Все эти ложные планеты 19 201 Автор: Кира Баева, Дилогия Опции

[Дон Рэба]

Я спал с француженкой. Она не брила ног.

И я был оглушен этим обстоятельством.

Мир живет легендой о том, что Париж – столица любви и романтики, а француженки – самые утонченные любовницы. Это такой утешающий мужской миф, современная версия рассказов о рае, если хотите. То есть сейчас у тебя все может быть хреново, но где-то есть Эйфелева башня, и гипотетическая француженка, перебирая стройными бритыми ножками, еще теплая со сна, но уже очаровательная, перебегает узкую улочку, чтобы купить круассан на завтрак. Только надо потерпеть, а потом все это будет и у тебя. Гипотетически. И трогать этот миф не моги, ни-ни!

И вдруг миф вдребезги. И при этом, замечу, моя Жаклин – коренная француженка, уроженка Монбельяра, славящегося своими сосисками, а вовсе не из понаехавших, как каждая вторая сейчас на улицах Парижа. В ком уж, как ни в настоящей француженке ожидать фирменной утонченности? И вдруг эти ноги, испещренные тонкой, но довольно густой порослью... Придает ли пушок сексуальности персику? Не знаю. Но кажется, Жаклин считала именно так.

Впрочем, это была единственная ее загадка. Она в целом отличалась здоровым, приземленным взглядом на вещи. Лишенная склонности ко всякой романтической блажи настолько, что вполне могла бы сойти за уроженку какой-нибудь деревни Свищёво, а не славной французской провинции. Через три месяца я окончательно уверился, что девушка может переехать в Париж из Монбельяра, но Монбельяр с его сосисочным духом не всегда покидает девушку. Я заскучал, и мы на удивление мирно разъехались. Впрочем, тату в память о ней у меня уже была, так что из песни слов не выкинешь.


«Ты идиот», – сказала Светка, подбирая иглу.

«Ты примитивный бонвиван», – сказала моя подруга, протирая мне грудь ваткой, пахнущей спиртом.

Светка могла такое говорить. Пять лет институтской общаги, знаете ли, дают такое право человеку, с которым ты делил скудные припасы, присылаемые раз в месяц из дому, а потом покупал на последние деньги клубнику (по сезону) или спирт (как пойдет); человеку, который тащил тебя в душевую проблеваться после этого самого спирта, и которому ты периодически вытирал слезы по очередному «козлу», не оценившему «нежной девичьей души».

Парой мы не были никогда, но дух общажного товарищества зачастую крепче брачных уз. Изображения Светкиной планеты среди прочих на моей груди не было, но Светик всегда рядом и всегда надежна, как весь балтийский флот. И то, что она поддержала мою авантюру по переезду во Францию – одно из доказательств того, что Бог, вероятно, есть, и он, вероятно, благосклонно присматривает за мной.

Теперь я перебиваюсь журналистскими заработками, два раза в месяц пишу колонку для консервативного «Le Point», иногда беру репетиторство по русскому. А у Светки свой тату-салон на улице Рамбюто. К ней идут, она самобытный мастер. Много ездит, учится, с головой ныряет во всякие этно-тату-традиции. Недавно вернулась из Перу, рассказывала про какие-то магические практики с использованием татуировок. Как по мне, ацтекские татухи довольно зловещие, но мода на них есть, а значит, и ценник – закачаешься.


– Ты примитивный бонвиван и гамадрил, – повторила Светка. – При такой сексуальной разнузданности все эти планетки скоро на твоем прокачанном корпусе не поместятся.

– Карта звездного неба, понимаешь ли, маловата. Разгуляться мне негде – печально ответил я.

– Дурак, – снова констатировала подруга. – Когда ты встретишь ту самую, которая станет центром твоей Вселенной, ее просто некуда будет наколоть. Останутся только неприличные места.

Да, этого я не учел. Идея с тату пришла мне в голову еще в Питере, на четвертом курсе. Светка как раз пробовала себя в татуаже, а меня раз за разом накрывало штормами часто сменяющихся любовей, после которых я, избитый о чужие пирсы, но не сломленный, впадал в ее тихую гавань и под жужжание тату-машинки рассказывал, какие же все бабы… разные. И так хотелось запомнить, удержать это время, ведь с ними – разными! – было хорошо (хоть и по-разному). Вот и придумал себе тату… длиною в жизнь.

В зоне сердца Светка наколола мне солнце, то есть меня. Точнее, это было солнце с моим шаржированным лицом – с крупным носом, горящими глазами и вожделенно приоткрытым ртом. «Ты здесь похож на Сержа Генсбура», – сказала Светка, отметая мое замечание, что я бываю и посимпатичней. Ну, а дальше, понятно, солнце стало обрастать сонмом планеток, кометок и астероидов, в честь женщин, попадающих в зону моей гравитации. Конечно, не всех, а оставивших яркий след на любовном небосводе. Но я влюбчив, и если бы эти кометы-планеты-астероиды оставляли инверсионные следы, как самолеты, то облакам надо мной не осталось бы места. Ну, что ж, будет, о чем вспоминать в старости – такая форма мемуаров, если хотите.

– Можно было бы не вырисовывать каждую, а обозначать их точками и порядковым номером – инициалы и год знакомства. Тогда бы точно все влезли.

– Тогда – уж извини, повторюсь, – при твоей активности вся эта звездная система вскоре стала бы напоминать банальную угревую сыпь, – ответила Светлана, заканчивая колоть Жаклин в виде волосатой кометы в зоне моей диафрагмы.


Потом мы накололи Ифе. Она приехала из Лимы и снимала квартирку возле кладбища де Бельвиль. Она была афра, без примеси латиноамериканской крови. Моя первая черная женщина, не шоколадная, а черная до черноты пантеры, угля, воронового крыла. Фарфорово-белые, яркие на контрасте белки глаз; ладошки и подошвы чуть светлее. Ее фетишем было белоснежное постельное белье. И правда, Ифе была ослепительна на нем, она… казалось, пламенела на этом безупречно белом, пульсировала комком тьмы. Пламенела во мне.

Кажется, я удивил Светку, рассказав ей про нас с Ифе. Как-то слишком эмоционально вышло. Подруга поджала губы, зачиркала карандашом в поисках образа для тату. Пробормотала: «Какая-то черная дыра в твоем личном космосе…» – и надолго задумалась. Впрочем, наколола быстро, да заодно подкорректировала карту звездного неба, хотя я не просил. Там штришок, тут другой, чуть усилила контуры, углубила тени. Получилось симпатично.


А потом Ифе неожиданно уехала, вернулась в Лиму. Я готов был ехать с ней, но она коротко пояснила, что у ее отца возникли проблемы с семейным бизнесом, и брак Ифе с «правильным» человеком – единственный шанс вытащить семью из долгов.

«Возьми банджо, сыграй мне на прощанье, ла-ла-лей-ла-ла…» Планета сошла с орбиты. Я не запил, но будто погрузился в сумерки без солнца. Ну, и прыти в тот период поубавил, даже встреч-однодневок не было. Казалось, вокруг только мелкое метеоритное крошево, едва стучащее по моей обшивке, и ни одна из крошек-метеоритов не достойна звания планеты и отдельной тату.


А потом начались эти странности. Хотя, что я, «странности» – это была натуральная черная полоса.

Тот вечер, с которого все началось, помню отчетливо, в деталях. Я забежал к Светке в салон, она только закончила сеанс. Мы стояли на улице под ее вывеской, я уныло курил. И как-то разговор сам ушел в русло воспоминаний: Питер, учеба, общага.

– Я первую татушку клиенту колола на втором курсе. Это вообще-то страшно, человека колоть первый раз. У вас там всякие индоевропейские истоки праславянского языка в голове – дело перед сессией было, а я трясусь, не могу, все думаю, как качественно набить, и чтоб деньги заплатили, не обманули.

– Это когда нам стипендию задерживали и мы голодали всем курсом?

– Ага. А помнишь, как на ужин к Ленке Циммерман напросились? Она в группе одна была питерская девочка, дома жила с родителями. Мать, Лидия Карловна, профессорша… Как сейчас помню, по дому ходила с папиросой в мундштуке, в длинном шелковом халате с цаплями. А за ней по пятам две немецкие овчарки, матерые такие – Гретта и Хрюндель.

– Да, я же тогда к Ленке и подвалил: чего ты, мол, в общаге все время зависаешь, а нас в гости не зовешь? Она такая замялась: «Ну, у меня же Карловна дома…» Подумаешь, Карловна, у тебя друзья голодают! Ленка нам праздник все же устроила. Мать-то у нее классно готовила.

– Классно? Да по тем временам это была высокая кухня! Не картошка со сковородки, а все так изысканно… паста, соусы, кальмары, перемена блюд, хрустали. Только под взглядом Карловны в горло ничего не лезло. Еще и собаки эти… как овец нас в столовую загнали.

– Ага. Кажется, мы тогда ели по команде «фас»!

Посмеялись, но как-то грустно. Светка мялась, но наконец решилась спросить.

– Ты это… долго еще в прострации пребывать будешь? Я тебя таким не видела никогда. Ты же живчик, шило в одном месте, а тут – тише воды. Беспокоюсь, честно говоря.

– Да ну, плюнь. Не хочу об этом, прости.

Светка задумчиво покачала головой.

– Крепко тебя Ифе зацепила... Про всех своих рассказывал, да с юмором обычно, а тут молчишь.

– Повзрослел, наверное. Слушай, сон один снится, раза три уже. Или это воспоминание такое, не разберу. Я же из Сибири, из N-ска, мы жили в спальном районе, возле леса. Помню звук, под который просыпался летом. Такой протяжный и какой-то завораживающий: «Сиу-сииу…» Это коршуны кружили, здоровенные – мелких собачонок на раз утаскивали, хозяева не успевали поводок перехватить.

Так величественно они плыли над крышами с этим своим кличем… Сразу чувствуешь себя в каком-то вестерне. И вот, понимаешь, снится теперь раз за разом: лето, утро, коршуны кружат, гладят ветер крыльями: «Сси-ууу…» И я такой во дворик наш выхожу: в стетсоне, прикинь? Прямо чувствую, как кольт по бедру хлопает. Клинт Иствуд N-ского разлива.

– И что дальше?

– И ничего. Выхожу к песочнице и стою, как дурак. Гляжу на коршунов.

– Слушай, может, просто ностальгией накрыло? Домой не думал?

– Не знаю. Ладно, пойду. Бывай!


В тот вечер я впервые с отъезда Ифе напился. Причем в незнакомом баре сомнительных характеристик. Просто шел, а там у входа пошлейшее панно, «вешайте культурку на сырую штукатурку» – орлы над горами летают. Сиу-сииу. Ну, вот и завернул. Сначала тоска, а потом с каждой кружкой злость росла. На Ифе, на себя, на всех. А злость, она штука животворящая, много раз замечал. Энергии придает, что ли.

Тут какая-то девчуля подсела, дальше обычное: «Комон са ва?» – «Кумси кумса». Ну, думаю, пора возвращаться на «космические трассы». В номер поднялись, девушка в душ, потом выходит, вся такая мур-мур, я рубашку скинул. А она на татуировки мои глянула – и в крик. Просто – ни с чего, кричит, глаза круглые, пальчиком тычет: «Кель орер!!! Какой ужас!» Припадочная какая-то. Я так-то привык, что мои тату – повод для беседы и продолжения знакомства, а тут такое.

Ретировался я спешно, но тихо. Хорошо, что на крик никто не прибежал.


Тот случай удара по моей репутации не нанес, но понервничать заставил. Впрочем, поделом: что это я, с первой встречной? Не мальчик уже. Светлане рассказал, думал, посмеемся, а она вдруг расстроилась и чуть ли не в слезы.

Ничего не понимаю. Светка же кремень, что за реакция вдруг? Что-то на личном фронте, наверное, она последнее время не делится. Сказала только странное, когда успокоилась немного: «Я не жесткая, не выдумывай. Но ребро жесткости во мне есть, – и усмехнулась грустно. – Понять бы, из какого Адама. И как он бедных ходит где-то – без ребра и без меня…»


И это было только начало черной полосы. Через неделю ситуация повторилась, с той только разницей, что Элен (мы периодически до этого встречались) при взгляде на мой татуированный торс не кричала «какой кошмар!», а сразу кинулась в туалет, зажимая рот. Нет, она всегда была брезглива, сколько ее помню, но я-то при чем? Элен вышла из туалета бледная, с ледяным лицом и, ничего не объясняя, удалилась. Дозвониться я ей не смог – видимо, меня заблокировали.


Сколько часов я провел перед зеркалом, рассматривая себя? Наверное, за всю жизнь столько не проводил. Что происходит, что не так? Что?

«Нет, это какое-то совпадение», – бубнил я, пытаясь найти объяснение, способное хоть как-то укрепить мою самооценку. Но она стремительно падала. Когда две женщины подряд в ужасе от твоего тела (или запаха? Или… чего?) бегут прочь – не впасть в уныние невозможно. Надо брать себя в руки, а то такими темпами и до дисфункции недалеко.


Потом была Джуд, и это снова был удар. Причем и в прямом смысле этого слова. В качестве предлога для знакомства она крепко вдарила мне по колену гитарой. Гитара легкая, но чехол был весь в металлических клепках. Она выходила из «Tag’s guitars», где купила инструмент для братца-меломана, и я ей сразу как-то понравился.

Джуд заохала надо мной, отношения наши закрутились как-то быстро и легко. Она сама была воплощенная легкость – в характере и мироощущении. Поначалу я вел себя настороженно, но потом она закружила меня в своем вихре и я подумал, что с такой девушкой не будет проблем. Неделю мы носились на ее стареньком «Рено» по Парижу, выбрались на Ле-Туке-Пари-Плаж, и жизнь казалась сплошными каникулами. Веселились, как школьники.

А потом, в субботу, все рухнуло «стремительным домкратом». После двух бутылок вина она затащила меня к себе. Помня о горьком опыте предыдущих контактов, я остерегся снимать рубашку, но Джуд ловко, не слушая возражений, сделала это сама. Несколько секунд она рассматривала мою грудь, а потом с тихим стоном метнулась из комнаты. Я бросился за ней на кухню.

– Стой, где стоишь! – Джуд, бледная, отступила к столу и, не глядя, нашарила на нем нож. Нож?!!

– Джуд, ты что? Ты…

– Стой, где стоишь, я сказала! Извращенец! – она выставила нож перед собой, второй рукой лихорадочно набирая номер на телефоне.

– Джуд, это же просто татуировки! Не понимаю, объясни!

– Полиция? Совершено нападение, адрес…


В отделении было дико холодно. Обшарпанный вытрезвитель на Литейном, куда я как-то попал в студенческие времена, был не в пример уютнее. Ныла правая скула, «поправленная» бравым жандармом после моей «попытки сопротивления». Все складывалось из рук вон. Я не идиот, драться с полицией, но здесь даже аргументированные возражения, пусть и на повышенных тонах, считаются сопротивлением.

Джуд старалась им доказать, что колоть такое (какое???) может только извращенец, и меня надо непременно проверить. Они, к счастью, не увидели состава преступления в моих тату (молоденький сержант даже с некоторой завистью, как мне показалось, сфотал меня в разных ракурсах). Но, отвечая на все эти тупые вопросы протокола, я не сдержался и высказался по поводу «достоинств» французской полиции в целом и этого отделения в частности. Поэтому даже удивительно, что мне все же разрешили сделать один звонок.

Но кому? Звонить шефу в редакцию? Он парень неплохой, я несколько раз чудесно проводил выходные в кругу его семьи в их загородном коттедже. Но шеф может испугаться урона репутации, я же теперь записан чуть ли не в извращенцы, а он доверял мне держать на руках своего младшего отпрыска!

Приятели? Нет, никто за меня не впишется. Совместные походы в бар – жидковатая основа для дружбы.

Светка. Только Светка. А, чёрт, она же уехала! Полинезия, острова Тогу, изучать эти чертовы татуировки, маркирующие иерархию каст – она же мне все уши прожужжала, так готовилась! Как же я не вовремя, она ведь долго планировала эту поездку…

Но выхода не было. Я набрал номер. Подруга была немногословна:

– Я тебя умоляю, заткнись, ни с кем не собачься, сиди тихо! Я в аэропорт.


Светка примчалась на следующее утро, когда я уже замерз настолько, что всерьез опасался, не начинается ли у меня от холода и сырости воспаление легких. Она явилась с адвокатом, они полчаса пообщались о чем-то с комиссаром, внесли залог. Это сулило неприятности по работе, но в целом Светка меня спасла.


Я лежал на диване в ее квартире, куда она притащила меня из кутузки, укрытый по уши верблюжьим пледом. Наслаждаясь теплом, чистотой и покоем, я одновременно вслух предавался раскаянию. Сорвать такую поездку! Это же целая Полинезия, не пригород Парижа!

– Свет, прости… Я оплачу всё обязательно, ты еще съездишь! Ну, вот зачем ты приехала? Могла же послать меня…

Светка принесла молоко с мятой и медом, нежареный миндаль – все, как я люблю.

– Ммм… вкусно!

– Вот затем я и приехала, чтоб тебе было тепло и вкусно.

– Спасибо, мамочка!

Светку всегда бесит такое обращение, а я почему-то никогда не могу удержаться от этой киношной фразы.

Но в этот раз я не получил ожидаемой оплеухи. Светка как-то сжалась, плечи ее опустились, и я вдруг понял, что она плачет.

Теперь уже я носился вокруг нее с бумажными платочками, чаем и расспросами, но поток рыданий не иссякал. Только минут через десять подруга взяла себя в руки, высморкалась и приняла от меня стакан воды. Тихо вздыхая, сказала:

– Ничего ты мне не должен, никаких денег, никакой Полинезии. Это я все натворила. Потому что ты дубина, ей-богу. За что я тебя только люблю…

Я ошарашено молчал, а она продолжила:

– Я, конечно, тоже партизанка – все ждала, когда ты наиграешься в эти любови, поймешь, что все твои «сегодня» – иллюзия, мыльный пузырь! Заметишь меня, наконец. Но тут случилась Ифе. И я испугалась. И разозлилась! Столько лет ждала, а какая-то… чуть тебя не увела!

Но никто ведь не знал, что она уедет! И я откорректировала твои татуировки – тогда же, когда Ифе тебе колола. Я же знаю, ты никогда не мог разглядеть скрытого изображения в стереоскопических картинках, даже альбом у меня брал потренироваться, а потом ругался, что это ерунда все. Не ерунда. Там штрих добавила, тут линию провела… После коррекции все татуировки стали единой стереокартиной. И когда твои… «планетки» при виде нее кричат от ужаса и брезгливости – я их понимаю. Там… в общем, лучше на ночь не смотреть.

– Порнография и расчленёнка? – убито уточнил я.

– Ну, типа того… Прости, я же в состоянии аффекта все это рисовала! Хорошо еще, что в полиции такие же дуболомы, как ты, общего изображения не разглядели. Хотя, может, тут именно женский взгляд нужен… не понимаю пока, как это работает.

И не бойся, татуировку я тебе поправлю. Часть придется стереть, конечно, но ты, уверена, быстро восполнишь пробел.

Она грустно усмехнулась.

В этот момент мне хотелось провалиться, хотелось не быть. Я вдруг почувствовал, что прямо сейчас стремительно теряю единственного человека, который любит меня совершенно бескорыстно, таким, какой я есть, со всеми пороками и закидонами. Это такое дикое чувство, дизориентация... Была почва под ногами, привычная система координат – и вдруг я повис посереди пустоты. Светка признавалась мне в любви от отчаяния, будто ни грамма не надеясь на взаимность.

– Свет… вот я идиот. Не знаю, что ты там мне на пузе нарисовала, но, кажется, реакция Джуд, Элен и той, из бара, очень даже заслуженная. Я же чудовище, моральный урод какой-то! Прости.

И, вздохнув, добавил.

– Ты не думала, ты же можешь мне ничего не исправлять в татуировке? Поделом.

– Ой, что ты! Это же даже к врачу не пойти, если врач, к примеру, женщина…

– Светик, ну, ты тоже извращенка. Зачем я тебе такой?

– Идиот. Я знаю всех твоих баб, начиная с четвертого курса, но все еще тебя люблю, – сказала Светка, грустно целуя меня в нос.


Мы сидели, укрывшись одним пледом. Дождь шумел за окном, будто заворачивая город в шелестящий целлофан. Но Париж со всеми своими мифами, соблазнами, огнями и женщинами – совсем не подарок, как ни заворачивай. Или это Светка делала его таким особенным для меня? И как быть, если она уйдет?

Нахлынуло ощущение, что Париж утекает сквозь пальцы, заканчивается для меня. Или для нас? Я ведь хотел показать ей тех коршунов, хотя они бессмысленные, конечно… Но кто я, чтоб отрывать ее от налаженного бизнеса, от Парижа? Клинт Иствуд у песочницы.

Хотя со Светкой и в песочнице можно найти смысл.

Я обнял ее, теплую, заплаканную, и закрыл глаза.