Москва 2310 Опции

[gor1963]

***

Весь следующий день я просидел в палатке карантина, не отходя от постели Добермана. Мысль о том, что его должны были обязательно заразить, уже не казалась мне такой пугающей и очевидной как раньше, но лучше, как говориться, перебдеть, чем получить в подчинение инфицированного бойца. Хотелось быть уверенным, что Доберману не введут ничью кровь, даже под видом лекарства. Ведь, по словам Поли, которая осмотрела бойца сразу после нашего возвращения, его здоровью ничего не угрожало.
– Он просто крепко истощен, но… здоров, – улыбнулась докторша перед тем как покинуть палатку.
Доберману вручили железную миску с дымящимся варевом и запретили вставать. Но он не нуждался ни в каких запретах. Быстро вычерпав еду, как будто не ел все эти дни, с довольной физиономией откинулся на подушку и мгновенно захрапел.
После разговора с Усом я твердо решил не задерживаться и, как только увижу, что Доберман восстановился, покинуть периметр. Каждая минута пребывания среди скрипушников катастрофически отражается на моих убеждениях. Это я понимал и потому боялся любых, даже маломальских, задержек. То, что несколько дней назад казалось мне естественным, уже сейчас стало сомнительным, а то, в чем я и раньше сомневался, вовсе выветрилось из моей головы. И самое страшное, что меня больше всего пугало, заключалось в том, что мне начинала нравиться их жизнь – упорядоченная, спокойная, без убийств из страха, без паники при виде незнакомцев, без презрения к болячкам и их носителям. Идиотская улыбка, как зараза, прилипла и ко мне. И это больше не злило меня так, как раньше.
Я разлагался. Вирус благодушия проник в мою кровь вместе с кровью маленькой Дианы и постепенно перекраивал мое сознание. Он готов был превратить меня в морального урода. Нужно было срочно что-то делать, и я решил проверить утверждение Уса, что меня никто не держит, и я могу в любое время уйти.

– Командир, где это мы? – Доберман проснулся. Оторвал голову от подушки. Лицо его тут же вытянулось. Удивленно оглядев палатку и, вспоминая наши ночные похождения, он рванулся с кровати.
– Спокойно, боец! – проговорил я как можно тверже. – Ты в безопасности!
Вспоминая своё состояние в первые часы пребывания в Тропарёво, я прекрасно понимал что он чувствует – страх сковал каждую клетку его тела, страх читался в глазах, страх сквозил в каждом движении. Он истерически боялся. До нервного тика, до спазмов в животе и остановки дыхания его пугала перспектива заразиться.
– Прекрати трястись! – рявкнул я, но тут же пожалел. – Да не бойся ты, зараза там – за забором, – кивнул в сторону внутреннего периметра.
– А мы где? – клацая зубами, Доберман никак не мог справиться с паникой.
– Мы? – я на секунду задумался. – В карантине. На границе между нашим миром и их.
– И что делать будем, командир?
Доберман наконец-то справился с трясучкой, сел, свесив ноги с кровати. Заглядывая мне в рот, он ждал пояснений. Его реакция напомнила о моих планах. Придвигаясь поближе к кровати, я на секунду обернулся к входу в палатку и, никого не заметив, зашептал:
– Слушай, Доб! Майор вряд ли обрадуется нашему возвращению, если мы придем без беглецов. А потому наша задача остается прежней – доставить вичей в гарнизон во что бы то ни стало.
Доберман нахмурился, упираясь взглядом в землю. Видно было, как ему не нравиться вся эта затея, но, не решаясь ослушаться приказа, он нехотя кивнул.
– Я сейчас уйду, – начал я, но замолк, краем глаза замечая, как откинулся полог палатки – на пороге появился Ус.
– Очухался, красавчик! – глядя на наши заговорщеские физиономии, сержант улыбнулся и подошел к кровати. – А у меня к вам дело. Вы ведь решили уйти?
Я качнул головой, соглашаясь.
– Предлагаю вам проводить наших гостей. Они хотят переговорить с нашим… – Ус смутился и тут же поправился, – вашим командованием. Но если они пойдут сами, их схватят. Вряд ли тогда их намерения воспримут серьезно. Наверняка, решат, что они просто хотят выторговать себе жизнь. А если их приведете вы, то, возможно, с ними будут обращаться как с парламентерами. Единственное, о чем я хотел вас просить, не представлять их пленниками, – Ус слегка наклонил голову и кивнул в направлении выхода. – Уверяю вас, они не убегут.
В палатку робко вошел неприятный тощий мужчина в грубом длинном плаще и свободном капюшоне, накинутом на голову. Присмотревшись, я понял, что он прячет обезображенное жутким шрамом лицо. Багровая полоса пересекала его от правой щеки до левого виска. Зрелище, я вам скажу, муторное. Небольшие темные очки закрывали глаза.
Второй в палатке появилась Эльза. Увидев меня, женщина приветливо улыбнулась, отчего синюшные пятна на ее лице стали почти черными.
– Здравствуйте, – прошептала она и, замечая судорожное движение Добермана, рванувшего с кровати, отодвинулась к брезентовой стене.
Я на какое-то мгновение потерял дар речи. «Они сами решили нашу проблему!» – завопил обрадованный голос в мозгу. Стараясь не выдать охватившего меня возбуждения, я впился ногтями в больную руку. Сыч порвал когтями мое запястье, когда мы попали в западню Тепловиков, и оно жутко болело. Вернее, болело оно совсем недавно. Когда я в последний раз осматривал распухшую руку, воспаленная рана кровоточила и противно пульсировала, не давая ни на секунду забыть о себе. Совсем недавно – пару часов назад. А сейчас? Сейчас, сжимая порванный окровавленный рукав, я безрезультатно пытался нащупать под одеждой влажные края болезненного шрама.
– Черт! – Я не выдержал и закатил рукав до самого локтя. Выпучивая глаза на розовый, выпуклый и абсолютно чистый, заживающий рубец, заметил рядом еще один и еще.
Твою ж за ногу! Два часа и… Неужели Ус прав, и кровь девчонки действительно заживляет раны? Но ведь тогда это… Чушь! Стараясь выбросить из головы фантастические предположения, я вернулся взглядом к сержанту, который с трудом сдерживал торжествующую улыбочку.
«А ведь я тебе говорил!» – смеялись его глаза.
– Вы согласны? – Ус посерьезнел.
Я снова кивнул и повернулся к Доберману. Тот не сводил расширенных глаз с лица мужчины в капюшоне. Указательный палец его раз за разом сжимал воображаемый курок. Будь у него автомат, он сейчас бы с удовольствием выпустил в вича всю обойму.
– Это Эльза – мать Дианы. Ты ее знаешь, – Ус коснулся рукой плеча женщины.
Я вглядывался в его лицо, стараясь отыскать следы отвращения, но не находил.
– А это Те Макс, ее муж, – он мотнул головой в сторону доходяги. Тот кивнул. Мелькнул шрам, тонкие губы раздвинулись в тяжелой улыбке.
Я отвернулся. Знаем мы, какой он муж! Поди, только изображают семейную пару – извращенцы хреновы. Хотя, откуда-то девчонка взялась? И имя, какое-то – дурацкое.
– Те Макс – отец Дианы! – делая ударение на слове отец, Ус нахмурился.
Я преодолевая неприязнь, повернулся к вичу, посмотрел на его лицо, и вдруг почувствовал его взгляд где-то в середине своего черепа.
– По ходу познакомимся, – буркнул я, недовольно. Мне вдруг показалось, что кто-то ковыряется в моих мыслях.
В палатку шумно ввалился Стас, громко вздохнув, бросил на стол ворох брезентовых сумок. Морщась от боли, стащил с плеча три знакомых мне «Вихря» с откидными прикладами и глушителями на стволах, достал из громадных карманов куртки дополнительные магазины. Похлопав меня по спине, быстро пошел из палатки, но уже на выходе остановился.
– Выбираться за периметр лучше подальше от Мертвого стана. Лучше дольше идти, чем быстро умирать, – улыбнулся и исчез.
«Нет. Хороший все-таки боец этот Стас. Был бы не скрипушник, взял бы к себе, – вздохнул я, ощущая, что успел привыкнуть к своему серьезному охраннику. – Если у них все полиционеры такие, то нам лучше не соваться в Тропарёвскую чащу».
С выходом решили не затягивать – вечер на дворе. Самое удобное время для возвращения. Я настоял, чтобы Добермана не впускали во внутренний периметр – незачем смущать бойца.
Именно поэтому Ус повел нас по запретке, между бетонным забором и стволами высоких деревьев, за которыми начиналась вспаханная земля, ряды колючей проволоки и многометровая зеленая кирпичная стена. Трудно сказать, сколько мы прошли – справа стена, слева одинаковые, голые стволы – может километр, может чуть меньше. Я поглядывал на периметр сквозь деревья и замечал людей, дежуривших на крыше. Несколько раз мне казалось, что я вижу сзади нас какие-то тени. Словно кто-то шел следом, но старался оставаться незамеченным. Обернулся – раз, другой. Нет! Привиделось.
Через какое-то время впереди показалась странная деревянная конструкция, укрепленная на стволах деревьев и слившаяся с ними в одно целое. Обитая досками, будка, окрашенная в зеленый цвет, пряталась среди ветвей на высоте четырех с половиной метров. Деревянная лестница прижималась к стволу высокой ели и опускалась до самой земли. Металлическая балка, выходящая из отверстия в стене, нависала над верхней кромкой забора, над мотками колючей проволоки, исчезала в ветвях деревьев с обратной стороны бетонного ограждения. Стоило нам подойти поближе, как сверху на тросе опустилось небольшая люлька. Ус усадил Макса на маленькое сиденье и поднял руку над головой. Люлька быстро поднялась вверх, остановилась на мгновенье у самой балки и быстро заскользила над колючкой и бетонным забором. Подвесной механизм шустро и почти без шума катился на меленьких колесах по железной направляющей. Макс исчез, и через несколько секунд за оградой раздался тонкий свист.
«Какого черта, наши ребята старались? Зачем стаскивали громадный плиты, тратили последнюю горючку, если чертов забор ни для кого не является препятствием? – подумал я, разглядывая исчезающего в темноте Добермана. – И снизу, и сверху полно ходов, о которых одни только мы ничего не знаем».
– Ну все, Серж, дальше без меня, – Ус протянул мне громадную пятерню и скосил глаза за мою спину. – Мне теперь назад ходу нет. Да и тут дел много.
Мне вдруг показалось, что он смутился. С чего бы это? Какие могут быть ночью дела? Боится, наверное, что сдам я его первому встречному патрулю, когда окажемся за периметром. Вот только до патрулей еще идти и идти. Хотя, назад двигаться будем гораздо быстрее – наша территория. Кроме бандитов-одиночек да диких собак бояться некого. Хотя и этого достаточно, но, надеюсь, с ними мы как-нибудь справимся. Закидывая ремень миниатюрного автомата за спину, я устроился в люльке и едва заметно кивнул Усу. Он поднял руку. Земля быстро отдалилась, приблизился и исчез за спиною высоченный бетонный забор.
«Стоп! – вдруг мысленно заорал я, боясь упустить мелькнувшую в голове мысль. – А как же Ус все это время проходил тестирование? Ведь он же постоянно общался со скрипушниками! А если общался и не заболел, то значит он…» Я не успел додумать свою мысль: ноги коснулись земли, воздушная переправа закончилась. Теперь думать некогда, нужно быть предельно внимательным – прощай беспечная жизнь под крылом у вездесущих полиционеров. Это у них там, за оградой, все улыбаются. А здесь зевнешь – и гайка в башке. Лицо Колобка в очередной раз встало перед моими глазами. Интересно, как долго он будет преследовать меня в моих мыслях?

[Dimson]

Написано хорошо, коллега. но чистить надо, в первую очередь избавляться от лишнего. Ну вроде:

Лицо Колобка в очередной раз встало перед моими глазами.

Выделенное можно смело убрать.

Я не успел додумать свою мысль:

Хотя, назад двигаться будем гораздо быстрее – наша территория. Кроме бандитов-одиночек да диких собак бояться некого. Хотя и этого достаточно, но, надеюсь, с ними мы как-нибудь справимся.

Какое-то из "Хотя" лишнее.

Ну и т.д. Так, чисто по мелочи.

[gor1963]

Давно правкой не занимался, не сразу сообразил, что не так) но все абсолютно в точку. Спасибо.

[gor1963]

Оглядываясь, я не заметил ничего опасного – те же деревья вокруг, впереди, в нескольких метрах – остатки потрескавшейся от времени дороги с глубокими дырами колодцев по краям. Из них успели вырасти небольшие кусты, больше напоминающие колючую проволоку. Ржавые остовы громадных машин, остатки большой трубы, виднелись сквозь переплетенные ветви кустарника. А дальше – выгоревшая земля и развалины. Кучи мусора и грязь. В этом районе когда-то располагались больницы, может, поэтому именно отсюда в первую очередь уходили здоровые люди.
– Слушай, командир! А почему с этой стороны дороги деревья и кусты, а с той – ничего не растет, только черная, мертвая земля? – Доберман проследил за моим взглядом.
Удивляюсь я своим бойцам. Крепкие ребята, вроде не тупые, а послушаешь, как будто никогда не читали никаких книг. Хотя, где сейчас возьмешь книги? Меня-то майор иногда подогревает, у него целая библиотека дома. Правда, и он не все книги дает, но те, что разрешает брать, я читаю от корки до корки. И знаю, что после третьей волны эпидемии птичьего гриппа, когда все существующие вакцины доказали свою неэффективность, нашлись умные люди, которые предположили, что во всем виноваты птичьи какашки, перья и другое разбросанное по земле дерьмо пернатых. Страх перед пандемией был настолько велик, что проверять догадку ученых не стали. А только с тех пор каждый сезон стали обрабатывать землю в жилых районах особым раствором, после которого вскорости не то что вирусы гриппа, но и трава в городе исчезла. И не растет она до сих пор, через много лет после того, как посезонную обработку почвы прекратили.
Потом, уже другая группа ученых доказала, что предположения первых умников были ошибочны, но тогда уже поздно было что-то делать – вся зелень в жилых районах погибла, а земля настолько пропиталась ядовитыми химикатами, что и по сей день в городе ничего не растет. Хорошо хоть кое-где, особенно ближе к окраинам, остались зеленые островки. Впрочем, о чем сейчас размышлять? Что было, то было. Не стал я всего этого рассказывать Доберману. Некогда, да и незачем.
– Выгорело все! – говорю. – После великого исхода вичи всё свое добро сожгли. И город сгорел.
Забыл я совсем, что рядом вичи. Хотя, столько времени прошло, откуда им-то знать, как все было.
– Ага! Выжгли, и каждый год выбираемся из Метро и опять сжигаем то, что весной расти начинает, и так сотню лет подряд, – съязвил Те Макс, но то, что он издевается надо мной я понял только по какому-то внутреннему чувству, мелькнувшему, как мне показалось, чуть раньше его последних слов.
Странный у него голос. Казалось, что доноситься издалека, но при этом, как будто звучит прямо в голове. Не могу я этого понять. Гляжу на губы и не замечаю, чтобы они шевелились. Но стоило подумать об этом, как нет, вижу, двигаются. Но как-то неправильно.
– Разговорчики! – рычу, поворачиваясь, и гневно хмурю брови. Успеваю заметить лишь, как Эльза касается руки мужчины и укоризненно качает головой.
Молодец-баба. Молчал бы лучше, идиот, как и раньше, пока Доберман его прямо здесь, на месте, не шлепнул. Вон у того руки как трясутся, палец аж побелел от напряжения. Еще секунда и не выдержит.
– Отставить! – подтолкнул я Добермана в бок, чувствуя, что тот и впрямь готов палить во все стороны. – Без них нам нельзя возвращаться. Никак нельзя.
Поник мой боец, будто обиделся на кого, идет смурной, не оглядывается.
«Э нет, ребята, за вами глаз да глаз нужен, – думаю я, пропуская вперед Макса и его жену. – Уж лучше буду смотреть со стороны за всеми сразу, чем вернусь ни с чем».
Так и идем: Доберман впереди, следом Эльза и Те Макс, пошатываясь, как будто жахнул стакан перегону перед выходом. Как-то уж очень неуверенно шагает. Дальше, понятное дело – я. Замыкаю колонну и смотрю не только за своим отрядом, но и за обстановкой вокруг. Пока мы размышляли о зелени, она кончилась и с нашей стороны дороги – вышли к развалинам. Вот и первая высотка из рыжего кирпича. Смотрю я на нее и муторно на душе становиться. Громадные трещины по всей стене, обломки, ржавая арматура торчит повсюду – рассыпается старое здание, пялиться на мир пустыми темными провалами окон без рам и умирает помаленьку.
Отрываю взгляд от высотки. Глазами по земле зырк. Вижу, в куче мусора недалеко от подъезда что-то желтое блестит. Вроде как фигурка девушки. Красивая такая. Приотстал я, рыскаю взглядом по горе жестяных и пластиковых банок, бетонной крошки и непонятного хлама. А когда нашел, вздохнул разочарованно – безголовая красавица оказалась. Хотел подарить Марте, да без башки глупо выглядеть будет. Поворачиваюсь, чтобы догнать своих спутников, и тут вижу краем глаза, где-то сверху, над их головами, тень мелькнула. Поднимаю глаза и – оторвавшийся от балкона громадный бетонный кусок скользит вниз, ударяется о торчащую из стены балку, отлетает далеко и… к земле.
– Бойся! – ору, бросаясь к Доберману, хотя понимаю, что не успеваю оттолкнуть его в сторону. Если он сам не сообразит, откуда исходит опасность, кранты.
Доберман растерянно хлопает глазами, мечется испуганным взглядом из стороны в сторону, ничего не поймет. Время!
Только Макс, рядом с ним, вдруг повернулся ко мне и замер на миг, прислушивается. И мне даже показалось, что услышал он не только мой крик, но и беззвучное предупреждение. Не мешкая, рванул тощий одной рукой Эльзу в сторону, другой ударил Добермана в спину, а когда тот споткнулся и нырнул вперед, хотел броситься за ним. Но зацепился за выступающий из земли ржавый рельс и бухнулся лицом в мусорную кучу. Загремели разбросанные по земле, жестяные банки, и полуметровый бетонный обломок с глухим хряскающим звуком рухнул на его ноги.
Дикий крик хлестнул по ушам. Не в силах вырваться из-под здоровущего куска бетонной плиты, Макс извивался и орал от боли. Эльза бросилась к мужу и, упираясь ногами в землю, попыталась приподнять громадный обломок. Фиолетовые пятна еще больше проступили на ее коже, лицо посинело от напряжения. Лунный свет превратил его в неживую маску. Казалось, мертвец восстал из могилы и сейчас склонился над еще живым человеком. Растерянный взгляд Добермана перемещался от перекошенного лица Макса к его ногам. И обратно. Затем боец почему-то задрал голову вверх, медленно опустил глаза и внимательно осмотрел свои ноги. Громко выдыхая воздух из груди, плюнул и шагнул к елозящему по земле, выгибающемуся мужчине. Осторожно, как будто боялся чего-то, коснулся плеча Эльзы. Мотнул головой в сторону. Женщина дернулась, но, угадав намерения бойца, отошла. Доберман схватился за край обломка и напрягся, стараясь оторвать его от земли. Вот только сил не хватило.
Я стоял и смотрел на растекающуюся кровавую лужу, решая, стоит ли ввязываться в сомнительное дело. Макс, похоже, все равно умрет, грязь кругом, а раны, судя по количеству крови, вытекающей из-под камня, громадные. Вот только боец там, а я здесь.
Преодолевая страх и отвращение, я шагнул вперед, но Доберман, заметив мое движение, зашипел:
– Не нужно командир, я сам!
«Считаешь, что должен ему жизнь? А я, значит, заражусь? Эх, Доб! Знал бы ты, что со мной случилось, пока тебя не было, наверняка не смотрел сейчас таким преданным взглядом», ¬– думал я, а сам уставился на своего подчиненного, не понимая, как он сумел преодолеть свой страх перед заражением. Он упирается, а я, раззявив рот, стою, и все еще думаю, коснуться или нет забрызганного бетонного обломка. А мне-то чего боятся?»
Плюнул на страхи. Схватился за бетонную каменюку с другой стороны.
– Раз, два, взяли! – кричу.
И поддался обломок. Оторвали мы его от земли и в сторону оттащили. Бросили рядом.
Те Макс тем временем прекратил орать. Смотрю на его глаза и понимаю, что впервые вижу их без очков. Жуткие, зрачков нет. ¬Вообще. Закатил он, видимо, зрачки, когда отключался. Только белки торчат в глазницах. Да и на белки то не очень похоже, даже в свете луны желтизной отдают. Не двигается мужик. Выключился. Еще бы, столько крови потерял. Посмотрел я на его ноги и отвернулся. Тут все понятно – ранение, несовместимое с жизнью. Осколок раздробил ступни, переломал кости до самого колена, превратил конечности в кровавую кашу, смесь мяса, раздробленных костей и прорезиненной кожи ботинок. Здоровый человек в стерильных условиях может и выжил бы, а здесь – задохлик без иммунитета – грязь кругом, мусор, куски кожи, разорванные сухожилия, мясо вперемешку с кусками бетона – с таким фаршем ниже пояса шансов никаких. Если только ноги отрезать по самое немогу, и то, что осталось, в бочку с перегоном опустить. Только, поздно уже, наверное – инфекция знает свое дело.
Эльза приподняла мужа так, что спина его уперлась в злополучный обломок. Нашла очки, нацепила на нос мужчины. Расчистила площадку от камней, оторвала болтающиеся, порванные штанины. Уложила то, что осталось от ног, на непонятно откуда взявшиеся белые портянки. Порылась пальцами в кровавой каше, прищурилась и, поворачиваясь к Доберману, кивнула на большой тесак у него за поясом.
– Дай!
Доберман покосился на меня. А что я мог сказать? Пусть доходяга мучится? Что я зверь, какой? Он хоть и вича, но Добермана спас от верной гибели. Нет шансов – пусть умрет быстро пока в отключке и ни хрена не чувствует. Кивнул я, соглашаясь. Дай, мол, бабе за нас черное дело сделать.
Доберман нехотя протянул тесак женщине, а сам отвернулся. Вижу, жалко ему своего спасителя аж до слез.
Черт! Да куда же мы катимся, скоро обниматься к вичам полезем. Пытаюсь я разозлиться, подзадориваю бойца в себе. Но толку никакого. Не получается, сдохла во мне злость на зараженных, вместе с Максом почила.
– Пошли, пройдемся, пока она тут заканчивает дела скорбные, – потащил я задумчивого Добермана в сторону, пока он еще не заревел, как дите малое. Потом самому же стыдно будет.
Тащу я его, а сам боковым зрением вижу, как женщина вскидывает тесак над головой. Она что? ему башку рубить собралась?
– Дура! – только и успел воскликнуть, как сзади раздался ни на что не похожий звук, рождающийся, когда металлическое лезвие входит в человеческую плоть. – Твою же за ногу! – рванулся я к расчленителю в женском обличие. Рано, получается, решил я, что люди вы.
Вича, не обращая внимания на мое возмущение, в очередной раз вскинула тесак над головой и тут же рубанула мужа по второй ноге. Противно хрястнула кость. Эльза сморщилась. Бросила тесак. Быстро достала из брезентовой сумки бинт, порылась в кармане и вытащила прозрачный пакет с темно-зеленым порошком. Присыпала раны. Зажимая культю ногами, туго (изо всех сил упираясь в землю) замотала сочащийся кровью обрубок. Затем так же проворно расправилась со вторым. Скупые, выверенные движения – как автомат: раз, два, три. Закончила бинтовать и только после этого немного расслабилась. Осторожно, сложив розовые с небольшими белыми пятнами комки на брезентовую сумку, извлекла откуда-то маленькую фляжку, взболтнула, прислушиваясь к глухому бульканью. Отвинтила крышку, заполнила ее и прижала к губам мужа. Те Макс, по всей видимости, пребывал в шоке, на секунду открывая глаза, непроизвольно сглотнул. Приподнял руку, как бы говоря, что все в порядке. Откинув голову на бетонный обломок, снова отключился. Эльза тряхнула головой, шумно вытолкнула воздух из груди и надолго припала к узкому горлышку. Глотая, заухала гулко, как филин.
Сбоку шумно сглотнул Доберман, впиваясь жадными глазами в губы женщины.
– Подождем немного или сразу потащим? – спросил, поворачиваясь ко мне.
– Да вы что, совсем с ума сошли? – возмутился я. – Все одно сдохнет!
– Я без мужа не пойду, хоть убейте! – заявила Эльза таким тоном, что стало понятно – умрет, но не сдвинется с места.

[gor1963]

Я поправил автомат, давая понять, что если понадобиться, можем и шлепнуть, хотя знал, что стрелять не стану. Слишком важны для меня сейчас эти два человека.
Ну вот! Они уже и человеками стали. Вздохнул я тяжело, безмерная усталость накатила. По мне, так лучше неделю в гарнизоне сопливый молодняк по плацу гонять, чем решать моральные проблемы.
– Командир, я сам его потащу, – Доберман хлопнул глазами и шагнул к Те Максу.
– Остановись!
«Да за кого он меня держит?! – возмутился я, и тут же подумал уже более спокойно. – А за кого еще ему тебя держать? Ты же всегда боялся заразных как огня. Боялся и ненавидел. Если бы это случилось несколько дней назад, ты бы даже думать не стал, пристрелил бы вича без размышлений. Или не пристрелил бы? Подумал? Нет? А чем же ты тогда от Вонючки отличаешься?»
Вопросы рождались в голове помимо моей воли, один другого паскуднее. С одной стороны – я знал, что и раньше, когда убивал заразных, поступал правильно. Зараза распространяясь убьёт в десятки раз больше людей. С другой… Да что говорить, теперь называть врагами людей, способных подставлять башку ради незнакомого человека, я не мог. В моей голове поселился дух противоречия, который постоянно спорил с моим прежним я, постоянно сомневался в его решениях. Нужно было что-то делать с этой проблемой, пока я совсем не сошел с ума.
– Ладно, перекур! Десять минут – и уходим, – согласился я и кивнул на ботинки Макса, с торчащими из них костями и болтающимися сухожилиями. – Уберите вы это! Смотреть тошно.
Эльза, взглянув на окровавленные ботинки, из которых торчали остатки ног мужа, без содрогания подняла их и зашвырнула за кучу мусора. Зверь-баба!
Доберман пошарил в своей сумке и удивленно расширил глаза.
– Молодцы скрипушники! – воскликнул он, вытаскивая небольшую зеленую фляжку. – Обо всем подумали.
Быстро открутив крышку, он поднес горлышко к носу, довольно сморщился и, резко выдохнув, с жадностью глотнул. «Неужели перегон»? – подумал я, ощущая колючую сухость во рту. Я бы и сам с удовольствием хапнул глоточек. Но не сейчас.
– Отставить! – рявкнул, внезапно чувствуя на языке горьковато-терпкий привкус сивухи.
Доберемся до кордона, нажрусь до одури. Устал я от всех этих передряг. От скрипушников и вичей. А еще больше – от дурацких вопросов, распирающих голову, от ненужных размышлений, выталкивающих наружу невозможные мысли. Кто враг, кто друг?
Да пошли вы все!
Где-то, совсем рядом, загремела жестяная банка. Звук резанул по ушам. Я замер. Боясь вздохнуть, покосился на Добермана. Луна в очередной раз выплыла из-за туч и осветила испуганную физиономию. Боец не шевелился, вытягивая шею, прислушивался к шуму, доносившемуся из-за кучи мусора, оттуда, где упокоились башмаки Те Макса вместе с остатками его ног. Ощущая, как в груди рождается пустота, высасывающая воздух из легких, я не мог вздохнуть. Тревога заполнила все мое существо.
Шум усилился, превращаясь в недовольное рычание, и через минуту на кучу жестяных банок, пластиковых бутылок и железных обломков выбрался большой, лохматый, грязный пес. Горящие глаза зверя осмотрели каждого из нас и остановились на окровавленных культях Те-Макса. Пес расширил ноздри, принюхался и злобно оскалился. С клыков, сверкающих в свете луны, стекала слюна. Сделав шаг в нашу сторону, он злобно сморщил узкую морду и зарычал. Вспоминая о невидимых сородичах, гавкнул. На куче тут же показалась еще собака, еще две и еще... Стая быстро росла, но пока не решалась нападать. Привлеченные запахом крови, со всех сторон собирались дикие псы. Они не просто бежали к добыче, они окружали нас подковой, стремящейся превратиться в сомкнутое кольцо. Это была явно управляемая стая, и где-то поблизости прятался вожак-эмпат.
Такой большой своры я еще не встречал, – переводя ствол автомата из стороны в сторону, я непроизвольно пересчитывал разинутые пасти. Но, когда миновал третий десяток, бросил бесполезное занятие.
– Отходим! – Я сжал курок.
Бесшумная короткая очередь вспорола нагромождение мусора, выбивая легкие банки и на какое-то время прогоняя почуявших добычу хищников.
Эльза, не дожидаясь возвращения псов, подхватила мужа на руки, перебросила на плечо и без особого труда потащила к ближайшему подъезду. Доходяга, наверняка, и раньше ничего не весил, а теперь, минус ноги – и для женщины не груз. И то хорошо – руки Добермана нам сейчас очень пригодятся. А девица – молодец, быстро сообразила, что для нас открытое со всех сторон пространство смертельно опасно. Не успеешь повернуться, как эти твари в затылок вцепятся. Если стаю людоедов ведет эмпат, нет у нас права на ошибку. А потому лучше, если за спиной будет стена.
Доберман, вглядываясь в темноту, водил автоматом из стороны в сторону, медленно отступая к стене высотки.
– Быстрее! – кивнул я на подъезд. Стоило на секунду отвлечься, как темная тень прыгнула в мою сторону.
Доберман дернулся на звук, щелкнул негромкий выстрел, раздался жалкий визг, и к моим ногам рухнула подрагивающая псина с маленькой дыркой в башке.
Отстреливаясь, мы отступили в темноту подъезда. И вовремя – стая возвращалась. Только теперь собаки не шарахались от приглушенных глушителями выстрелов. Щелкающие звуки, казалось, лишь еще больше злят разъяренных хищников. Не останавливаясь, они бросались прямо на стволы автоматов, которые теперь не замолкали ни на секунду. Темные тени взлетали в воздух и падали.
– Отходим, наверх! – приказал я, когда очередная тварь рухнула у наших ног, возле самого крыльца.
Грязные выщербленные ступени мелькнули под ногами, справа заскрипела проржавевшая дверь.
– Сюда! – выкрикнула Эльза, выглядывая из-за железной створки.
Доберман метнулся к женщине, заскочил в квартиру и захлопнул дверь ровно в тот момент, когда я пересек невысоких порог. Противный, визжащий звук, полоснул по нервам – острые когти царапали металл за спиной, а мне казалось, что скребут они эмаль моих ноющих зубов. Не в силах переносить нестерпимого звука, я отошел подальше от двери, огляделся и, замечая решетки на окнах, попробовал расслабиться.
Серые стены вокруг. Отсюда, из темноты, видна каждая пылинка, танцующая в ярком лунном свете, проникающем через окно. Белые прямоугольники на полу расчерчены ровными черными линиями – крупная клетка. Подойдя к решетке, я потянул бурые прутья на себя. Ощущая оставшиеся на ладонях крупные куски ржавчины, скрипнул зубами. Долго не выдержит. Черт! Знал же, что нужно бежать на верхние этажи.
И словно почувствовав мое сомнение, завыли собаки на улице, блеснули в лунном свете клыки, и в решетку ударилось напряженное тело зверя. Лапы провалились в просторные ячейки и яростно рванули воздух перед моим лицом. Я вскинул автомат, хлесткий, как удар кнута, выстрел отбросил лохматую бестию от окна. Выглядывая наружу, я обнаружил под окном полтора десятка зубастых тварей.
Мне бы сейчас умение Сыча ладить с вами. Вспоминая, как четвероногий эмпат усмирил своих собратьев, я вдруг подумал, что и нынешний вожак, проникая в наши мысли, ощущает лишь ярость и желание убивать. А что, если попробовать убедить его в том, что мы не враги.
– Где же ты прячешься, друг? – прошептал я, представляя добродушную морду Сыча. – Не бойся, выходи! Солдат собаки не обидит.
Я говорил еще какие-то нелепые слова, представляя, как из темноты выходит здоровенная псина и берет у меня с руки громадный шмат мяса.
– Командир, ты чего? – Доберман выпучил глаза, разинул рот.
Я прижал палец к губам, погладил воображаемого Сыча по крепкой холке, и в этот момент вдалеке, на пределе слышимости, раздался громкий лай. Беспородные озлобленные шавки под окном на какой-то миг оцепенели, поворачиваясь, злобно заворчали и нехотя потрусили прочь от развалин. А когда через несколько секунд из темноты выскочил громадный Сыч, самые дерзкие, те, что остались, с громким визгом кинулись в разные стороны. Торжествующий победитель неспешно приблизился к стене, взобрался на земляную насыпь возле окна и, поднимаясь на задние лапы, всем телом упал на решетку.
Истонченные, проржавевшие прутья не выдержали его веса и рухнули внутрь комнаты. Здоровенный теленок залетел в окно и метнулся ко мне навстречу. Прижимая к стене, громадная зверюга уперлась тяжелыми лапами в мою грудь, и, когда мокрый шершавый язык коснулся моего лица, я громко завопил.
– Нет, Сыч, не смей!
Я пытался выскользнуть из-под живого пресса, обслюнявленный, но довольный.
– Ну всё, мальчик, всё. Я тоже рад тебя видеть, – выдохнул, с трудом отодвигая тяжелого зверя в сторону.
Из соседней комнаты высунулся испуганный Доберман, но, заметив грозный оскал Сыча, мгновенно исчез.
– Подумай о нем, как о маленьком щенке! – посоветовал я.
– Ты на морду этого щенка посмотри, – донеслось из соседней комнаты. – Это же людоед, и он, похоже, сожрал ноги Те-Макса, а как только появится возможность, доест все остальное. Кровища на зубах.
Поглядывая на рычащего пса, я понял, что с фантазией у Добермана дела обстоят не ахти как. Не удается ему, судя по всему, представить ничего доброго. Хотя, он прав, морда у Сыча действительно красная. Не зная его, нетрудно испугаться. Вон как скалиться. Клыки, как острые лезвия, блестят в темноте. Шерсть в лунном свете переливается, как будто пес только что вылез из воды.
Порычал Сыч, порычал и успокоился, подошел к Эльзе, сунулся мордой в ее руки. Потёрся. Глядя на перекошенное от боли лицо Макса, заскулил. Удивительно, но безногий все же пришел в себя и, постанывая, осматривал приютившее нас убежище.
Лунный свет, заползая в окно, отражался от большой стеклянной панели, висевшей на стене. Он выхватывал из темноты остатки сгнившего шкафа у стены. Приглядываясь, можно было различить кучку ветоши в углу, которая, наверняка, когда-то была диваном или, на худой конец, креслом. Всюду разбросаны пластиковые и металлические предметы непонятного назначения, резиновые фигурки безобразных уродцев с большими головами и громадными ушами. Совсем нелепым казался торчащий в углу, абсолютно целый, деревянный стул, покрытый толстым слоем пыли. Почерневший граненный стакан погрузился в неё на палец. В голове замелькали странные картинки: неспешно бродили люди по квартире, бегали веселые дети, играли с резиновыми уродцами. Старушка на диване потянулась к стакану с водой и…
– Ноги зудят, сил нет! – послышался голос Макса.
Я снова удивился, что звучит он в моем мозгу. Повернулся к сидящему у ржавой батареи калеке. Непреодолимое желание почесать пятку, словно кипятком полоснуло по больным ногам. Жуткое ощущение. Я смотрел на Макса и не мог понять, что со мной происходит. Он протянул согнутые пальцы к окровавленным культям, то ли собираясь почесать отсутствующие ноги, то ли желая удостовериться, что их уже нет. А мои руки сами собой копировали его движения. Нервы вибрировали от боли и невыносимого зуда, исходящего из глубины костей стопы.
Сыч кинулся к Максу и лизнул воздух в том месте, где должны были находиться его ступни, поворачиваясь, посмотрел на мои ноги и жалобно заскулил.
Те Макс в очередной раз тряхнул головой. Вздрогнул и я, ощущая, что наваждение, охватившее меня, быстро развеялось. Разглядывая синие круги под глазами мужчины, увеличивающие темные пятна очков, его жуткий шрам, короткие обрубки на месте ног, я вдруг с удивлением понял, что где-то в глубине души начинаю чувствовать его боль, и испугался, когда осознал, что уже открыто жалею его. Как знать, может неплохой был мужик, пока не…
Почему был? Да потому, все равно не выживет! Я громко застонал, в очередной раз мысленно обзывая себя предателем всех здоровых людей на Земле, которые, как мне казалось, собрались за моей спиной. Стоят и осуждающе смотрят в затылок. Выталкивая навязчивые фантазии из головы, я выглянул в окно и удовлетворенно кивнул – ни одной собаки. Все четвероногое братство разбежалось. Хотя, если подумать, странно это. Ведь был же с ними вожак. Если он эмпат, то для него другой чувствовальшик – соперник, оспаривающий его превосходство. Неужели ушел без боя?
– Или это ты у них за главного? – я подозрительно посмотрел на довольного Сыча, шумно грызущего сухой паек Эльзы, и задумчиво покачал головой.
Зверь на мгновенье перестал терзать жесткий брикет мощными клыками и опустил голову – понял, о чем я говорю.
Ладно, зверюга, я тебя не виню! Ведь если разобраться, ты ничем не отличаешься от нашего брата. Хотя нет, отличаешься. Охотишься, когда хочешь есть, а мы, когда считаем, что нас кто-то хочет убить, или просто очень не нравится. И нам не важно, что нам не нравится, важно, что он – враг. Ты, брат, точно знаешь, кто для тебя представляет угрозу, а кто только изображает противника, а мы, увы, слишком часто ошибаемся. Вот именно, ошибаемся. Откуда Доберману например знать, что Сыч – очень большой и в общем-то добрый щенок? Он видит окровавленные клыки и тут же дорисовывает страшную картинку в своей голове. Именно поэтому не подходит Сыч до сих пор к нему, только косится, да порыкивает, когда боец приближается. Может, если не было меня, они поубивали бы друг-друга. Вот и получается, что страхи Добермана работают против самого же Добермана, превращая его во врага собаки. А Эльзу Сыч сразу признал. В Те Максе он вообще растворился, устроился (так и хочется сказать в ногах) в обрубках и точит сухой паек с таким удовольствием, словно кусок свежего мяса с голодухи. Лишь иногда подрагивает синхронно с Максом, как будто боль человека достает и его изнутри. Вот этого я никак понять не могу. Как может мужик, у которого только что оттяпали обе ноги, думать о чем-то хорошем? А может, не нужны псу-эмпату нарисованные в голове красивые картинки. Может достаточно, чтобы он знал: человек – друг, ну или хотя бы не враг.
Чем больше я думал, тем больше вопросов появлялось в моей голове. Почему Сыч не узнал меня, когда собрал свою команду для охоты на нас? Хотя, были у меня соображения и на этот счет. Если бы я умел заглядывать в чужую голову и хоть на секунду увидел свои мысли в тот момент, когда Эльза рубила ноги Максу, то я бы решил, что передо мной кровожадный злобный монстр, которого срочно нужно загрызть. И не важно, думал ли я о собаках, как о врагах. Хотя и это было, но чуть позже. Тогда я был рад тому, что Эльза решила убить своего мужа. Да, рад! Как бы сейчас не старался убедить себя в обратном. А эмпаты видят не то, что мы хотим им показать, а то, что мы есть на самом деле. Это у меня бардак в голове – то он враг, то он друг, а у Сыча с сортировкой на своих и чужих все в порядке. Кстати, нужно не забыть спросить у Добермана, что же он так не любит в собаках.
– Ну что, горемыки, передохнули? Пора! – кивнул я Эльзе и вышел из комнаты.
Пусть сами решают, что делать с Те Максом. Решат переть на себе – пусть тащат. Я в эти игры не играю. Я должен обеспечивать их безопасность и довести всю группу до кордона, передать беглецов майору, а там уж его дело, как с ними поступить.

[gor1963]

В принципе, идти нам осталось не больше километра, а первые посты и того раньше начнутся. Это если напрямую. А если между развалинами, обходя каждую яму, каждую кочку, осторожничая и оглядываясь, ожидая удара из каждого окна надвигающихся со всем сторон зданий, то не так уж и близко. Но идти надо.
Пока я спускался по щербатым ступеням, Сыч опередил меня и, выбежав на улицу, навострил уши; замер, устремляя внимательный взгляд в сгущающий перед собой сумрак. Вытянулся весь, задрожал, словно услышал чей-то зов. Я громко кашлянул и вздохнул, каким-то шестым чувством ощущая, что вот сейчас пес уйдет. Сыч подбежал ко мне, потерся о протянутую руку, повернулся и громадными прыжками понесся в темноту.
Сыч сделал свое дело, Сыч может уходить. Я мысленно улыбнулся и тут же услышал радостный лай. Многочисленные собачьи голоса вторили ему со всех сторон. И весь этот нестройный гам быстро удалялся. Теперь, если и засел кто в развалинах, еще долго высунуться не посмеет. Одно дело встретиться с людьми, другое дело столкнуться в темноте со стаей оголодавших организованных собак.
Из подъезда показался двухголовый Доберман. Широкий кожаный пояс стягивал его живот и живот Макса одновременно. Приковывая спину безногого к его спине и удерживая его плечи вплотную к плечам доходяги, толстый ремень для ношения автомата стягивал узкую грудь калеки и Добермана. Конечно, подвижность обоих участников живой спарки сильно ограничивалась, но теперь Доберман мог похвастаться, что имеет глаза на затылке.
Я одобрительно качнул головой. Осмотрел доходягу. Тот больше не выглядел умирающим. И хотя больше походил на средней величины походный рюкзак, висевший на плечах бойца, но все же мог принести реальную пользу. Прижимая маленький «Вихрь» к груди, он водил головой из стороны в сторону, словно прислушивался к окружающим звукам и ощупывал местность внимательным взглядом. Вот только много ли он видит ночью через темные очки. И зачем вообще ему очки ночью. На мгновенье перед глазами всплыла жуткая картинка – желтые глаза без зрачков, только выглядели они сейчас как бельма слепого. Я перевел взгляд на женщину. Эльза, готовая в любой момент подхватить автомат супруга, вышагивал следом, совсем рядом. Смотри-ка, спелись – прямо одна команда. Только, не забыть бы, перед кордоном забрать автомат у доходяги. А то объясняй потом, как оружие оказалось в руках у вича. Даже если он мнит себя парламентером, это вовсе не значит, что наши заградители примут его за своего. Впрочем, объяснять так и так много чего придется. И майору, и… знакомым, сотоварищам. Слава богу, не так уж много у меня товарищей. Объяснять им откуда автомат у вича, и почему он без ног и многое, многое другое.
Доберман – рисконавт, не испугался заразиться. Долг Те Максу возвращает. Я всегда знал, что ребята у меня правильные. Вот только можно ли считать себя обязанным вичу? Ну, да ладно! Жизнь покажет, кто прав. Разберемся. Я дождался, пока боец поравнялся со мной, и спросил:
– Ты уверен, что хочешь, чтобы тебя видели с таким грузом?
Доберман посмотрел в мою сторону, вымученно улыбнулся и устало произнес:
– Не гони, командир! Мне впору размышлять о том, что подумают жители подземки, а не наши вояки.
Задумался я и понял, что смысл в его словах есть. И мне неплохо бы об этом подумать, если желаю и дальше приносить пользу обществу.
– Слушай, а может быть так, чтобы ваша зараза не прилипла к нему? – кивая на Добермана, спросил я Эльзу.
Худое лицо женщины на мгновение вспыхнуло, синеватые пятна стали багровыми.
– С чего ты решил, что он заразился? – возмутилась она так откровенно, что я опешил.
– То есть… как это?
– Макс не инфицирован, – Эльза покачала головой, с трудом скрывая сквозившее во взгляде негодование. – Так что ты зря переживаешь за своего товарища.
– А ты? – только и смог выдавить я.
– Я, да!
– Но, как же вы родили Диану? – прежние опасения вернулись в мою голову. Фантазии об извращенцах, живущих в подземке, вновь поселились в моих мыслях. Неужели я был прав, и они действительно используют похищенных бойцов для рождения детей.
Глядя на мое вытянувшееся лицо, Эльза громко засмеялась и ее смех, отражаясь от голых бетонных стен, еще долго бродил среди унылых развалин.
– Дааа уж! Ваши представления о нас, похоже, на самом высоком уровне – в районе наших задниц. Все извращенцы, не так ли? – съязвила она, не прекращая улыбаться.
И что ржет? Что тут смешного? В очередной раз, после того как мой маленький отряд покинул привычный мир, я удивился способности некоторых едва знакомых людей (и нелюдей) проникать в мои мысли. Почему так? Может я такой простой? Эльза и даже Сыч, свободно могут понять, о чем думаю я, словно в открытой книге читать мои страхи и опасения, а я не всегда могу угадать даже настроение Добермана, хотя служу с ним не один год. Вот и сейчас, смотрю я на него и при всем моем желании не могу заметить ни испуга, ни сожаления. Как будто ему все равно, кто висит у него на спине: заразный скрипушник, вича, гепат или просто безногий инвалид.
– Пойми ты, ВИЧ – это не вирус гриппа. Им нельзя заразиться, просто находясь рядом, здороваясь, обнимаясь и даже разделив с больным пищу. У нас об этом знают даже малые дети. Только когда кровь с кровью, или… – Эльза вульгарно двинула бедрами, улыбаясь, посмотрела на меня, – при половом акте. И то, в последнем случае вероятность заразиться для такого мужика, как ты, с одного раза, значительно меньше одного процента. Уж и не знаю, что вы там себе напридумывали про нас, но большая половина тех, кого вы зовете вичами – неинфицированные люди. Количество безразличных к вирусу с каждым годом росло. Даже до того момента, пока не родилась наша девочка. Ну а сейчас.
– Нонпрогрессоры? – успел вставить я, стремясь блеснуть своими познаниями, не зря же читаю все, что попадается под руку.
– Если уж пользоваться подобной терминологией, то супернонпрогрессоры, – согласилась Эльза.
Ну-ну! Я скривился, показывая свое отношение к сказанному, но промолчал. Что-то насторожило меня. Я был уверен, что заметил едва уловимое движение в доме, мимо которого мы проходили. Точнее, на какое-то мгновение мне показалось, что дом скакнул, мгновенно убегая от меня. В одном из его окон мелькнула фигура человека, прижимающего длинную снайперскую винтовку к плечу. Но стоило мне повернуться к развалинам, как дом вернулся на свое место, и видение стрелка исчезло, а вместе с ним растаяло ощущением опасности. Словно кто-то на секунду включил и выключил изображение, рождающееся в чужих глазах, И совершенно случайно попавшее в мою голову. Я стоял неподвижно, борясь с острым желанием рухнуть на землю. Прекрасно понимая, что тем самым признаю реальность мелькнувшего перед глазами видения.
Прошло еще пару секунд, и я отчетливо осознал, что-то произошло за моей спиной, точно щелкнула плетка где-то за мусорной кучей. Над головой громко вскрикнул человек. Мои глаза скользнули на крик, взгляд уперся в распластавшуюся на подоконнике третьего этажа фигуру снайпера. Ствол длинной винтовки торчал из-под неподвижного тела, левая рука безвольно свисала вдоль серой бетонной стены.
Значит, не показалось. Не зная, радоваться мне или расстраиваться, я в очередной раз увидел, как серое здание мгновенно отдаляется, унося маленький труп стрелка. Я смотрел на него и ощущал, как испуг сменяется радостью, вот только это была не моя радость – слишком яркое, слишком необычное и чистое чувство. Таких эмоций я давно не испытывал, и это пугало меня больше, чем опасность, минуту назад угрожавшая моей жизни.
Эльза подозрительно покосилась на меня, распахнула глаза и обрадовано кивнула. Что уж она во мне увидела, не знаю, но обрадовалась – я уверен.
– Кровь нашей девочки превращает любого человека в нонпрогрессора не только для ВИЧ, но и для любого другого вирусного заболевания, – продолжила она, как ни в чем не бывало. – Да и с бактериями та же картина, – она говорила, а в голове моей зрела уверенность, что ее слова ничем кроме правды быть не могут. Не должны быть ничем кроме… Нет! – Я встряхнул головой, прогоняя назойливые мысли и чуждые мне ощущения. Я задыхался. Я сходил с ума. Я готов был броситься на стену, чтобы выбить их из своего черепа, пусть и вместе с мозгами. Я…
– Спокойнее, боец! – Эльза осторожно коснулась моего плеча. – Это очень скоро пройдет. Нужно только привыкнуть и принять, как должное.
Все мои страхи, приглушенные впечатлениями последних дней, моментально вернулись, мгновенно заполняя все мои мысли без остатка. Сознание изо всех сил боролось с посторонним вмешательством.
– Что вы со мною сделали? – заорал я, отпрыгивая от спидозной сучки и сжимая автомат так, что заскрипели побелевшие от напряжения костяшки пальцев. – Убью! Обоих! ¬¬
Пылающий ненавистью взгляд метнулся к спокойному лицу, перепрыгнул на безногого калеку. Мазнул по измученной физиономии. Макс дернулся, как будто получил удар в скулу, и отключился. Негромко ударился о землю автомат, руки безвольными плетями повисли вдоль тела, которое мгновенно превратилось в мешок с костями, притороченный к спине Добермана. Нащупывая дрожащим пальцем курок, я решительно шагнул к Эльзе. «Остановись! Они нужны тебе живыми! – вопил в голове голос разума, но тело не желало подчиняться его призывам. ¬И тогда в ход пошел последний аргумент. – Они нужны майору». Последняя мысль подействовала на меня отрезвляюще. Я готов был успокоиться, но в этот момент резкая боль пронзила мою правую руку. Напрягая указательный палец и представляя, как сжимаю курок автомата, я вдруг понял, что моя пятерня затвердела и совсем не шевелится. Все мои старания были напрасны – мои пальцы парализовало, они не слушались приказов моего мозга. Испуганный временной потерей контроля над своим телом, я еще больше разозлился, но вместо того, чтобы безрезультатно рвать курок на себя, решил попробовать иной способ борьбы со странным параличом – попытался расслабиться. И тут же мое тело обрело былую подвижность. Вот только желание стрелять вичей к тому времени напрочь улетучилось.
«Может они и не причем. Нужно, доставим!» – подумал я, фиксируя предохранитель.
– Мы – не враги, – ни с того ни с сего произнесла Эльза и кивнула на Макса. – Зачем ты так с ним?
– Его хоть кто-то пальцем тронул?! – рыкнул я грубо.
Оправдываясь, я нападал.
– Ты до сих пор ничего не понял. Макс один из самых сильных телепатов, и для него мысленный удар ничем не отличается от физического.
– Ты хочешь сказать, что любой идиот может свалить его с ног, только подумав? – упираясь взглядом в культи задохлика, я на секунду замолчал. – Вранье все это.
– Не каждый.
– Тогда почему он вырубился?
Эльзя внимательно посмотрела на меня, как будто решалась, и, качнув головой, продолжила:
– Ты, не каждый!
Вконец запутавшийся и возмущенный, я закатил глаза и хотел было открыть рот, но женщина предупредила мое движение, прижав палец к губам.
– Нужно найти место, где нас никто не сможет прервать, и я расскажу все, что ты рано или поздно узнаешь.
Я огляделся в поисках безопасного закутка и тут же неподалеку заметил трансформаторную будку с двумя громадными железными дверями, больше похожими на приоткрытые ворота. Понятное дело, внутри уже давно ничего не работало, электричество, черт знает с какого времени отключили, но стоявшее на отшибе строение могло защитить нас от случайного взгляда, избавить от ненужных ушей. И я решил, что укрытия, лучше этого, нам не найти. Пробираясь сквозь кучи мусора, поспешил к кирпичному строению. Эльза и Доберман двинули за мной.
Через пару минут громадные двери с невероятным скрипом закрылись за нашими спинами, а когда глаза привыкли к полумраку, мы столкнулись с идеальным беспорядком. Видимо будку разграбили еще в те времена, когда соседние с нею дома были заселены. Множество разбитых труб, скрывающих большие, в руку толщиной кабели, торчало из подземного канала. Металлические шкафы, сорванные со своих мест, валялись на растрескавшемся полу. Вдоль стен, с небольшими окнами-бойницами, через которые просачивался утренний свет, ютились перекошенные, разбитые жестяные короба. Длинные рубильники торчали из их боков, а маленькие пластиковые отверстия пялились на гостей осколками стекла, черного пластика и непонятными шкалами старинных приборов. От штукатурки остались лишь отдельные фрагменты, кое-как державшиеся на стенах в темных углах будки. В центре кирпичного склепа торчали массивные стальные короба, покрытые толстым слоем пыли и засыпанные остатками окаменевшей штукатурки. Лишь маленький уголок возле самой двери производил впечатление обжитого пространства.
Небольшой железный стол и пара алюминиевых ящиков вместо стульев – сносная обстановка для временного пристанища. Доберман попытался устроиться на краешке столешницы, но пришедший в себя доходяга за его спиной громко застонал – обрубки его ног уперлись в металлическую поверхность.
Эльза поторопилась к раненному. Помогая бойцу освободиться от скрипящей зубами обузы, отстегнула автоматный ремень, стягивающий грудь. Доберман расстегнул пояс и, громко скрипя суставами, потянулся. Макс, раскидывая освободившиеся руки в стороны, повалился лицом на стол; перевернулся и, тяжело вздыхая, заворочался. Женщина уселась рядом – на металлическом ящике. Взяла руку мужа в свою, прижала к лицу. Те Макс, мгновенно прекращая стонать, замер неподвижно.
– Нуу? – протянул я, располагаясь на одном из перевернутых шкафов. – Что же со мной не так?
Эльза скривилась, как будто я ляпнул несусветную глупость. Свободной рукой откидывая капюшон, очень по-женски, совсем как моя Марта, поправила сбившиеся в кучу волосы. Секунда, и женщина исчезла, уставший боец заглянул в мои глаза, по мужски ожег холодным презрением.
Мне вдруг стало не по себе. На какой-то миг я ощутил себя полным ничтожеством.
– Вы всегда печетесь только о себе? – начала Эльза, и, замечая, как напряглось мое лицо, быстро добавила. – Можешь не отвечать, – подумала секунду и продолжила. – Мы не одну сотню лет живем среди страданий и боли, и поэтому вынуждены постоянно прислушиваться к состоянию организма, как своего, так и чужого. Может быть именно поэтому, среди нас оказалось много людей, которые чувствуют чужую боль и наиболее яркие эмоции. С тех пор, как фашист Кожемякин запер нас в подземке, мы должны были…
Я не выдержал.
– Если бы не генерал Кожемякин, мы бы все… – заорал, вскакивая. – Только благодаря ему, мы до сих пор еще живы!

[gor1963]

– Бедненький мальчик! – вздохнула Эльза. – Похоже, тебе забыли рассказать, что герой-генерал, прежде чем занять место на постаменте спасителей человечества, создал в своей лаборатории вакцину от гриппа. Её долго держали в секрете, а когда один из его учеников все же решил применить ее, результат превзошел самые смелые предположения. Сезонные вспышки эпидемии, каждую весну и осень изнуряющие население, прекратились на много десятилетий. Но позже оказалось, что прижившийся в человеческом организме вирулентный вирус, сталкиваясь с очередным лекарством от кашля, мутировал и превратился в монстра. В течение нескольких дней новый штамм пожирал легкие пациента. И если бы население громадного жилого района не изолировало себя, добрая половина города полегла бы в страшных мучениях, выхаркивая перед смертью свои внутренности. Тех, кто выжил, вы назвали скрипушниками. История с полиционерами, запершими себя в Тропаревской чаще, произошла через много лет после смерти героя, поэтому никто не стал вытаскивать скелет легендарного генерала из могилы.
Я больше не мог слышать ее бредни, зажимая уши руками, замотал головой. Она пыталась внушить мне то, во что я поверить никак не мог. Герой, спаситель города, по ее словам, загубил сотни тысяч сограждан. Зло распирало меня изнутри, будоражило мысли. Руки тряслись. Сердце ухало громко и часто, гоняя по телу разгоряченную кровь. Глаза затянула алая пелена. Как раненный зверь, я метался в полумраке между обломками аппаратуры, пиная и круша кулаками остатки приборов, выскакивающих из багровой темноты.
Вздрагивали, прогибаясь от моих ударов тонкие металлические двери, разлетались вдребезги висевшие на стенах полки, взлетала в воздух, забивая легкие, вездесущая невидимая пыль, а я все не мог успокоиться. Вичи нужны мне, и только поэтому я до сих пор не пристрелил их. Они нужны майору, нужны, нужны… – я, не переставая, напоминал себе об этом, а губы (между злобными ударами кулаков) самопроизвольно выплевывали короткие и жесткие ругательства:
– Спидозная сучка! Врешь, тварь!
Эльза спокойно взирала на мои попытки сбросить пар, не обращая внимания на крики, как будто точно знала, что стрелять я не стану.
– Ладно, боец, забудем генерала. Потолкуем о нас, – предложила она, примирительно улыбаясь, когда я наконец-то справился с бурей эмоций и, возвращаясь к поваленному шкафу, смахнул грязную дерюжку на пол. Усаживаясь на чье-то бывшее ложе, я кивнул и, сжимая кулаки, приготовился слушать.
– Все началось с того, что нам не хватало лекарств. Не каких-то дорогих, а обычных – обезболивающих. Мы пришли в подземку не умирать. Пока вы боролись с нами, мы воевали с болезнями. Без таблеток и микстур, врачевали исключительно сочувствием и любовью. Очень скоро стало ясно, что среди нас очень много эмпатов. Они чувствовали чужую боль, впитывая ее в себя, могли уменьшать страдания больных. С какого-то момента мы стали отбирать самых сильных эмпатов и самых здоровых нонпрогрессоров. Избранным предоставлялись самые лучшие условия жизни, какие были возможны в наших условиях. Взамен от них требовалось одно – потомство. Выбранные пары – благо их оказалось много – имели до десяти детей и больше. Остальным жителям рожать запрещалось, – в этом месте Эльза заметно погрустнела. – Мы не могли прокормить уже имевшиеся лишние рты.
– И вы? – я уставился на помрачневшую женщину.
– Уничтожали новорожденных? Да, да, да! Мы убивали младенцев, – вытолкнула она нервно и, с трудом успокаиваясь, продолжила. – Новорожденные без нужных свойств отбраковывались, а избранные вновь встраивались в детородящую цепочку. Поколение за поколением ¬– более двухсот лет мы лепили человека, способного не только противостоять вирусу, но и помогать другим. Одна беда – количество эмпатов в нашей программе постоянно уменьшалось. И мы уже готовы были сдаться. Но однажды на свет появился первый телепат. Мальчишка был очень слабым, постоянно и сильно болел, но непонятным образом все же сумел дожить до пятнадцати лет. Несмотря на свои ограниченные способности он не только понял, что свойства организма поддаются ментальному программированию, но и доказал это на практике. В пятнадцать – наш первенец подверг себя полной эмпатической стерилизации. Когда его спросили, зачем, он ответил: «Злейшему врагу не пожелаю таких ощущений. Как только я понял, что меня убивает чужая боль, а не своя, я решил избавиться от этой способности».
– И что вы с ним сделали? – Мне вдруг стало интересно, насколько далеко распространяются «врачевание любовью и сочувствием».
Эльза молча покачала головой из стороны в сторону и уперлась в меня задумчивым взглядом.
– Нельзя заставить человека сострадать.
– Вы хренову гору лет создавали своего супера, а когда он убил вашу мечту, вы?! – удивленный, я не мог даже закончить свою мысль. – Блаженные! – скривился. – А другие? – спросил, ожидая продолжения рассказа.
– Других не было. Трагедия состояла в том, что после этого ни один участвующий в программе отбора не стал ни телепатом, ни даже эмпатом.
– И?
¬– Если бы ни наш запрет на рождение детей, не включенных в программу, который мы всегда считали необходимым злом, не было бы ничего дальше. Наш телепат, по всей видимости, был исключением из правил. Отклонением от нормы. Мутантом-одиночкой. Это потом мы поняли, что ошибались в главном. В наших условиях – с болью и страданием, помноженной на десятки тысяч крат – телепат появиться не мог в принципе. Какое существо согласиться взять на себя столько боли и жить с нею? Только тот, которому этот дар будет жизненно необходим, то, кому он поможет выжить.
Где-то на улице загремел металлический лист. Я зашипел, прижимая палец к губам. Стараясь не задеть обломков, метнулся к громадным воротам. Осторожно выглянул наружу.
Холодный туман тонким, едва заметным слоем накрывал землю. Осеннее солнце еще не взошло, но верхушки разрушенных высоток уже пылали в густых оранжевых лучах. Раскаленная полоса ширилась, плавно сползала по мрачным развалинам к земле, превращая унылые параллелепипеды и цилиндры многоэтажек в ярко-горящие свечки.
Звук повторился. Дергаясь и оглядываясь, я ничего не увидел, только ощутил, как прохладный ветерок коснулся лица. Еще дуновение, и с грохотом рухнул на растрескавшийся асфальт жестяной лист, сорвавшийся с одного из балконов. Выдохнув задержавшийся в груди воздух, я расслабился.
– День настает, пора отправляться, – возвестил, возвращаясь в сонную темноту трансформаторной будки.
– Не терпится сдать нас своему начальству? – улыбнулась Эльза. – А тебе не интересно услышать окончания нашей истории?
Она права, если не услышу продолжения, буду весь оставшийся путь терзаться вопросами. И майор, наверняка, еще спит. Пока выйдем, пока доберемся до кардона, глядишь, проснется.
Я без труда нашел оправдание нашей задержке, а потому согласно кивнул:
– Хорошо, только давай короче! ¬
Эльза в очередной раз спрятала улыбку. Я почему-то был уверен, что она заранее знала мой ответ.
– Мы вынуждены были закрыть программу. Она и раньше вызывала недовольство наших жителей. А как же иначе? Слишком хорошо жили ее участники, по сравнению с большинством населения подземки. Попробуй, объясни постоянно голодающим людям, что благополучие сытого меньшинства необходимо для того, чтобы когда-то в будущем оно могло спасти не нас, а наших потомков.
Я согласно кивнул и на какой-то миг забыл о своем стремлении поскорее продолжить путь. Что-то неуловимо знакомое проскользнуло в нарисованной вичей картинке. Что-то такое, о чем я никогда раньше не думал. Перед глазами промелькнуло и исчезло ухоженное лицо майора, выплыл из небытия большой подбородок и заплывшие жиром глаза полковника Реутова. «Тогда и заживем» – зазвучал в голове его голос.
– И в тот момент, когда мы решили, больше не возвращаться к попыткам подстегнуть черепаху-эволюцию, из заброшенных туннелей появилась странная парочка – слепой едва стоящий на ногах молодой человек в сопровождении громадного черного как уголь дога. Вы бы видели, что произошло, когда они появились. Это было… пришествие Бога. Лежавшие в жилых вагонах повалили наружу, те, кого живая волна застала на платформе, ползли, протягивая руки, навстречу парню с мутными бельмами на месте глаз.
– Короче! – потребовал я, понимая, что Эльза может еще долго распинаться, описывая появление слепого божества.
– Это был очень сильный телепат, чувствовальщик и лекарь одновременно. И он пришел не один. Через некоторое время к нему присоединились еще двое. Такие же слепые, грязные и тощие, как собаки, в сопровождении которых они вышли в жилую зону. Больше никто из заброшенных туннелей не появился. Команда поисковиков, отправленная в нежилые шахты, нашла лишь множество скелетов, принадлежащих взрослым женщинам и грудным детям. Осталось только предположить, что это были останки тех, кто вопреки запрету рожать, уходил во мрак, чтобы спасти свое потомство. – Эльза замолчала и виновато потупилась.
– Ну и что? – не удержался я.
– Мы, потомки изгнанных под землю, заставили бедных женщин бежать еще дальше, в темноту одиночества. Какие цели могли заставить нас сделать это? – в голосе Эльзы плескалось отчаяние.
Просачиваясь в сознание, непереносимое чувство заставляло меня переживать ее эмоции, как будто они рождались во мне. Я знал, что она чувствует, и это страшно пугало меня. На какой-то миг я даже понял, что ощущал первый телепат, когда убил в себе ментальные способности. Стараясь как-то отвлечься, я задумался о слепцах.
– Как же они не померли с голода? И как общались между собой, как? – не договорил я – ответ пришел раньше, чем я успел до конца задать свой последний вопрос.