Гвардеец-3, окончание цикла (пишется) Опции

[Dimson]

Гвардеец, книга 3

Вместо пролога
Память — сволочная штука. Она не даёт нам забыть то, что мы видим в страшных снах, и подводит, когда не нужно.
В летописи моей жизни не так уж и много страниц, которые я хотел бы вычеркнуть. Но я — не ангел, и порой совершал поступки, которыми никогда не смогу гордиться.
Оглядываясь назад, на дорогих моему сердцу людей: отца, мать, дедушек и бабушек, я невольно прихожу к выводу, что моё поколение — всего-навсего бледное подобие тех, кто победил в страшной войне, сломал хребет фашисткой гадине, поднял страну из разрухи, построил могущественную державу, которую и боялись, и любили.
Да, не всё у них было гладко и просто, им многое пришлось пережить, но это был народ-победитель, народ-строитель.
А что сделали мы? Кого победили, что сумели построить?
Ответ находится перед глазами. Можно закрыть глаза, притвориться, что ничего не видишь. Но реальность кусается, и кусается больно. Её не проведёшь.
Мы — лузеры, соорудившие из обломков великого государства страну-мутанта. Те, у кого не осталось ничего святого. Мы делаем вид, что всё идёт по плану, что всё так и должно быть; починаем на лаврах, не забывая пинать поверженного льва.
Наша история извращена, в ней роется носами продажная сволочь, отрабатывающая заграничное содержание. Иногда, важно похрюкивая, она извергает из себя переваренные помои. Мы утираемся и терпим.
Нам врут с экранов телевизоров, с газетных и журнальных страниц. Обещают одно, делают другое. Главные коррупционеры борются со взятками; развалившие энергетику устраивают нано-прорыв, «осваивая» миллиарды государственных средств. И никто им не указ, даже прокурор. Нынче высочайше велено: «не трогать». Дерибань — не хочу.
Горят леса, потому что нет лесников. Последних нормальных мужиков пинками выгнали из леса, сократили. Кто будет за ним следить?
Самой популярной эмблемой сочинской олимпиады становится пила: на лыжах, коньках, с клюшкой. Кому не ясно, что она пилит?
Народ молчит, народ безмолвствует.
Мы меняем наши богатства на разноцветные фантики. На эти фантики олигархи, чиновники и генералы катаются на лыжах в Куршавеле, возя с собой табуны дорогих шлюх.
Ах, да, Куршавель нынче не вполне комильфо. Ну, чай не токмо им живёт-богатеет заграничная цивилизация.
Нам нечем гордиться, нас не за что уважать.
Кто стал нашим ориентиром, на кого мы хотим походить, кем собираемся стать?
Космонавтами, врачами, военными, учёными, геологами, инженерами?
Нет, эти профессии давно потеряли престиж. Произошло страшное: умами завладели ловкие дельцы-бизнесмены, спекулянты, ворюги чиновники и прочая беспринципная мразь.
Они сделали нас нищими и моральными уродами, уселись на наших плечах, присосались к нашим артериям и пьют нашу кровь. И будут пить, пока мы это не изменим.
Или не изменю я, парень из двадцать первого века, которого странные игры неведомой цивилизации забросили в далёкое осьмнадцатое столетие.
Только, надеясь на меня, сами не оплошайте.
Пролог

«Шведского майора Синклера, укрывающегося под именем Гагберх, разыскать; имеющуюся при нём тайную переписку королевского двора Швеции с турецким султаном изъять и доставить в Петербург; самого майора умертвить так, чтобы даже духу его не осталось. Лучше всего будет утопить, как кутёнка …»
Поручик драгунского полка Левицкий вызубрил инструкцию фельдмаршала Миниха лучше «Отче наш». Знал, но никогда не говорил строки из неё вслух. Есть вещи, не предназначенные для людских ушей.
Была и вторая инструкция, не менее важная и секретная. Её Левицкий получил от другого человека, которого уважал и … страшно боялся. Она тяготила офицера куда сильнее, чем убийство какого-то шведа, по сути шпиона вражеской державы.
Из-за неё драгун не мог спокойно спать по ночам, прикладывался к бутылке чаще обычного, что товарищи его — капитан фон Кутлер и поручик Веселовский — не одобряли, однако вынуждены были терпеть, ибо драгунский офицер, несмотря на малый чин, считался среди них старшим.
Внутренний карман походного камзола оттягивал портрет-медальон с изображением шведского майора, которому доверили возить секретную переписку между Блистательной Портой и Стокгольмом. Вешать картину на грудь рядом с нательным крестиком Левицкий отказался. И без того грехов на душе накопилось.
Работы сия парсуна была искусной. Глядя на неё Левицкий всё крепче убеждался в мнении, что не иначе, как продал свою душу художник нечистому, ибо нарисовать человека с такой тщательностью, простому смертному не дано. И холст был непростой. На удивление гладкий, приятный на ощупь.
Миниатюру эту Левицкий вручил тот же, кто дал ему и вторую инструкцию. Если бы не медальон, искать шведа в огромной Польше, было бы всё равно, что иголку в стоге сена. Кроме паспорта на выдуманную фамилию Гагберха, у майора могли быть и другие документы.
Проклятущий Синклер метался из одного конца в другой, троица русских офицеров, как ищейка, пыталась встать на его след, Иной раз казалось: вот-вот они настигнут злополучного шведа, ан не тут-то было. Синклер исчезал, будто снег весной, просачивался ручейком сквозь кордоны. Манил близким присутствием и пропадал. Был, да весь вышел; растаял, как привидение на рассвете.
Левицкий отчаянно ругался, искал рукой походную фляжку с хлебным вином и, обнаружив её пустой, ярился пуще прежнего.
Но, однажды им повезло. Место пустое, одинокая карета, нет свидетелей, вообще никого, кроме лже-Гагберха и его слуг. Ни о чём не подозревавший Синклер сопротивления не оказал, разве что фон Кутлеру понадобилось разик приложить его рукояткой шпаги, чтобы швед перестал телиться и показал тайник с бумагами.
Левицкий, убедившись, что их не надули, и документы, те самые, за которыми они гонялись столько времени, рубанул палашом, отделяя голову незадачливого курьера от головы. Брезгливо вытер лезвие и вложил в ножны. Конфиденты тем временем добивали слуг. Скоро с кучкой шведов было покончено.
Жаль ни реки, ни озера.
Трупы спрятали в густых кустах, от чужих глаз подальше. Если тела и найдут, спишут на разбойников, благо тех на дорогах разорённой войной и вспышкой чумы Ржечи Посполитой было вдосталь.
— Теперь можно и в Петербург за наградой, — довольно улыбаясь в усы, произнёс фон Кутлер.
Он уже видел себя майором, а то и полковником. Миних обещал наградить по-царски, слово своё фельдмаршал держал.
Поручик Веселовский тоже мечтал о повышении, но по-своему. Его манила блестящая служба в гвардии, в канцелярии давно лежало письмо с просьбой о переводе в Семёновский полк на любую подходящую ваканцию. Ходу ему пока не давали, однако, после выполнения столь щекотливого поручения, всё должно было перемениться и в лучшую сторону.
Левицкий бережно опустил секретные бумаги в кожаную сумку. Первая инструкция выполнена … почти, но что поделать, если есть и вторая.
Господи, что же я делаю?!
Откуда ни возьмись, в руках драгуна вдруг оказались заряженные пистолета, припасённые как раз для такого случая. Стрелком он был метким, впустую тратить пули не стал. Два выстрела, два бездыханных тела недавних конфидентов.
Упокой их души, боженька!
Простите меня …
Он похоронил бывших товарищей неподалёку от шведов. Даже постоял минутку в скорбном молчании, держа подмышкой запылённую треуголку.
Стоп, медальон. Был чёткий приказ его уничтожить. Левицкий положил парсуну на камень и каблуком сапога раскрошил парсуну.
А теперь пришло время тайное сделать явным. Европа должна узнать о коварном злодеянии русских. Пусть об этом напишут все газеты.
Ему было противно от содеянного, но, иногда, ради благой цели приходится совершать чёрные дела.
Женщина, которую он боготворил, должна взойти на престол. Став императрицей, она никогда не забудет того, кто ей в этом помог.

Маленький страшный дом на окраине Питера, холодный, нетопленный. Здание не первый год заброшено, как и несколько соседних. Смотрит на мир чёрными провалами окон без рам, поскрипывает гнилыми досками. Ветер гуляет по пустым комнатам, по-хозяйски распоряжается дверьми: открывает и закрывает, когда захочет и перед кем захочет. И никого над ним нет, никакой другой силы.
Владельцы давно уже забыли о доме, перестали горевать о выброшенных на ветер деньгах. Строиться в столице — занятие не из дешёвых. Не всякий потянет. Да и что в ней хорошего, в этой Северной Пальмире? Не парадиз, точно. Вот уж учудил Пётр Ляксеич, царствие ему небесное. Сыскал место.
Кругом болота, неспокойная Нева норовит выплеснуться из берегов, сыро, промозгло. Что ни день, то дождь. А не дождь, так снег.
Мороз, и тот неправильный. В иных краях на такой рукой махнёшь, да спокойно делами займёшься. Зато в Питербурхе чуть ударит, всего ничего затрещит, и вот уже нет спасения душе христианской. Только и радости, что у печи али у костра, гвардейцами на улице разведённого, отогреться. И дворами,-дворами, избегая открытых, холодящих до кости прошпектов до нужного места.
Сытая, не в пример спокойная Москва тиха и благообразна. Светит маковками церквей, зовёт малиновым звоном колоколов. И народ в белокаменной живёт чинно, по старинке, как дедами да прадедами завещано. Но не там нонче бьётся сердце России.
Из Петербурга бежит кровь дорогами-артериями к другим городам да весям. Оттуда приходит всё новое, а раз новое — то страшное и непонятное.
Скрипя полозьями по нерасчищенным сугробам, возок остановился у дома. Всхрапнули лошади, стали ушами прясть. Почуяли кого-то. И верно: мимо прокатили санки с краснощёкими пьяненькими солдатами, горланившими своё. Этим всё нипочём. Гуляют по случаю турецкой виктории, да возвращения из крымских степей. Мундир на солдатах новый: зимняя шапка-треух да долгополая зелёная шинель. В столице уже примелькался, а вот народ приезжий смотрит с удивлением. Непривычно оно как-то.
Из возка выбралось двое, закутанных в лисьи шубы, меховые шапки надвинуты глубоко, только и видно, что глаза. У одного, ростом неприметного, злые и напряжённые, у второго скорее растерянные.
— Зачем вы привезли меня в эту глухомань? — спрашивает он.
— Скоро увидите, Семён Андреевич, — многообещающе отвечает ему невидный собой мужчина.
Внутри едва ли теплее, чем снаружи. Никто и не думает заходить.
Семён Андреевич зябко ёжится. Шуба его не спасает, мёрзнут руки в соболиной муфте.
— У меня мало времени, — говорит он, озираясь.
— Зря вы его не потратите, — уверяет неприметный.
К возку подкатил ещё один, точь-в-точь такой же. Встал напротив. Рванул дверцу, напуская холода в тёплое нутро, неприметный. Открыл и встал о бок.
Женщина — высокая, смуглая, не дожидаясь, когда подадут руку, попыталась выбраться наружу, но неприметный ожёг её таким взглядом, что смуглянка тут же плюхнулась обратно.
— Взгляните.
— Зачем? Вы везли меня через весь город ради этого? Конспиратор …
— Я вас прошу, взгляните.
Семён Андреевич без интереса уставился на женское личико. Определённо, красавицей сия Венера не была, но вид имела чрезвычайно знакомый. Где-то он её видел …
— Неужто?! — вдруг ахнул он и испуганно закрыл рукой рот, чтобы случайное слово не вырвалось, не пошло гулять по улице.
— Трогай, — приказал неприметный кучеру.
Возок с женщиной умчался прочь, как будто его ветром сдуло.
— Это действительно та, о ком я думаю? Во всяком случае, похожая на неё, — уже спокойным тоном спросил Семён Андреевич и удостоился кивка. — Но зачем вам … она?
— Фильм «Человек в железной маске» смотрели? Не тот, в котором играл этот болван Лёнька Смирнов, простите, Леонардо ди Каприо, а другой, совместный англо-французский. Он ещё в советском прокате шёл. Вот я и подумал, почему бы и мне не разыграть эту историю, только на новый лад.
— Простите, а как же наши планы, договорённости? — расстроенно забормотал его собеседник.
— Появление этого фон Гофена смешало все наши карты, уважаемый. Вариант с карманным переворотом, провёрнутым дражайшей Лисавет Петровной, уже не проканает. Теперь будет недостаточно роты пьяных гренадер. Нужно действовать более решительно и тоньше.
— Тоньше!? — почти вскричал Семён Андреевич. — После того, что вы на днях устроили, о какой тонкости может идти речь? Вы, можно сказать, весь Петербург на уши поставили.
Собеседник самодовольно ухмыльнулся.
— Этого я и добивался. Иногда, чтобы провернуть задуманное, приходиться хорошенько взбаламутить стоячее болото.
— А фон Гофен? Не боитесь, что он тоже вычислит вас, как вы вычислили его?
— Фон Гофен залечивает раны в сотнях вёрст отсюда. Жаль, не получилось убить его во время той заварушки с татарами. Война бы всё списала, и эта проблема была бы решена раз и навсегда.
Семён Андреевич почему-то улыбнулся. Ему вдруг с жуткой силой захотелось натянуть нос чванливому собеседнику, сбить с него самодовольство и спесь.
— К сожалению, ваши сведения устарели. Фон Гофен поправился и держит путь сюда. Скоро он прибудет в Петербург.
Неприметный сжал руку в кулак до хруста, налил глаза кровью, стал страшен ликом. И сказал с железной прямотой и уверенностью:
— Пусть приезжает. Я и тут до него доберусь.