Выбор Автор: Кира Баева , Суета вокруг кота, или Кошка которая гуляла сама по себе Опции

[Дон Рэба]

Полумрак – пришлому не враг. А в таком старом трактире, да в дождь в полумраке и вовсе хорошо. Лиц не различишь, но и своего не покажешь. За столом лампа коптит, над ней фигура. Женщина. Стара... Или молода? Не разберёшь, кутается в лохмотья. Ей наливают, она рассказывает:

«Брауншвейг – богатый город. А вокруг него городков вроде нашего Хамельна, как зерна вокруг мешка насыпано – считать устанешь. Все Брауншвейг знают: там Тиль-защитник бедных родился. Давно было, а истории про него всё сказывают. И я их знаю – мать научила. Вот жизнь: матери почти не помню, а стишки эти, как рисунок на камне – с памяти не сотрёшь».

Морщинистый палец медленно вычерчивает неясный узор на потемневшем столе. Безымянный-лакомка ступает в лужицу пива, чертит дальше – и узор становится видимым.

«Хамельн наш – город молодых. Да только из коренных жителей я тут самая старая, а лет мне не так чтоб много. Родители-то наши и старики после того случая не долго прожили – лет пять-семь. От горя это. Город из одних взрослых – жить не захочешь.
Потом уже пришлые Хамельн заселили: земля у нас хорошая, да каменоломня в горах – на устроенное хозяйство охотников много нашлось. Сюда молодые, сильные ехали. Вот и получается, что никто старый Хамельн не помнит, только я.
Не буду рассказывать. Знаю вас, шельм! Сейчас пива подливаешь, а потом грязью швырнёшь. Нищая, мол, не тебе чета. Не буду рассказывать!
Да не жилься! Тётке своей эту мочу наливай, а мне, раз уж слушать хочешь, того – тёмного бархатного. И сардельку вон, с очага».

Пиво льётся – и от грязных стен отлепляются тени прошлого. Бродят среди выпивох, льнут с рассказчице.

«Погань эта, крысы… Откуда взялись? Как волной город накрыло. Грязные, в лишаях, словно в чёртовой мельнице их крутило. До припасов всегда охочи, а тут до того обнаглели, что младенцев в люльках кусали – цоп за ручку, хрум за ножку! И кошек извели. Один Магнус уцелел: девчушка Гретта придумала его в крынке держать, а крынку пустила плавать в чан, где кожи вымачивали. Крысы до котейки не добрались – не жалуют они воду, хоть плавать и умеют.
Мэр наш уже бежать хотел – боялся, что народ его на вилы поднимет. А победить эту крысиную напасть не мог. Тут Пёстрый Свистун и появился.
Тёмен он был лицом, навроде тех цыган, что у города табором встают. И пёстр. Нет, не рябой. Но словно шарф газовый пятнистый перед ним колышется, мешает увидеть лик его. А те, кто разглядел, говорили, что похож он разом на всех предков, словно деды наши и прадеды из гроба поднялись и в лице его воплотились. Гибкий, что твоя рапира, а пальцы – стилеты. И дудка на груди.
Вот этой дудкой-то Свистун крысьё из Хамельна и вывел. Только заиграл – матерь божья, из всех щелей к нему крысы кинулись и ну давай плясать! А Дудочник довёл их до пристани Везера, там они и утопли. Визжат, а идут на глубину. Бульк! – и круги по воде.
И всё бы хорошо, да только мэр наш, скупердяй, вместо обещанной тысячи гульденов Свистуну-Дудочнику всего пятьдесят заплатил. Сказал, мол, крысы по воле божьей ушли.
Ничего Дудочник не ответил, только глазищами сверкнул, словно соль в пламя попала. Вышел на улицу, поднял флейту, и тут дети…»

Рассказчица умолкла, глядя в оловянную кружку. Как они шли… И Хильда-подружка, и Гуго – сын мельника и даже Ульрих-нелюдим. И она со всеми. Будто пьяные от предвкушения чуда. А чудо вставало за спиной Свистуна, как солнце на рассвете: прекрасная земля с дивными рощами, где спят единороги, и лазоревые птицы, как флаги реяли среди облаков, роняя блестящие перья... Музыка звала, звала…
Чья-то рука наполнила её кружку, пивная пена плеснула на стол.

«Да, дети… Смеялись, торопились, как цыплята за пшеном. И тут вдруг визг! Это Гретта – та, что с котёнком, Магнусом. Кот вывернулся у неё из-за пазухи, щёку расцарапал, да как кинется на Дудочника! Вцепился ему в руку, рвёт когтями. Свистун дудкой котёнка стукнул и об стену швырнул. Магнус, оглушённый, там и остался. А девочка глядь – она уже по колено в Везере стоит! И дети с ней. Очнулись, на берег выбираться стали.
Нахмурился Дудочник, заиграл громче. И опять дивная земля перед глазами детей. Повёл он их за городскую стену. А у Гретты царапки от котёнка разболелись и от этого чудо уже не таким ярким казалось. Она то подорожник приложит, то водой из ручья ранки промоет. Отстала, а тут грохот впереди. Только и увидела, как дети вслед за Дудочником ступают по дивным лугам, а гора Коппельберг закрывает за ними разверзшиеся створы.
И никого вокруг. Только хромоножка Карл плачет у горы – не успел за всеми. Как он потом свою больную ногу проклинал! Ведь в волшебной стране он бы про хромоту и думать забыл! Кричали они с Греттой, звали ребят да не откликнулся никто. Долго потом по окрестностям всем городом детей искали, а за Пёстрого даже награду обещали побольше той тысячи гульденов, да толку. Тогда и надпись эту и сделали…»

Она указала на балку над головой. По закопчённому дереву змеилась вязь: «В году 1284-м, в День Иоанна и Павла 26 июня был Свистун в пёстрых одеждах, кем 130 детей, в Хамельне рождённых, уведены и в горе потеряны».

«Сто тридцать два их было, ребятёнка-то, двое уцелели – Гретта и Карл. Магнуса подобрали, выходили… А он расти перестал, так котёнком и остался… с долгой-долгой жизнью. Говорят, до сих пор живой. Думаю, это от удара той дудки – сатанинская в ней сила была. А кто Дудочник был – не осмелюсь догадываться.
Карл потом ум потерял. Всё ходил к той горе с киркой, трещины пытался расширить, кричал, чтоб впустили его. А потом вовсе исчез. Говорят, уплыл вверх по Везеру да и сгинул там. И взрослые все поумирали, будто выкосило. Чужой город стал».

Пиво льётся – и развязывает языки. Только не ей – едва уже роняет пьяные слова, как скряга-трактирщик из пустеющей бочки. Кап – слово, кап-кап – едва ли два.
«Да не ты ли та Гретта?» – спросил вдруг выпивоха. – «Старше всех в городе, говоришь?»
«Не я… не Гретта… пусти… душно, тошно…» – забормотала, сползла с лавки, поковыляла к выходу.

Темнолицый вышел вслед за ней. После затхлого полумрака трактира воздух пьянил, пахло дождём, с набережной доносилось хлопанье парусов и протяжно кричали грузчики в ночи. Мимо проскочил полосатый кот, да нет – котёнок. «Магнус!» – прошептал странник. Кот замер, глянул на него, заворчал тревожно. Детское тельце, старый-старый взгляд… «Зачем ты меня мучаешь? – будто спрашивал. – Чего тебе от меня ещё?»
Гретта, придерживаясь за влажные стены домов, семенила прочь, сливаясь с тьмой, сама, как сгусток тьмы. Слуга окликнул Темнолицего:
– Хозяин, позволь, я отлучусь.
– Ты к ней? Не стоит, право. Пьяна да и слишком большое потрясение для слабой души.
– Зато радостное! Она-то всю жизнь думает, что дети погибли. Мучается. Я и расскажу ей все: как услышал в порту, что в Трансильвании среди гор появилось племя, на тамошние племена не похожее ни по виду, ни по языку, как искал, как нашёл вас, как по вашей милости при вас остался. Что все наши живы, выросли…
Темнолицый пальцем поманил кота. Тот зашипел и, влекомый чужой волей, подполз к ногам.
– Осторожней, хозяин! Снова оцарапает.
Странник запустил пальцы в шерсть, почесал кота за ухом.
– Странные вы создания – коты. Никто вам не указ, сами делаете свой выбор. Ты, Магнус, тогда на пристани спас сто тридцать душ, а то бы я утопил их в Везере, вслед за крысами. Но ты тем самым поверг в ад на земле человека, которому обязан своей жизнью, который тебя любит до сих пор – Гретту. Хотел ли ты такой судьбы для неё? Если бы знал, что всю жизнь она проведёт в нищете, без родных и близких, вцепился бы в меня снова? Она могла бы погибнуть со всеми, но волны поглотили бы её быстро, не успев стереть улыбки на лице. И ей не пришлось бы длить свои горести всю жизнь.
Кот взвыл, моляще глядя на Темнолицего.
– Что ж, этот выбор – твой ад. И в Вечный покой ты уйдешь только со смертью Гретты. Негоже её совсем одну оставлять.
Странник отпустил Магнуса.
– А что, Карл, где тут новый мэр живет? За городом должок, – Темнолицый усмехнулся. – Ну-ну, не бледней, шучу. Тот долг отпущен временем. Беги к своей Гретте, – и щелкнул пальцем по эбеновой дудке, укутанной в плащ.