На рассвете Опции

[dvp]

Белое солнце встаёт над Землёй в который раз, а Савостию всё в радость — как впервые.
Лучи ещё только-только пронзают утренний туман — он очень любит это мгновение: если прищуриться, то будет совсем как на знаке их самой лучшей гильдии — пять лучей из полукруга над прямой линией горизонта.
У всех братьев гильдии и у самого Савостия, и у владетельного игумена* Знающего Казимежа — на лбу выжжен этот знак. С гордостью и радостью вспоминает Савостий ту жгучую боль. Только с честью выдержавший клеймение мальчишка может считать себя настоящим мужчиной и полноценным членом своей гильдии.
Гордость, греховная, но такая понятная, распирает грудь — его, именно его, гильдия дала людям соки жизни, помогла выжить, продержаться по тёмным убежищам на розовом свете встающего светила земного. Взрастила животворящую зелень, остановила и глад, и мор, и болезнь. Как тут не гордиться и не возрадоваться, что продолжаешь традиции и сохраняешь тайные знания.

Эх, жениться бы ему ещё…
Всем справен молодой брат Савостий — и нравом приветен, и ростом хорош и ликом гож, и всё ему дала природа, что требуется, кроме раковин ушных — так подумаешь, ничего страшного - волосами прикрыл и не видно, а слышит он получше многих. Давно пора пару найти, да вот судьба и постаралась… Подстроила случай.
На рассвете так жарко мечтается о сестре Миринее. Формы ея округлые всплывают в памяти то одним бочком, то другим, взгляд медовый — прямой, но лукавый, ямочки на румяных ланитах, даже жёлтая ряса ея — словно отсвет светила земного… А что пальчиков на ручке шесть — ерунда, даже удобнее.
Да вот беда-бедовая, Миринеюшка — отрада и заноза сердечная — не просто принадлежит другой гильдии, а вообще «дикая». Нельзя, никак нельзя образцовому иноку даже и посматривать в сторону этих нечестивцев, у которых и знака, считай, своего нет. Вернее знак есть — Восьминог - толкуется как милость ко всем, каковых отвергли и извергли иные гильдии за проступки ли, за уродства, да мало ли причин — но не жгут они его на лбах своих. А полагают, что должен быть человек свободен от клейма, что и так посылается испытаний достаточно, чтобы усугублять их ещё и клеймением.
Нечестивцы, еретики — что и говорить.
И вот угораздило Савостия столкнуться на ярманке, что шумит на базарной площади каждое воскресенье, с Миринеюшкой. Как глянула она взором ясным, синим прямо в его ошеломлённые очи, как повела полной ручкой, отводя пышный рыжий, солнечный волос от чистого своего чела, так и пропал образцовый инок. А взамен народился страдалец беспокойный, но и счастливец, что довелось и ему испытать то, что и до Великой зимы и после, называлось любовью.
Как быть Савостию, как и гильдию свою не предать, не нарушить клятв священных и быть навеки с отрадой своей — это задача очень трудная, почти нерешаемая.

Всю ноченьку дежурства на входе в обитель думал, прикидывал, речь к игумену Казимежу сочинял, искал аргументы, подбирал обороты, чтобы тронула его, Савостия, боль земная владетельного игумена.
Тем более обидно, что у восьминожцев никаких подобных проблем не было. У них в заводе, что свободен любой выбрать, где ему жить и с кем быть. Так-то.
Что ж удивляться, что полнилась их неканоническая гильдия день ото дня новыми братьями и сёстрами…
Но Савостий собирался уговорить-таки свою Миринею перейти в его замечательную, такую нужную, такую важную гильдию Кладовая Солнца. И был уверен, что у него получится. Несмотря на то, что из осьминожной гильдии в их, каноническую, высшую, жён и мужей брать запрещалось. Но Савостий был уверен, что упросит и своего игумена.

В такой вот усталой и одновременно восторженно-печальной задумчивости встречал Савостий рассвет, как вдруг заскребло и застучало в стекло фрамуги над головой.
Это его любимица, ручная ворона Цок-Цок, прилетела повидать «родителя», что подобрал несмышлёныша и выкормил червяками да мошками.
Он открыл форточку, и ворона, влетев, вспрыгнула на плечо и зарылась мощным клювом в волосы. Ероша ей перья, Савостий уже думал — не порепетировать ли перед вороной свою речь к игумену. Цок-Цок прекрасно умела слушать, презабавно внимательно наклоняя голову и умно сверкая антрацитовыми глазками.

Но тут новый резкий звук заставил его замереть — над ним открылась со скрипом дверь на широкий козырёк, прикрывавший вход в обитель.
Некогда это был балкон, который неизвестный теперь архитектор задумывал, вероятно, для пылких речей прошлых, «дозимних», игуменов. По причинам понятной секретности дверь на балкон открывалась редко, обитель строго держала оборону от возможных шпионов.
Но все, дежурившие когда-нибудь у входа братья знали, что игумен Казимеж выходит иногда на козырёк, презрев соображения секретности. Что ж, это его игуменское дело, и не след братии совать нос.
Так вот — дверь открылась прямо над постом Савостия, и незакрытая вопреки правилам форточка позволяла слышать каждый звук наверху.
Вышли на козырёк двое — владетельный Казимеж и прибывший вчера с визитом Верховный игумен, энергетик — сиятельный Александрус.

Савостий замер — нельзя обнаружить, что он слышит игуменов. Открытая форточка — проступок, значит месяц, как минимум, сидеть ему безвылазно в обители, не видеть Миринею. Поглаживая Цок-Цок, он затаил дыхание и молил только об одном — только бы не вздумала каркнуть.
А игумены между тем, продолжали начатый разговор, ничуть не опасаясь, что их могут услышать.

- Представь, Саня, она и говорит мне — да бросьте вы ваши религиозные штучки, обычная правда способна объединить людей гораздо надёжнее, чем ваши секреты. Обращайтесь ко мне просто — Генадия, обойдёмся без владетельных, знающих и прочей шелухи.
- Ишь, какая… Ну-ну, Казик, а ты что?
- А я говорю — вы зачем, Генадия, людей мутите?… Надежды вселяете, посулы сулите мнимой свободы какой-то…

Савостия не смутило, что игумены общаются между собой попросту, слышал он, что оба они выпускники одного курса Высшей Семинарии. Но они говорили об игуменье восьминожцев Генадии, и Савостий весь обратился в слух.

- Погоди-ка, Казик, а что за клеймо у неё?
- Клейма-то и не видно, на лбу повязка шитая, узорчатая — как будто старинная, как будто так и надо. Но уж точно, никакого восьминога там нет, а есть сто процентов знак какого-то высшего игуменства… И вот дальше она мне и говорит, что у отвергнутого другими гильдиями народца должно быть своё игуменство, неправильно это, не по-человечески, что они брошены и скитаются.
- Сермяга в её словах есть…
- Да не говори, напрашивалось это всё, вот и случилось… Так я ей отвечаю, что возможно Высший Совет поддержит её восьминожцев ради порядка и общего блага. А она такая — ох уж это общее благо, что только гадкого не творится под этим соусом.
- Бесстрашная… А ты что?
- А ей говорю - ну как хотите, можем и не поддерживать, только вам же хуже… Она — не напугаете. Кто к нам пришёл, тот всего уже навидался и через всё прошёл. Не забывайте ещё, что наряду с мутациями, которые воспринимаются как уродство, человек получает и другие изменения, которые видны не всем и не сразу, но есть, не могут не быть. Именно в нашей гильдии эти возможности могут быть раскрыты, в отличие от вас — линейно устроенных.
- Ой, ну точно она из высшего игуменства, небось из «лекарей» - нож на лбу!… И ты говоришь, что красивая?
- Да, яркая такая, и возраст трудно определить. По лицу — так вроде молодая женщина, а по речам — нам с тобой ровесница. И не смутишь ничем, в глаза смотрит, дерзит, зараза…
- Так что она хочет-то?
- Да ничего. Оставьте нас в покое, говорит.
- Хорошенькое дело - оставьте в покое. Народ смущён, слухом земля полнится, что можно жить свободно, не по обителям, без присмотра почти, работать не столько на гильдию, сколько на себя, а она — оставьте в покое… Такое, Казик, мы позволить не можем… Этак все разбегутся.
- Да не говори, Саня. У меня есть уже кандидат, не сегодня-завтра челом ударит — прими, владетельный Казимеж, к нам сестру-осьминожицу, любовь у меня.

Тут Савостия бросило в жар — игумен говорил о нём!
Ворона, почувствовав его волнение, завозилась, рванулась было к форточке, но Савостий прижал её к груди, к лицу, как делал когда-то с птенцом, и она затихла.

- В общем, Казик, надо принимать меры. Твой визит к Генадии только подтвердил наши общие опасения. Конечно, такие стихийные гильдии незнамо из кого уже возникали раньше. И Высший Совет самым узким составом выработал методы противодействия.
- Надеюсь, не физический разгон?
- Ну что ты, это грубо. Поделикатнее, конечно…

Савостий не мог видеть игуменов, но как будто видел змеиную усмешку Александруса.

- Заметил, Казик, я привёз с собой кое-что?
- Контейнер? Иноки мои вчера едва не надорвались, выгружая, а на вид — небольшой. Что там?
- На вид, если распаковать, вроде обычная лампа, а упакована была в контейнер специального сплава. Не буду уточнять, это область знания моей гильдии, но постепенно восьминожцы должны сойти на нет.
- Понимаю… Радиация…
- Молчи, если понимаешь. Твой инок придёт просить о принятии восьминожицы, но ты скажешь, что отпускаешь его пожить в их обители, попробовать иные порядки и пусть возьмёт эту лампу, подарок, так сказать, свадебный...

В один неизмеряемый в своей малости миг всё перевернулось, умерло и восстало вновь из пепла в душе инока Савостия.
Всё, чему он с детства был верен беззаветною верою, умерло, сгорело, развеялось прахом. Все его идеалы и образцы разом померкли, изничтожились, но осталась и засияла единственно правильным светом любовь.
Цок-цок, вспугнутая ударами его сердца, заскреблась, вырвалась из рук и, оглушительно каркнув, выбралась через форточку наружу.

Игумены над ним зашумели встревоженно, но Савостий даже не различал их слов, оглушённый своим волнением и решимостью.

Тело слушалось плохо. Деревянными движениями он снял с шеи цепь своей гильдии, бросил на стол, за которым сидел на вахте, отпер массивную входную дверь в обитель и двинулся прочь, к осьминожцам. Розовая, как рассветные лучи, ряса мгновенно потемнела внизу от июньской росы — как будто пропиталась кровью. Он не оборачивался, и Цок-Цок летела над ним, сопровождая.

-----------------------
* Автор напоминает воцерковлённым форумчанам, что это фантастический текст. Не стоит воспринимать звания и наименования как попытку нападок на РПЦ.

[nmgvladimir]

Я решил, что тут и правда про вампиров. Сразу читать бросился. А тут постап, конечно, но такой себе, не приключенческий. Борение духа тут скорее, нежели плоти.
Написан интересно, ничего не объясняется, но особо ничего и не надо объяснять. Проблемаьика стандартная - мы за все хорошее, против всего плохого, народ стремится к свободе, власть имущие стараются не пущать, дабы уклад, власть и материальные ресурсы сохранить в собственных руках. И, как всегда, любовь выступает одним из двигателей прогресса.
Стоит отметить, что борьба идёт и среди властьимущих. То есть изменения происходят не только из-за социальных проблем, но и само время указывает на назревшие перемены, когла пора от простого выживания переходить к более прогрессивной форме взаимодействия.
Так что рассказ хорош и языком и сюжетом и простыми вечными смыслами. И, хоть смыслы довольно банальны, но облеченные в непривычную форму заинтересовывают.
Есть местами странные построения предложений - так что спотыкаешься и теряешь смысл, но то из-за вынужденной стилистики первой половины рассказа, которую, кстати, не так просто выдержать.

[Граф]

"Любовь негаданно нагрянет, когде ее совсем не ждешь..." (из советской песенной классики).