За окном Автор: nmgvladimir, Турнир: "Метаморфозы" Опции

[Дон Рэба]

Ангела Петюня видел не часто, но все же время от времени. Выйдет из дома за хлебом, или в окно выглянет, а он уж сидит на парапете противоположного дома – ноги свесил, крылья сложил, уставился, не мигая, перед собой. На вид - ангел ангелом, а ощущение – нечисть нечистью.
Ниже ангела две горгульи примостились – крылья, уши,ноздри, лапищи – все страхолюдное. А ощущение – теплое, дружелюбное.
Не мог Петюня понять этого. В голове вертел и так и этак – не выходит, не должно такого быть. Даже спросил однажды у Степаныча – местного лавочного пенсионера-выпивохи:
-Степаныч, - они были на ты, хоть одному уж за пятьдесят, а второму только одиннадцатый шел.
- Почему горгульи добрые, а ангел злой?
Степаныч, поднял голову, и всмотрелся в страхолюдный барельеф – внимательно, словно впервые увидел:
-Смотри-ка, и впрямь. Добрые. Ишь ты, а я и не замечал, - он усмехнулся. – Ты глазастый, Петр, уважаю. А добрые они от того, что их же Горюнов слепил и по бокам балкона пришлепал. А Горюнов мужик что надо, вот и горгульи у него такие вышли. Но это пока. Все равно они ему боком выйдут рано или поздно.
-А ангел почему злой? Кто его слепил? – про горгулий Петюня уяснил.
-Ангел? Это ты не по адресу. Про ангелов я ничего не знаю. Я человек советский, атеист, библию не изучал. Но, надо полагать, что бог ангелов слепил. А уж злых или добрых, это кому как. Про это ты у Федоровны спроси. Она по этому опиуму специалист. Только аккуратней смотри – не отвяжешься потом.
Ангел все также каменно всматривался в их со Степанычем дом. Петюня еще раз посмотрел на ангела и побежал в школу – опаздывать ему не хотелось. Оказалось, что спешил зря, - в тот день объявили, что умер Брежнев, и взрослым на время стало не до успеваемости и дисциплины.
Сам Петюня запомнил смерть вождя опосредованно, через смерть еще одного пенсионера из своего дома – коммуниста, ветерана и ударника Померанцева Ильи Иосифовича. Старый общественник до конца жизни сидел гвоздем в причинном месте у всех коммунальных служб и партийных структур района. Заслуги его перед обществом, заслуженные звания и обширный иконостас на груди, увенчанный золотой звездочкой, давали возможность отошедшему от дел пенсионеру ругаться и добиваться справедливости у всех чиновников и руководства. За это его любили, уважали и немного побаивались окрестные жители.
Померанцев же, оправдывая такое отношение, поддерживал порядок, чистоту и безупречную работу коммунальщиков в близлежащих кварталах. Даже работники торговли вели себя осмотрительней в магазинах, которые посещал заслуженный пенсионер.
Его смерть затмила собой смерть Брежнева перед соседями Петюни. Память десятилетки так и закрепила эти события – вождь умер в день смерти Померанцева. А в своем дневнике Петюня написал: « Сегодня умер дед Илья Померанцев и Леонид Ильич Брежнев. Видел злого( плохого) ангела. Степаныч объяснил про горгулий. Искал в словаре, не нашел».
Ангел маячил на парапете еще несколько раз, прежде чем вновь отпечатался в памяти Петюни вполне конкретным образом, в связке с событиями и людьми.
***
Ему недавно исполнилось четырнадцать. Окружающие звали его теперь Петькой, часто добавляя что-нибудь вроде – поганец – совершенно безосновательно на взгляд самого Петьки. Ему удавалось иногда раздобыть джинсу или кроссовки, но и только. На настоящую фарцу он смотрел с завистью.
На день рождения мать подарила ему стереокомплекс «Электроника». Точнее, Петька сам его себе подарил на доходы от редкого своего дефицита. Матери сказал, что знакомому срочно нужны деньги, и он продает не дорого – полтинник. Она согласилась и выделила необходимую сумму с условием, что это будет ему подарок на четырнадцатилетие.
Петьке того и надо было. Он положил деньги в копилку и забрал аппаратуру у друга, хранившего ее до поры. Когда тот отдавал « электронику» на него было жалко смотреть. С того раза они стали просто знакомыми, но на качестве звучания стереокомплекса такое положение дел ни как не отразилось.
Теперь день Петьки начинался с открытого окна и «Юмай харт-юмай соул», благо на дворе дышало жаром асфальта лето, и школа на время сошла с привычной жизненной орбиты. В один из таких дней «Электроника» играла «Транквилизатор» - пасмурная погода способствовала такому выбору, когда ангел вновь уселся на свое место.
Петька раскрыл окно, схватил со стола чашку и совсем уже примерился запустить ею в ненавистную фигуру, но неожиданно услышал сквозь пессиместичные завывания Цоя странные горестные поскуливания и кудахтанья. Он выглянул в окно и увидел перед подъездом странную картину – группа бабулек, обернутых черными платками, стояла у крыльца, заламывая руки, кланяясь, плача и что-то ропща. Кое-кто из них шарил взглядом, где-то в вышине и к ним постепенно присоединялись остальные.
Петька же разглядывал эту куриную стайку, пока не сообразил, что черноплаточные старушенции силятся определить источник звука, дабы возвести хулу на осквернителя таинства их собрания. Он решил привернуть громкость, но не успел. Недовольное квохтанье прервалось ошалелым восклицанием, потом еще одним, а после переросло в грозный рокот морского шторма.
Виктор Цой, конечно, не был популярен в среде пенсионеров, но Петюню все равно удивила такая откровенная злоба к представителю прогрессивного рок-движения. Он осторожно выглянул в окно. Вся стайка гневно потрясала руками, но глядела не в сторону открытого окна , а совсем наоборот . –Неужели, - у Петьки даже в груди сперло. – Неужели ангела?
Но он тот час же сообразил, что старушенции грозят в сторону горгулий. Из их ропота то и дело выделялись и взмывали ввысь, силясь дотянуться до барельефов, отдельные религиозные ругательства, типа – сатанинские хари, дьяволовы рожи и идолы.
Ангела они не трогали. Тот сидел и смотрел себе – все так же недвижно и зло.
Петька еще поглядел немного на этот кавардак и захлопнул окно, ему, конечно, было интересно, что за партсобрание случилось у его крыльца, но ангел наводил на него глухую тоску и отвращение.
Три дня спустя из того же окна он увидел, как бородатые скорбные мужики выносят из подъезда и ставят на табуретки гроб. Следом на крыльцо вытянулся черноплаточный шлейф и обтек со всех сторон простенькую желтососновую домовину. В ней лежало одетое в коричневый строгий ситец платья тело набожной Федоровны. Провожавшие ее старухи плакали, бормотали слова прощания и молитв, изредка сверкая взглядами на мирных горгулий.
Как и пророчил Степаныч, художественное видение Горюнова вышло ему боком. Набожные старухи не оставили так этого дела и пошли по инстанциям. Получив от ворот поворот у участкового, мотивировавшего свои действия тем, что «сатанинские хари» сами по себе не являются правонарушением, жалобщицы отправились в райком партии.
Благоразумно утаив свои религиозные взгляды, они представили дело так, что некий не совсем советский, судя по поступкам, гражданин развесил на своем балконе скульптуры, явно имеющие отношения к тайным религиозным обрядам. И что было бы неплохо этого гражданина покарать, а предметы культа удалить.
Комиссия из райкома провела осмотр и, не колеблясь, постановила: барельеф в виде горгулий устранить, а союзу художников проработать их члена Горюнова.

***
Годы шли уверенной социалистической поступью. Ангел то и дело появлялся на парапете, не образуя в голове Петьки особо устойчивых нейронных связей. На месте горгулий отсвечивали два пятна - следы въевшегося в серый кирпич гипсового клея.
Петька рос - мать то и дело называла его Петром. Окончил девять классов, учагу и благополучно отбыл отдавать долг родине в ряды советской армии.
Пока Петька служил, уверенная поступь советского мастодонта сбилась, ноги его подкосились и он обрушился, теряя части недавно крепкого и грозного тела. Падая, он подмял под себя и большую часть населения. Потеря сбережений и потеря работы пригнула граждан к земле, а потеря ориентиров и внятных жизненных опор закончила сравнивание их с землей.
Вернувшись из армии, Петр едва узнал мать. Казалось, она постарела не на один десяток лет.
В казарме и на плацу он совсем позабыл про ангела, и лишь иногда вспоминал о нем перед сном. Но состояние «перед сном» у солдата эфемерно и чрезвычайно кратковременно, поэтому эти воспоминания оказывались всего лишь туманными вспышками.
На гражданке ангел вернул свое прежнее место в мироздании недавнего дембеля, уже не раз пожалевшего, что не стырил автомат из своей военной части, начавшей морально разлагаться, как и большая часть постсоветской родины.
Петру ужасно хотелось полоснуть очередью по злобному ангельскому личику, появлявшемуся теперь куда чаще, чем в годы построения социализма – ряды безвременно усопших уставших пенсионеров теперь активно пополнялись мужчинами и даже женщинами средних лет, не выдерживавших жизненных невзгод и потребления сомнительных спиртосодержащих жидкостей. А еще «калашников» бы пригодился для решения некоторых насущных проблем. Например, финансовых.
Деньги были нужны для лечения - у матери Петра диагностировали рак легких. Третьей степени. Врачи сообщили об этом спокойно, не выказывая скорби и не предлагая каких-то решений проблемы. Оперировать, сказали они, поздно. Только терапия. Но аппаратов не хватает. На место в стационаре очередь. Есть возможность ускорить – платно.
Вот тут – то мысль об автомате стала все чаще приходить к Петру в голову. Отгуляв положенное время после дембеля, он устроился автомехаником на модную СТО. Заработки получались неплохие, плюс калымы, левак. Но для эффективной борьбы с раком этого оказалось мало. Петр стал вкалывать допоздна, часто ночевал на работе.
Денег хватило, чтоб устроить мать в городской стационар, минуя очередь и всяческие медицинско-чиновничьи проволочки. Но Петру казалось этого недостаточно.
Сила денег молодежью того времени воспринималась, как абсолютное могущество, способное закопать обратно Беломорканал, воскресить мертвого, и, тем более, излечить от рака. Большие деньги добывали бизнесом и бандитизмом, хотя большой разницы между первыми и вторыми часто не ощущалось.
Стать бизнесменом Петр не рассчитывал, а бандитом - можно было попробовать. Автомат он планировал купить у одного ушлого прапора из своего бывшего полка. А потом инкассаторы, банк, коммерс какой-нибудь – он еще не решил.
Уже были куплены билеты на поезд, когда в один из дней вместе с утренним светом в комнату Петра проникли невнятные маты. В доме напротив пьяный Горюнов вновь приклеивал гипсовых демонов на старые места.
С падением Союза пришла долгожданная свобода, которую независимый во взглядах скульптор Горюнов так долго ждал. Начав отмечать это событие( приход свободы), он постепенно перешел к неконтролируемому употреблению спиртосодержащих жидкостей из-за разразившегося в его душе творческого кризиса. А также кризиса финансового, последовавшего от исчезновения заказов. Свободный художник Горюнов оказался никому не нужен в новом мире денег и больших возможностей.
После очередной пьянки он нашел, наконец, хоть какое-то применение обретенным правам и решил вернуть горгулий обратно на фасад.
Увидев это, Петр как-то разом осознал, что за этим последует. На следующий день на парапете вновь сидел ангел.
Хоронили мать тихо. В стандартной желтососновой домовине, но оббитой бордовой тканью с волнистыми рюшками по краям. Людей на похороны пришло немного. Денег на борьбу с раком Петру не хватило, но на приличные похороны и столовую – вполне.
Сидя за кутьей, киселем, водкой Петр отрешенно молчал. За столом вспоминали покойницу, вздыхали, наедались, напивались, становясь разговорчивей и оживленней. На ушедшего в себя Петра косились, но понимающе не трогали. А Петр размышлял о своем. В день смерти матери ангел впервые изменил себе.
Облик его не изменился, но теперь его фигура уже не казалась ненавистной и злобной. Да, взгляд его все еще оставался жестоким, но теперь в нем сквозили понимание и, пожалуй, жалость. Ангел жалел Петра. Петр жалел себя.
Совесть не давала ему покоя – ведь смерть матери принесла облегчение. Ему не надо было теперь думать, как ее спасти, где взять деньги. Не надо было смотреть на ее иссохшее, немощное тело, истончившиеся клочковатые пряди волос, слышать сдерживаемые стоны и нутряной, царапающий наждаком кашель.
Казалось, снова можно дышать полной грудью, пускай это не правильно и не честно. Но так было. И ангел это понимал - Петр это точно видел в его взгляде. Понимал и жалел, а не осуждал. И потому больше не отталкивал, не казался злорадным оскалом горних сил и неумолимым напоминанием.
***
После смерти матери Петр продолжил работать в автосервисе, выкинув мысли о «калашникове» из головы. Трудился он ответственно и умело, не прогуливал, сложных заказов не боялся. И скоро наработал постоянную клиентуру из довольно «жирных карасей» на дорогих машинах. Это приносило ему неплохие деньги. А деньги, в свою очередь, привели к тому, что Петра окрутила и женила на себе деятельная красивая брюнетка, еще до свадьбы переехавшая к нему, устраивать уют и «вить гнездышко».
Квартира довольно быстро преобразилась и посвежела, а вот вид из окна оставался все тем же, и даже стал неприглядней. Коммунальные службы выдержали смерть орденоносного пенсионера Померанцева, лишь немного ухудшив свою работу на районе, а вот победоносного шествия капитализма и демократии им пережить не случилось. И потому город, казавшийся в своей центральной неоновой части преобразившимся, в спальных районах ветшал и истирался, вместе с домами, асфальтом и плитами мостовых.
Горгульи на потемневшем потрепанном фасаде смотрелись нахохлившимися потасканными курицами и уже не вызывали гнева ни набожных старух, ни местных властей. Власти рубили бабло и гневаться им стало недосуг вообще хоть на что-то. А на старух с экранов телевизоров, рекламных билбордов, плакатов в транспорте, да и просто из подворотен пялились такие страхолюдины, что новодельные готические элементы архитектуры теперь казались незамысловатыми украшениями времен развитого социализма.
Только Петр обращал на них внимание, через окно высматривая ангела или интересуясь погодой. Но, как оказалось, горюновские творения списывать со счетов раньше времени не стоило.
Одним довольно солнечным мартовским утром ангел вновь занял привычное место. Петр молча глядел в окно, прихлебывая горячий кофе, раздумывая, кого в этот раз высматривает утомленный посланник небес. Запускать в него кружкой у Петра давно не появлялось даже мысли.
Но что-то в этом привычном виде из окна было не так. Наконец Петр понял – не хватало одной горгульи. Это не слишком удивило его, хоть и стало интересно, что же случилось.
Оказалось, что барельеф, как сказал потом участковый, не выдержал перепадов зимних температур. Вода затекла между стеной и горгульей и, в конце концов, оторвала, замерзнув, одно из изображений.
И ничего бы в этом удивительного и страшного не было, но вылепленная морда горгульи упала точнехонько на голову Степаныча, превратившегося к этому времени в окончательного алкоголика. И это бы тоже ничего, но последние годы Степаныч крепко сдружился на почве выпивки с Горюновым. И когда горгулья тюкнула по темечку старого выпивоху, Горюнов как раз исполнял вместе с ним забубенную песню, под окнами собственного дома.
В итоге один из них с пробитым черепом очутился на том свете, а второй - в больнице с сердечным приступом.
Петр сходил на поминки к Степанычу и начал выглядывать в окно чаще обычного – ему казалось, что Горюнов, походивший последнее время на слегка ожившую мумию, из больницы уже не вернется. Но ангел так и не появился. А через пару месяцев Петр случайно узнал, что старый скульптор действительно умер в больнице через несколько дней после судьбоносного полета горгульи. Прямо оттуда покойника перевезли в морг, а потом схоронили.
Сначала Петр решил, что ангел не появился, потому что Горюнов умер не дома, но потом до него дошло, что он все равно бы не заметил застывшую фигуру , ведь при данном раскладе ей полагалось сидеть на крыше его дома.
Оставшаяся в одиночестве горгулья как-то разом обветшала и совсем подурнела, выпав из композиции. Она словно отражала погрязневшее пятно клея, оставшееся на месте напарницы. И даже ангел потерял толику своего шарма и харизмы, словно царственная особа, лишившаяся половины причитающейся ей свиты.
Эта асимметричность заоконной картины не давала Петру покоя. Что-то надо было с этим решать. Как-то устранить оставшуюся горгулью.
Но случилось все наоборот.
Несколько месяцев мысль о ненужности оставшейся скульптуры крутилась у Петра в голове, пока его не осенило! Ведь и правда, одна часть барельефа отвалилась и убила человеку, а вторая преспокойненько продолжала висеть на прежнем месте.
С участковым, Стрелковым Геной, Петр учился в школе на одной параллели и жили они в соседних домах. Друзьями их никто бы не назвал, но отношения были почти приятельскими.
Как-то вечером Петр подловил во дворе районного блюстителя порядка:
– Дело у меня к тебе, Гена, как к представителю закона.
- Ну, раз как к представителю, валяй, - участковый закурил, тяжело вздохнув. Весь его вид говорил об утомительности и хлопотливости официальной должности, но, впрочем, оставался вполне свойским.
-Я насчет горюновского барельефа. У вас там не подумали, что он может еще кого-нибудь укокошить?
-Что? – взгляд Гены выразил крайнее недоумение. – Как это? Она же у меня в сейфе лежит. Так ее растак. Место занимает.
- Кто? – пришла очередь удивляться уже Петру.
-В смысле кто? Горгулья эта, будь неладна. Ты же о ней или о чем? – Гена продолжал недоумевать.
В разговоре повисла пауза. Каждый из них размышлял, о чем же говорит другой.
В итоге, место горгульи в сейфе участкового заняла бутылка хорошего армянского коньяка, а сама бездушная убивица переехала в квартиру Петра. Сделка устроила обе стороны. На вопрос, не хватятся ли вещдока розыскники, Гена лишь рукой махнул - разберемся мол.
Тем же вечером Петр при помощи суперклея восстановил разбившуюся скульптуру. А на следующий день купил мешочек гипса и приладил ее на стену в своей комнате так, чтоб при взгляде в окно с определенной точки восстанавливалась былая симметрия картины за окном. Конечно, это выглядело довольно странно, но Петр удовлетворился результатом. Дополнительно радовало его, что он так здорово сориентировался и догадался выпросить вещдоковую горгулию у Стрелкова.
Но тем же вечером от его радости не осталось и следа. Жена, увидевшая на стене в квартире такую страхолюдину, категорически потребовала снять и выбросить ее.
Объяснений, а тем более возражений она не слушала. Но в этот раз Петр уперся. Демоническая эта харя прошла с ним через всю жизнь. У них накопилось слишком много общего: воспоминаний, впечатлений, образов. Слишком много. Намного больше, чем у него с женой.
Последние слова разошедшейся супруги оказались из разряда классических :
- Выбирай, или я, или она, - после этого жена вылетела из комнаты и еще какое-то время стремительно перемещалась по квартире, нарочито бабахая дверями, прежде чем легла спать.
Утром Петр проснулся как всегда рано, собрал все необходимое и ушел на работу. Когда он вернулся, в квартире все также стояла тишина. На вешалках в коридоре не оказалось пальто и шуб жены. В комнатах опустошенные шкафы раскрыли дверцы и шкафчики в сторону Петра, словно призывая вновь наполнить их существование смыслом.
Такое уже случалось однажды, и тогда пришлось долго упрашивать беглянку вернуться в их гнездышко. Видимо, в этот раз подразумевался такой же сценарий. Записок никаких не обнаружилось.
Петр впервые за последние годы расхаживал по квартире, не разуваясь. Наконец, ноги принесли его на кухню. Из мини бара он достал бутылку гостевого французского коньяка. Налил сразу полстакана. Коньяк благородно искрился в гранях последней, оставшейся с холостяцких времен, посудины.
Куртка полетела на стул, ботинки вызывающе развалились посреди коридора. Петр открыл окно и поставил стул так, чтобы горгульи смотрелись симметрично.
Он сидел и размышлял, как лучше помириться. Для начала снять горгулью. А потом? Колечко, сапоги, Тунис?
Стакан в руках быстро опустел, преобразовав энергию французского солнца в приятное тепло и легкость в теле российского автослесаря. Когда Петр вернулся в комнату с новыми полстакана, за окном его ждал ангел. Каменно неподвижный, понимающий и укоряюще насмешливый.
-Да знаю я, знаю, - Петр вспылил. – Знаю, что дурак, но ведь жена же.
А потом незаметно мысли его свернули в совсем другом направлении. Вспомнился мерседес, ради которого он пахал чуть не год без выходных, курорты, шмотки. Все, что ему, по большому счету ни к чему. Его устраивал прежний форд, совсем не старый, между прочим. На курортах самым интересным для него оставались бары, но они не сильно-то и отличались от родных российских. А разницы между стульями из итальянского салона мебели и обычного он и вовсе не видел. Театры и выставки его особо не прельщали. И прочее и прочее вспоминалось ему.
В тот вечер Петр долго беседовал с ангелом, решив, что тот пришел возвестить о безвременной кончине его, петрова, брака. В итоге энергия французского солнца наполнила тело до краев, до беспамятства, до солнечного удара.
На следующий день Петр очнулся после полудня. Башка трещала, как от обычного ставропольского коньяка. На мобильнике высветилась куча пропущенных вызовов, солнце било в раскрытое окно, горгулья все также висела на стене. А решение ничего не предпринимать уже прочно засело в больной голове.
Позже жена не раз звонила, писала ему, пыталась встретиться. Но, в итоге, все завершилось разводом. Мерседес он отдал ей.
Кого ожидал на парапете ангел в тот день, Петр так и не узнал, а потому в его голову закралась крамольная мыслишка: - « Уж не по приятельски ли тот спустился с небес, чтобы наставить на путь истинный?» Но, конечно, такого просто не могло быть.
***
Жизнь текла своим чередом. В стране, прочно президенствовал настоящий лидер. Ухоженность центральных улиц стала постепенно расползаться от центра города на окраины, вместе с нею по дорогам поползла жирная черная лента асфальта, а по мостовым несмело раскинулась мозаика брусчатки, то и дело норовившей просесть и расползтись. Вновь заиграли красками лавочки у подъездов и запестрели детские площадки. Дома начали капитально ремонтировать, но, слава богу, обошли стороной их квартал, и горгулья осталась на своем месте.
И все же картинка в окне и на телеэкране порозовела легким оптимизмом. Автосервис, где теперь уже мастером смены работал Петр, почти Григорьевич, разросся парой пристроек и автосалоном. Так что с деньгами проблем не было совсем. Брюнетки и блондинки почему-то попадались теперь не столь напористые и никак не могли взять Петра, почти Григорьевича, в оборот. Чему он, впрочем, несказанно радовался.
Квартиру Горюнова наследники сдавали в аренду. И Петр пристрастился наблюдать за меняющейся чередой жильцов.
Первыми оказались гастарбайтеры, которых оказалось довольно странно видеть стоящими на балконе в домашней одежде без привычных оранжевых жилетов. Они шумно выяснили отношения между собой, стоя на балконе, не опасаясь, что их кто-нибудь поймет. На горгулью они опасливо косились, иногда матеря ее вполголоса, на понятном окружающим языке. На ангела они внимания не обращали.
Спустя несколько лет гастарбайтеров сменила совсем молоденькая пара, похожая на влюбленных студентов. Гортанные звуки чужой речи перестали тревожить двор, сменившись звонким девичьим смехом, особенно отчетливо реверберирующим почему-то по ночам.
Девушка взяла себе за привычку частенько тереть горгулью рукой, от чего нос у тойстал выделяться необычайной белизной на общем фоне посеревшей скульптуры. И теперь Петр даже темной ночью видел светлое туманное пятнышко из своего окна.
Пара прожила в бывшей горюновской квартире довольно долго, превратившись из юношеской, в молодую с натяжкой. Смех теперь не доносился с их балкона, но из открытого окна периодически прорывалась на белый свет ругань. Потом, в основном, стал слышен детский плач, но и ругань не исчезла, хоть и немного сбавила обороты.
За эти годы асфальтовые катки несколько раз стройными рядами проутюжили окрестные улицы. А брусчатку разобрали и вновь собрали, оранжевожилеточные смуглые мужчины, то ли те же самые, что раньше снимали квартиру под ангельским парапетом, то ли их ближайшие родственники, потому что Петр, теперь уже точно Григорьевич, не мог уловить разницы в лицах.
Настоящий лидер трансформировался в еще более настоящего после несложной президентской рокировки. Автосалон, где Петр Григорьевич уже работал начальником цеха, разросся еще больше, купаясь в деньгах стабильности.
Петр Григорьевич все также любил посидеть на стуле у открытого окна под французский коньяк, общаясь с ангелом по душам. Женить его на себе все также не удавалось ни брюнеткам, ни блондинкам, ни даже одной огненно рыжей и весьма страстной даме. Как ему удалось унести от нее ноги, он и сам до конца не понимал. И потому эту удачу он тоже отнес на счет неизменного трио за окном и перед ним.
Почти немолодая пара тоже не обращала внимания на ангела, хотя их малыш любил глазеть на него и мгновенно утихал, если видел на парапете недвижную фигуру. Мама заметила это, и теперь часто выносила плачущего кроху на балкон, списывая его успокоение на действие свежего воздуха. Ангел, казалось, тоже любил смотреть на малыша и даже стал появляться чаще обычного. Эта непонятная симпатия не нравилась Петру Григорьевичу, он стал ревновать и теперь все больше проводил времени перед окном, стараясь не пропустить минуты появления ангела, и развлечь того интересной беседой.
Наконец, молодая пара, съехала, а Петр Григорьевич вздохнул спокойно. Впрочем, долгие часы ожидания перед окном не прошли для него бесследно. Он сильно заморщинился, приобрел лишний вес, одышку и серьезно беспокоящую печень.
Мало мальски Петр Григорьевич взялся за свое здоровье. Примерно в это же время в стране произошли серьезные перемены и, непонятно, то ли к лучшему, то ли к худшему. Впрочем, для него они точно оказались благом.
Долгие годы он жил холостяком, почти не расходуя денег, из излишеств в его доме водился лишь французский коньяк. Все деньги он усердно переводил в твердую иностранную валюту. И когда в стране случились изменения, Петр Григорьевич в рублевом выражении стал гораздо богаче. Автосалон же совсем наоборот сильно сдал в прибыли. Его владелец в знак протеста с политикой настоящего лидера распродал все свои российские активы и укатил налаживать жизнь на Пиренейский полуостров.
Вот тут-то и пригодились бережно сохраняемые зеленые и разноцветные бумажки. Петр Григорьевич стал совладельцем престижного автосервиса и, правда в меньшей мере, совладельцем самого автосалона.
Население страны, поначалу спустив кровно-заработанные рубли на бытовую технику, любые мало-мальски сохранившиеся строения, автомобили и прочую ерунду, потеряв на запоздалом обмене рублей на доллары, перенервничавши, перепсиховавши, отругав настоящего лидера и в хвост и в гриву, в итоге вернулось к стабильному состоянию. Вновь потекли в автосалоны потоки посетителей, а оттуда потоки денег в руки воротил автобизнеса, и небольшие ручейки в руки владельцев автосалонов.
Один такой ручеек теперь питал и Петра Григорьевича, который все также отпивал из него аккуратными глоточками, выкопав себе небольшой прудик и усердно наполняя его живительной влагой благосостояния.
Через пять лет ему прудик этот очень пригодился.
Компаньон Петра Григорьевича по бизнесу жил на широкую ногу. Жадно, большими глотками он пил саму жизнь, щедро делясь со всей своей родней, женой и ее родней. Когда моровое поветрие двадцать первого века опустилось на страну и всю ойкумену, он довольно быстро вышел из бизнеса, не желая бороться и прилагать усилия. Он тоже выражал протест, вот только против настоящего лидера или против несправедливости бытия в целом не известно.
Петра Григорьевича не смутил этот фарс. Ему было тяжело понять, как после девяностых, дефолтов и различных жизненных передряг можно испугаться какой-то пандемии, непонятно откуда взявшейся и кем придуманной. Естественно, он приобрел долю компаньона, став полноправным владельцем бизнеса.
Финансовый ручеек, текущий к нему, забурлил и начал выходить из берегов, а сам Петр Григорьевич полностью потерял интерес к трудовой деятельности, переложив ее на плечи наемного директора.
Он полностью сосредоточился на налаживании контакта с ангелом. Читал любую доступную литературу, встречался с экстрасенсами и прочими жуликами. Начал вести записи обо всех пенсионерах своего дома, сведя с ними предварительно знакомство. Он не хотел пропустить ни одного дня в обществе ангела, и потому старался следить за состоянием здоровья всех соседей.
Не сказать, что он как-то продвинулся в своей деятельности, или узнал про ангела что-то сверх того, что уже знал. Но это занятие его увлекло. Довольно скоро он стал известен в определенных кругах как человек знающий, заинтересованный и готовый платить за новую информацию.
Но однажды наступил день, когда Петр Григорьевич разочаровался в тусовке паранормалов и экстрасенсов. Это случилось в день смерти настоящего лидера. Никто не ожидал и не предсказывал подобного – глава государства был бодр, подтянут и жизнерадостен.
Узнав о кончине вождя, Петр Григорьевич, ожидал, что сегодня ангел вновь усядется на свое место – напрасно. Может быть, он примостился на одной из башен в самом сердце страны? И, кто знает, возможно, даже не один?
Впрочем, смерть бессменного лидера быстро отошла на второй план и забылась. Разочаровавшись в сверхъестественном и различной мистике, Петр Григорьевич замкнул свое общения на обитателях дома. Старался угадать, ради кого же ангел вновь займет парапет напротив? Это превратилось в увлекательнейший детектив. Он много ходил по гостям, общался, стал завсегдатаем лавочных бесед, превратившись в заштатного среднего пенсионера, с тем лишь отличием, что имел очень солидный счет в валюте, большой немецкий внедорожник и собственного водителя, который нарадоваться не мог на такую синекуру.
Дни перетекали в месяцы, месяцы в годы – Петр Григорьевич вел всю ту же непримечательную жизнь. За политикой он теперь не следил. Разговоры с соседями пенсионерами, общение через окно с ангелом, казавшимся теперь ему уже почти родным, редкие выезды в автосалон. Катки катились по улицам, брусчатка менялась, скамеечки красились, оранжевожилеточные люди исправно трудились над благоустройством города. Все случалось ровно и основательно.
И, как всегда, положение сложившегося хода вещей изменили горгульи. В один из дней Петр Григорьевич увидал на знакомом балконе двух мужчин – помладше и постарше. Тот, что постарше удивительно напоминал Горюнова, времен развала Союза: деятельный, бодрый, но уже немного обрюзгший и ленцеватый. Тот что помладше, тоже, видимо, походил на Горюнова, но мальчик Петюня воспоминаний таких не сформировал.
Мужчины, стоя на балконе, разглядывали горгулью, что-то обсуждали, посмеивались. Потом младший зашел в квартиру и вернулся с молотком и стамеской.
Петр Григорьевич не успел ни о чем подумать, как тот приставил стамеску к краю барельефа – ударил с одной стороны, с другой, снизу, сверху и горгулья мягко отвалилась на руки старшего.
В груди, пускай и довольно богатого, но все же уже вполне пенсионера защемило от такой картины. Петр Григорьевич испугался, что бесценная фигура горгульи хлопнется на мостовую и теперь ей уже не встретится на пути чей-нибудь череп, смягчивший удар.
И, пускай, этого не случилось, цепкие холодные пальцы ухватили уже его изнутри, затруднив дыхание и заставив часто, часто стучать сердце. Он бесформенно развалился на стуле, стараясь достать мобильник. Не зря же он стал владельцем солидного и прибыльного дела – хватка у него была.
Петр Григорьевич вызвал бездельничающего водителя и отправил в горюновскую квартиру, дав солидную пачку оранжевых бумажек, чтобы выкупить бесценную скульптуру.
Бесценной она казалась лишь ему. Водитель купил ее у горюновского внука за тысячу рублей, хотя тот все равно покрутил у виска, закрыв дверь в квартиру и удивленно глядя на отца. Водитель же сказал, что отдал за нее десятку, несказанно радуясь такой халяве.
И тот и другой рвали бы волосы на всех частях тела, если бы знали, сколько могли получить за нее при желании.
Еще водителю пришлось съездить в строймаркет и привезти мешочек гипсового клея. В тот же день в квартире Петра Григорьевича на стене у окна появилось второе страхолюдное изображение.
Когда он вечером сидел на стуле, глядя в окно, ангел вновь уселся на парапет. В груди опять появилась легкая боль, которую решено было прогнать коньяком, а заодно и посидеть как в былые годы.
В этот вечер ангел безмолвно смотрел прямо в глаза Петра Григорьевича, который сидел на любимом стуле перед открытым окном, правой рукой слегка массируя онемевшую грудь. В левой руке искрил сквозь грани благородный французский коньяк какого-то особо знаменательного года разлива. Тепло французского солнца постепенно растворяло в груди старого утомленного человека колющий холод, даря радость, тепло и покой.
Петр Григорьевич засиделся за полночь, опустошив почти всю бутылку как в былые годы. Говорил, говорил и говорил. Смеялся, плакал, делясь воспоминаниями и мечтами. Истощившись и выговорившись он заснул. А когда проснулся, занималась заря. На ее фоне четко виднелся силуэт с огромными расправленными крыльями. И Петр Григорьевич услышал, что ангел, наконец, зовет его.
Он встал. Подошел к окну и взобрался на подоконник. Сделать это оказалось очень легко – как будто и не было стольких лет за плечами. Фигура с расправленными крыльями манила к себе. Он обернулся назад, оглядел обрюзгшую, серую фигуру бессмысленного человечка на стуле и шагнул за окно.
Чуда не случилось и он стремительно понесся вниз, но ангел, спикировав истребителем, подхватил падающего человека. Спеленал безмятежностью крыл, отрезав его от тварного мира громовым сверхзвуковым ревом. Белой пенящейся струей гейзера, рванувшего с неподвластной человеческим возможностям скоростью, ангел уносил Петра Григорьевича в неизвестность.
Разум его очистился до кристальной ясности, обнажив воспоминания, развернувшиеся перед взором длинной монотонной чередой. Где-то на краю зрения светилось окошко с мелькавшими в нем цифрами, словно в компьютерной игре.
Петр Григорьевич со скукой следил за воспоминаниями, глядя на уменьшающееся число в окошке, осознав, что шрифт в нем тот же, что и в его интернет банке. Чем моложе становились воспоминания, тем меньше становилось число.
Наконец, число стало совсем небольшим, а Петр Григорьевич превратился в Петра, потом чило стало нулем, а Петр – Петькой. Когда окошко пропало, он увидел себя Петюней, со страхом глядящим на каменную фигуру ангела за окном.
Тогда он оглянулся назад, но не увидел ничего, кроме серого тумана и шлейфа из мириада рассыпавшихся циферок. Ему стало страшно и горько, снова сдавило грудь и захотелось исчезнуть, не знать , не видеть, не существовать.
Но тут крылья крепче сжали его, помогая забыть, оставить бренные горести за спиной, и он успокоился, блаженно улыбаясь, согреваясь в этом коконе. Все, все теперь будет хорошо, разве может быть иначе, когда ты обрел, наконец, самое близкое, самое родное существо на свете?