Осенний остров Опции

[Дон Рэба]

Основано на реальных событиях


Руки слушаются с трудом. Тяжёлый бинокль могут держать минуту — не больше. В который уже раз — сотый, может быть — обшаривает он свинцовую гладь Финского залива, ищет глазами клочок суши, маленький остров, заросший высокой травой. Свой остров-островок, своё спасение.

В который раз смотрит на Кронштадт, светлую громаду Собора, пятнышки фортов. Когда в Соборе ещё был музей Флота, уж как он допытывался у ветеранов-работников, не слышали ли они о маленьком острове в акватории между Петергофом, Кронштадтом и Васильевским островом — нет, смотрят удивлённо — бредит старик, что ли? Там фортов хватает, какой-такой остров?

А он всё ищет...

Спасибо правнуку, отличный парень подрос, не жалеет для старика времени, всегда находит время отвезти, куда тот просит, спокойно ждёт, не торопит.

Как-то раз спросил его, не надоели ли эти поездки в поисках неизвестного острова?… «Что ты, деда Миша, - ответил правнук. - Если бы не ты, нас бы никого не было, города бы нашего не было, страны нашей не было»… И сердце успокоилось — понимает парень, хорошо.



Сейчас воды тихие, ноябрьский день выдался безветренным, каким-то стоячим, замершим в ожидании зимы.

А тогда море было неспокойным, ветер хлестал брызгами с воды. Может быть, остров появляется только в такое время? И вообще — только ночью?

Теперь уже не узнать.

Он чувствовал, что этот раз — последний, руки с биноклем падают вниз, нет сил.



Да и тогда, в ноябре сорок второго, сил было немного. Хотя бойцы их роты особого назначения* сплошь молодые, сильные, здоровые ребята получали армейское довольствие и нельзя сказать, что голодали в то блокадное время — но подводные работы дело крайне энергозатратное, «запасов» организм не имел.

Накануне той памятной ветреной ночи они весь день тренировались таскать за собой в воде морские мины образца девятьсот восьмого года.

Зловещие чёрные рогатые шары всё было не притопить, как надо, то слишком тонули, то наоборот — выскакивали из воды. Пока бойцы-водолазы приноровились, пока подобрали правильную длину и толщину троса, чтобы надежно буксировать мины, уже ни ног, ни рук не чувствовали.

Но иначе никак, на отдых ночь, на полную подготовку — день, и вот уже в вечернем мраке бронекатер с командиром отряда «батей» Прохватиловым и бойцами идёт по тёмным волнам к Петергофу. На буксире — шлюпка с минами, в сердцах решимость.



Дело-то непростое.

У самого выхода из канала, что идёт от дворца к морю, немцы сооружали пирс. В три смены, даже в ночи — торопились, а на пристани уже сложили что-то, по всей вероятности мины. Были данные разведки флота, что мины будут грузить на радиоуправляемые катера — итальянцы «помогли» союзникам.

Катера с взрывным грузом должны выходить в фарватер между Кронштадтом и Ленинградом и топить наш флот, для них немцам и нужен пирс.

Боевая задача бойцов — подойти на шлюпке к пределу видимого обнаружения, далее высадить водолазов для подрыва пирса и пристани с помощью морских мин, на которые прикрепляются взрыватели с часовым механизмом, чтобы водолазы успели отойти на безопасное расстояние.

Отойти — в самом прямом смысле — ласт тогда не было, водолазы ходили по дну. На больших глубинах ходили в тяжелом костюме, один шлем «трёхболтовка» весил восемнадцать килограмм, а весь костюм — порядка восьмидесяти. И хотя они тогда шли в «лёгком», а всё равно было нелегко.



В расчётное время их тройка — мичман Корольков, Саня Спиридонов и он — Миша Звенцов — не уложились. По дну на подходах фашисты предусмотрительно набросали колючую проволоку, да и другого, обо что можно порвать гидрокостюм, хватало.

Идти-то вроде недалеко — два кабельтовых, но двигались очень медленно и всё-таки потеряли ориентировку. Темно, мутно, кругом опасное железо. Пришлось мичману Королькову, впустив в дыхательный мешок побольше кислорода, всплыть на несколько мгновений.

До цели было метров десять, и попали они, как потом поняли, в пересменку — на пирсе никого, тишина — повезло, конечно.

Спокойно подошли под самую пристань, подтянули мины, успели привязать к сваям, и тут загрохотали над головой сапоги, свет фонарей сквозь щели, лающая немецкая речь…

Замерли, прижавшись к сваям — неужто всё - ждали их и увидели? Но залязгали кувалды, застучали молотки — это вышла на работу ночная смена. Отлегло.

Корольков достал из спецсумки взрыватели, одну за другой извлёк предохранительные чеки, взвёл часовые механизмы, проверил, что пошёл отсчёт, и прикрепил к минам магнитными присосками… Всё!...Теперь бы вернуться.

А увидеть их с пирса было проще простого — достаточно свет лампы направить на воду, да в щели глянуть — мелко, вода прозрачная. Но пронесло, «вышли на воду» нормально.



От шлюпки с гребцами к их тройке тянулся телефонный кабель — страховка, путеводная нить — гарантия, что они не потеряют своих в темноте после «дела». Держась за него, пошли обратно.

Кислорода на последней сотне метров в аппаратах уже не оставалось, поэтому тащились на кабеле по поверхности воды — бойцы в шлюпке тянули, почувствовав по рывкам, что они возвращаются.

И только они оказались в шлюпке, как грянули мощные взрывы — сначала два от их «подарков», потом множество поменьше — от детонации мин на пристани.

Столбы слепящего света, грохот, мощная взрывная волна и не одна, а много…

На бронекатере подняли на борт оглушённых, нахлебавшихся воды Королькова и четырёх гребцов, а они — водолазы — пропали.

«Батя» места себе не находил, бронекатер бросался из стороны в сторону, разыскивая их со Спиридоновым. Искали пока не рассвело, и пока немцы не начали обстреливать катер. Пришлось уходить к дому, на остров Голодай, ныне Декабристов.

Прохватилов, несмотря на блестяще выполненное задание, был мрачнее тучи.

Любил он своих ребят и старался сберечь, не зря за глаза «батей» звали.



Да, так получилось, что его и Саню отбросило взрывной волной гораздо дальше остальных. Отбросило и унесло течением — контуженные и обессиленные, в полной темноте — они не могли правильно сориентироваться, но и не утонули — воздушные полости костюмов держали их на плаву, а течение понесло вдоль береговой полосы.

Саню, по счастью, вскоре выбросило к нашей береговой батарее, «нашёлся» он гораздо быстрее, а его — второго водолаза, несло и несло течением неизвестно куда.



В памяти, как будто это было вчера, всплывает ощущение беспомощности, несвойственной военному человеку растерянности… Правильнее сказать потерянности, когда время и пространство однородно враждебно настроено к слабому, потерявшему своих человеку.



От контузии и болтанки на волнах кружилась голова и тошнило.

Очень хотелось рассвета, думалось, что сразу станет ясно, что к чему, где он, что делать?

Хотя вся загвоздка была именно в том, что «делать» он особо ничего и не мог.

Плыть куда-то? В водолазном костюме это не получится, и снять его — верная погибель — температура воды градусов 5-6, да и знать бы куда плыть…

К тому же, и снять костюм в одиночку водолаз, даже лёгкий, не имеет возможности, это не предусмотрено конструкцией. Может только разрезать, нож у водолаза всегда с собой. Но нет, сейчас не тот случай.

Кто знает, куда его вынесет в итоге, может и к немцам…



Лёжа на воде на спине — так было проще всего удержаться на плаву, он старался не думать о жажде, о голоде, заглушить потребности организма мыслями о выполненном задании, о том, как удачно всё в итоге сложилось с подрывом. Что хоть немного, хоть в чём-то отмщён распиленный и вывезенный куда-то в Германию прекрасный Самсон, разграбленный Большой дворец, спиленные на дрова двухсотлетние петровские дубы. Внутри поднималась волна ярости и всякие глупости вроде попить-поесть-согреться отступали куда-то на периферию сознания.



А рассвет всё не наступал, хотя ему казалось, что он дрейфует уже целую вечность.

Ночная холодная тьма, по-зимнему тяжёлая, давящая покрывалом снежных туч, не пропускала и намёка на лунный свет.

С низкой воды, среди волн, он не мог увидеть ни хоть какие-то городские огни, ни свет маяков. Только бухала артиллерия где-то далеко... то тут, то там… Да где-то за тучами проревели самолёты.

Перед внутренним взором проходили лица мамы, милой соседки Зоеньки, сестрёнки, ребят из отряда… И меркли...Тьма и неизвестность…



В какой-то момент, когда сознание уже собралось угаснуть то ли от усталости, то ли от безысходности момента, он вдруг разозлился.

Родной залив, родная земля, да что ж это такое! Не в бою, не от руки фашиста, не от снаряда или мины, а вот так бездарно сгинуть просто от бессилия!

Да помоги же мне, Родина! — взмолился он в яростном внутреннем крике и даже шлёпнул по воде рукой.



Шлёпнул и... Рука вдруг запуталась в чём-то вязком, длинном. Инстинктивно он сжал это длинное — стебли!

Ухватился, подтянулся ближе и уткнулся в низкий как будто бы бережок, негустые заросли прибрежной травы. Масса путанных стеблей, просто сгусток растительности — так он подумал сначала, но потом ощутил с точностью — это настоящая твердь, не плавень, и можно выползти, лечь на неё грудью...

Ерунда конечно, глупо так думать, но в тот момент он так явно почувствовал и никогда не забудет этого мимолетного ощущения — как будто сильные материнские руки подняли его подмышки и опустили на твердь — «отдохни, сынок, отдохни»...

Уснул он моментально, несмотря на холод, сейчас бы сказали «отрубился». Даже не попытался понять, куда его принесло течением, а очнулся уже при свете.

Не успел проанализировать как и что — просто увидел Город, знакомые очертания домов, и бросился в воду, не оборачиваясь — к родному берегу.

И так корил себя потом, что не обернулся, не посмотрел на спасительный островок.

Да куда там! Ведь это был берег острова Декабристов, расположение его отряда, и где-то рядышком здание их «сорокатрубного» — прозванного так за множество труб от буржуек, выведенных в окна.

Как добрался до берега, толком и не помнил, но его сразу заметили, бросились к Прохватилову, с вестью, что на берегу найден живой водолаз.

Дальше всё было хорошо, «батя» сиял, приобнимая его: «Жив, жив, чертяка! Да как же ты выплыл-то прямо домой?!»…

А он всё оборачивался к воде, пытаясь объяснить — как — «принёс» какой-то маленький островок… Но все только улыбались — да контузило парня, островок какой-то, не было тут такого никогда, сознание путается, видать, ну ничего, пройдёт со временем…

Но не прошло.

Ни сразу, пока шла война, ни потом — через многие-многие годы.

В старости, освободившись от всех дел, каждый ноябрь, когда погода была схожа с той — ночной, в сорок втором, он старался выехать на приблизительно те места, где поднял и понёс его по волнам клочок родной земли. Водил биноклем по глади Залива пока руки не отказывались держать тяжёлую оптику.

Но островка всё не было.

Видать, бывает он только тогда, когда иначе никак. Когда один из сыновей земли подходит к самому краю, за которым тьма.



* Рота Особого Назначения РазведОтдела Штаба Балтийского Флота (РОН РОШ КБФ).