Раньше я не знала, как это и жила легко. Теперь буду знать и тосковать, но потом. Только обними, пожалуйста.
Самогон ли, стресс, холод, а, может, чары русалковы виноваты, но только дальше этого объятия никаких событий в памяти у Луки не осталось до момента пробуждения в собственной постели. Грудь жгло.
- Огнём горю! Помогите! – захрипел он.
- Иду! – зашаркала жена из коридора.
- Что тут!
- Давай уберу, горемыка. Горчичники. Как маленький, ей богу.
Она и рассказала, что сегодня поздним утром, через сутки после отъезда усталый конь сам доставил пьяного, спящего и с повышенной температурой хозяина. Дров в санях не было, а от Луки пахло рыбой и ещё неопределённым. Он полуразборчиво плёл какие-то небылицы о русалках, и как ехал под снегом, и много чего ещё.
- А я говорил тебе, - лукаво прищурился Лука. – Не надо было ехать. Теперь и без дров, и простуженный, и ещё, может, головой повредился.
- Напился-то где? Повесить тебя мало.
- Всё. Ты меня расстраиваешь. Я отказываюсь говорить, - сказал он и отвернулся к стене.
Жена, охая, на кухню отправилась.
- И самогону принеси! - крикнул ей в спину Лука. – У меня полное горло микробов!
- Заткнись, придурок! – огрызнулась жена, а сама повернула к чулану.
***
В октябре ещё до ледостава произошло другое странное событие, вроде бы никак не связанное с тем, о котором уже рассказано.
Промышляли местные мужики рыбалкой на тёплой канаве. Ну как промышляли, для души больше и для адреналину. Так вот, чудилось им троим одновременно, как женщина кричит. И не просто так кричит, а как будто рожает, или ещё похоже вскрикивают в моменты, которые для родов первопричиной бывают. Странным показалось это рыбакам, но любопытным. В селе вроде пузатых не видать было. И для утех погодные условия не подходящие. Обошли они берега озёрные, но так никого и не увидели и никаких подозрительных следов.
Знающие люди объяснили, что это была акустическая галлюцинация, или осеннее обострение слуха от тишины, на фоне шумного хлопотливого лета, и кричали, должно быть, где-то далеко и неизвестно по какому поводу.