Дуэль №21. Вставайте, На чём основывается духовная связь между предками и потомством? Опции

[Аптекарь]

Вот и все. Смежили очи гении.
И когда померкли небеса,
Словно в опустевшем помещении
Стали слышны наши голоса.

Тянем, тянем слово залежалое,
Говорим и вяло и темно.
Как нас чествуют и как нас жалуют!
Нету их. И все разрешено.

Давид Самойлов

1.

«Не хочу я туда идти. Зачем мне? Почему мне? Розово-лиловые платьица, да в круг – в круг! Зеленая трава и белые каблучки – все в круг. А на небе солнышко. И задрав подбородок греться, греться и кружиться. И ничего нет больше. Только тепло на носу и на ладонях, так красиво вывернутых к солнышку. А идти туда не хочу! Не пойду ни за что на свете!.. Ну, зачем мне туда идти? Потому что так сказал дедушка. Дедушка – это, конечно, не солнышко, но… Но ведь я же не хочу. А он просто сказал – иди и… это... забыла». Ее лобик наморщился, и на лице отразилось настойчивое желание вспомнить то странное слово. Она отлично помнила, что начинается оно с приставки «раз». Это потому, что в школе еще недавно она проходила какие-то сложные глаголы и там как раз была эта энергичная приставка. Но дальше лобик отказывался работать. Ни морщась, ни как. «Раз. Раз дедушка сказал, то, конечно, мне надо идти – рассуждала она, – а иначе, чего доброго, он расстроится и не даст мне сладкого. А как же без сладкого? Нет, то есть, конечно, можно и без сладкого. Да, совсем можно. Совсем, совсем, совсем. Ведь я уже взрослая. Еще какая взрослая! Но точно не такая взрослая, как дедушка, ведь он скоро умрет, а я нет. Да, наверное, надо».
Дедушка всю жизнь работал сторожем в маленьком музее одного захолустного городка. А внучка его всегда была при дедушке. То есть, конечно, у нее были папа и мама, но последнее время ей казалось это не таким уж важным. И жила-то она не то, чтобы очень хорошо, но и не так, чтобы слишком плохо. Во всяком случае, ей и в голову не приходило то, что городок их провинциальный до полной незначительности, возможностей никаких, в школе толком не учат, да только и остается, что с подругами по двору бегать. Эти мысли были неподъемны для ее головы, они туда не вмещались. Думалось о простом, хотя и неприятном, например, о том, что в школе могли бы задавать не такое абстрактное домашнее задание, а городок запросто мог быть и поменьше, лишь бы в нем было много-много всякого разного и интересного. Но интересное было, наверное, в других городках. А здесь даже дедушкин музей, казавшийся таким таинственным, на поверку оказался ветхим желтым зданием с облупившейся краской, обыкновенными стенами, банальными дверьми, а также с полом и потолком, да несколькими комнатками, как и в любом прочем доме, не музее. И все! Что-то в этих комнатках, конечно, стояло, лежало или висело, но это было невыразимо скучно и ни капельки не интересно.
Одна комната не нравилась ей особенно. И вот именно туда ее и посылали теперь.
В это время по полу пробежал какой-то нахальный жук и полностью приковал к себе ее внимание. Было совершенно неясно, куда он бежит и зачем, однако столь яркое событие отвлекло ее от тяжелых и несвойственных для нее раздумий. Немедленно сосредоточившись на том, чтобы не дать ему добраться до противоположной стены, она с гордостью думала, что не каждая девчонка на ее месте отважилась бы хватать такое чудовище за усы (усищи!). Ах, какая она все-таки взрослая! Мало того, еще и бесстрашная как тигрица или волчица. Или даже пантера! Что ж, раз от нее требуют подвига, она, конечно, пойдет на это ради умирающего дедушки. И немного ради большой коробки конфет, которая непременно достанется ей (пусть и не вся сразу), если она все сделает правильно. Все будет так, как она захочет, надо только совершить над собой небольшое усилие. Все будет. Раз будет. Два будет. И тут ее озарило. Разбудить! Вот что ей надо было сделать! И, хотя она не представляла, что это значит, само слово придало ей решимости, и она повернула ручку двери недрогнувшей рукой. Но перед этим, конечно зажмурилась. А второй рукой – придержала первую, открывающую руку. Просто для надежности.
Полумрак окатил ее с головы до ног, мягко впитался в белое платье. Пахнуло толстым слоем пыли и еще чем-то тревожным. До этого она была здесь только один раз вместе с дедушкой, когда он показывал ей свои владения, и теперь ей стало немного жутко и захотелось немедленно убежать. Ну зачем здесь все так! По правде сказать, она не знала, как именно, но это самое «так» ей очень не нравилось.
Почти все пространство комнаты занимали старые железные кровати, на которых кто-то спал. Кроватей было очень много, а из-за приглушенного света начинало казаться, что и стен-то здесь нет вовсе, а только одни кровати и кровати… Сами по себе они были не такими уж и страшными, они даже напоминали ей о волшебном времени, проведенном в детском лагере, когда она – тогда еще совсем маленькая – так же спала днем в похожем полумраке вместе с девчонками в одной большой палате, а потом просыпалась и бежала завтракать, играть, купаться, загорать. Мысль о лагере немного ободрила ее, и она сделала несколько робких шагов по направлению к ближайшей кровати. На ней спал какой-то старик. Вернее то, что это старик она поняла только по клочкам седых волос, торчащим из-под одеяла: спящий был накрыт с головой.
«Так, Ева, не трусь. Не трусь, это только мальчишки трусят, а ты нет. Странно, почему дедушка никогда не говорил, кто это... Или нет, что-то говорил, но я забыла. Он даже как-то очень уважительно говорил. Наверное, важные-важные... Кто-то… Важнее, чем тот дяденька в пиджаке, который приезжал месяц назад. Дедушка тогда с ним так вежливо разговаривал… А потом сказал «тьфу» и ушел к себе».
Размышляя так, она в задумчивости стояла перед кроватью. «С чего начать? Может быть, повторить это слово вслух, тогда все должно встать на свои места. А я как будто бы все сделаю и побегу играть». Подумав так, она набрала в легкие побольше пыльного воздуха и громко шепнула:
- Разбудить. (Но перед этим, конечно, зажмурилась.)
Несколько секунд ничего не происходило. Вдруг, на одной из дальних кроватей кто-то заворочался и тяжело перевернулся на бок. Из-под одеяла послышалось:
- …две необыкновенные крысы… черные, неестественной величины… пришли, понюхали… пошли прочь!..
Где-то там над кроватью столбик пыли. Медленный и неспешный. Видно каждую пылинку. А под одеялом. Крысы. Старики и крысы. Старики и крысы под этими одеялами…
Впрочем, это она додумывала уже на улице.

2.

На улице шел дождь, отчасти заслоняя сиротскую картину детской площадки, втиснутой между старыми посеревшими домами. В такую погоду весь мир кажется сотканным из серого цвета; он сливается с настоящей и промозглой серостью города, пробирается к каждому подъезду и окну, заползая в дома и отчаянно не желает быть изгнанным из тысяч одинаковых квартир. Многие тешат себя мыслью об уюте и плотнее кутаются во что-нибудь теплое, но чувство тоски и печальная задумчивость так часто и так тесно срастаются с серостью, что потом еще долго не выходят наружу, подогретые нежданным уже солнцем. Последний месяц дождь, город и его жители были неразлучны, что заставляло многих, пусть и не очень радикально, но все же менять свои летние привычки. Люди все больше сидели дома, перед телевизорами и лишь иногда показывали на улицу свои обычные носы и носы своих обычных собак. Все по-прежнему ходили на работу, в магазины и даже в кино, но делали это все более неохотно, словно поджидая тот день, когда на небе снова покажется солнце. Дни стали похожи не только сами на себя, но и на своих братьев, плотно сидящих в обойме октября. И чем скучнее они становились, тем ярче была ярость Евы, грубо извлекавшей протяжные стоны из стареньких ржавых качелей.
Она хотела играть с Солнцем, подставлять ладошки, кружиться и греться – все вместе – прямо сейчас, и никак иначе. Это был ее смысл жизни, а смысл дождя, шедшего в тот день, был в том, чтобы превратить ее белое платьице в серую мокрую тряпочку. Эта несправедливость была просто возмутительна. Все мысли и чувства Евы были настроены на то, что ее никто не любит, не понимает, все ей запрещают, а теперь еще и мочат дождиком. Но уйти было нельзя. Голос где-то внутри нее шептал: «Вот вымокну, заболею и умру. Вот что вы тогда будете делать? Вот вам, вот вам» - проносилось у нее в голове вместе с размеренным движением качелей. И с каждым новым скрипом лица родителей, дедушки и всех остальных взрослых размывались и все больше походили на острые мордочки крыс, которых она ненавидела всей своей детской душой. Та комната, седые лохмы старика под одеялом и те слова отчетливо врезались в ее память. Возможно, солнце, появись оно в этот момент, и могло бы исправить ситуацию, но теперь, вымокнув до нитки, она снова вернулась в своем воображении к кошмарам, мучившим ее все последнее время. Нельзя сказать, что Ева не спала ночами, перестала есть или заболела. Просто ей было плохо. Та комната преследовала ее дома и в школе, на переменах и особенно во сне. Все детали ее страшного испытания то и дело вставали перед ней живыми картинками, отравляя все ее существование. Вот и сейчас она вдруг поняла, что именно это ее странное приключение, которому несколько дней назад исполнился месяц, стерло с неба солнце, наводнило его тучами и испортило ей весь день. Именно ее позорное бегство заставляло ее ругаться с дедушкой, не слушаться его и мокнуть сейчас под дождем. Эта мысль поразила Еву и она невольно замерла. Качели сделали еще несколько предсмертных движений и остановились с совсем уже невыносимым скрипом. Но Ева не обратила на это никакого внимания. Весь последний месяц она пыталась забыть, стереть, уничтожить все воспоминания о непонятной комнате; но только теперь она поняла, что эта навязчивая мысль испортила ей весь сентябрь и грозит испортить всю оставшуюся жизнь. Как только мысль эта пришла ей в голову, мордочки крыс, неотступно следившие за каждым ее движением, снова начали меняться и почему-то превратились в четкое воспоминание о ее бегстве, о мелькавших комнатах, дверях, о стучащих по полу башмачках. Она вдруг вспомнила, что, когда она выбежала из музея, Солнце встретило ее совсем иначе, чем раньше. Как будто ему не понравилось, что Ева так поспешно сбежала, не выполнив дедушкиной просьбы. Обида вернулась, но она уже не отдавала той яростью и холодной решимостью, что прежде. Ведь Ева сама была во всем виновата.
Не замечая ничего вокруг, Ева спрыгнула с качелей и медленно пошла по направлению к дому. «Если все так будет продолжаться, то я к Новому Году заболею и умру. Да, я точно умру, потому что вокруг все плохо. Это проклятие, как в сказках. Как Спящая красавица. Но она, конечно, не умерла, но ведь я-то не в сказке. Интересно, а дедушка сильно расстроится? Наверное, сильно, ведь он меня так любит. Хотя, если бы любил, то не послал бы в…» Тут в ее животе что-то перекувыркнулось, и она остановилась. «Но ведь именно там…». Встряхнув головой и породив на свет еще несколько тысяч капель, она вдруг поняла, что идет дождь, а она стоит во дворе всего в нескольких шагах от спасительного подъезда.
Этот холодный и неприятный вечер никак не могли скрасить ужин с дедушкой, конфета с чаем и какая-то глупая передача по телевизору, от которой дедушка фыркнул и заснул. Ева, лежа в своей кровати, все время пыталась понять, есть ли у нее температура, и хочется ли ей завтра идти в школу. Так и не справившись с этой задачей, она положила оставить все на утро и уставилась на противоположную стену. Сегодня битва теней, разворачивавшаяся там, казалась ей особенно неприятной и страшной. Любая машина проезжавшая по дороге под окном ее комнаты причудливым образом преломлялись, вызывая к жизни странных существ, путешествовавших по стене из угла в угол. Но сегодня эти существа нисколько не напоминали добрых чародеев и сказочных принцев, скачущих на лошадях по своим, исключительно рыцарским и волшебным делам. Сегодня они вдруг заметили Еву и остановились. Такого раньше никогда не случалось, и Ева невольно привстала на кровати, стараясь рассмотреть тех, кто в этот момент смотрел на нее. Фигуры, одетые в странные плащи, костюмы или даже в старинные камзолы совсем не напоминали персонажей из детских сказок. Это были незнакомцы из той комнаты.
Ева решительно вскочила с постели и вышла из комнаты. Теперь она знала, что ей делать. «Я должна пойти. Не ради дедушки, а ради того, чтобы больше не бояться. Никогда и ничего больше не бояться». В одной ночной рубашке она также решительно, но осторожно прокралась в комнату к дедушке. Телевизор еще работал, а это значило, что дедушка спит своим обычным крепким сном. В шкатулке на серванте лежали ключи от музея. Стул под босыми ногами Евы немного скрипнул, но ей все же удалось дотянуться. Дальше все было просто: резиновые зеленые сапожки, входная дверь, лестница, улица.
Дождь и не думал переставать; лениво выливал он на город свои нескончаемые запасы, но Еве показалось, что он стал чуточку теплее. Белая рубашка немедленно превратилась в серую тряпочку, но Еву это не остановило.
Музей был совсем близко, нужно было только перебежать двор. Немного повозившись с большим висячим замком, Ева попала внутрь.
Ночью она никогда здесь не была. Уличные фонари, прокалывающие своим светом пыльные окна, освещали часть коридора и словно подсказывали ей путь. Сердце бешено стучало. Только теперь Ева начала понимать, что она впервые в жизни делает что-то очень необычное и даже опасное. Дома, лежа в кровати, она ограничилась внутренним приказом «иду в музей», совершенно забыв о том, что надо было сказать «иду в ту комнату». Поэтому время, покорно свернувшееся для нее в маленький калачик, сейчас вдруг распрямилось и стало неимоверно большим и недружелюбным. Ноги, руки – решительно все отказывалось ее слушаться. Она стояла, смотрела на коридор, уходящий куда-то вперед, в темноту и слушала свое сердце, стук которого сливался с шумом дождя, перекрывая его. «Так, Ева. Соберись. Помнишь того жука? Ты очень храбрая, ты не побоялась вступить с ним в схватку и одержала победу. Вот теперь нужно сделать шаг. Это куда проще. Любая пантера бы справилась с этим, а ты куда храбрее».
Вдруг набравший воды сапожок предательски хлюпнул. Этот звук мог означать только одно: ее левая нога послушно сдвинулась с места и, преодолев небольшое расстояние, снова опустилась на пол. Этот первый шаг придал ей немного уверенности, и она тихонько начала свой путь. Тысячи мыслей проносились в ее голове. Время – большое и недружелюбное животное – даже задремало, наблюдая за тем, как шаг за шагом маленькая девочка продвигалась в сторону кромешной тьмы в конце коридора; отважно перешагнула границу света и тени, мысленно попрощавшись с последним фонарем и, свернув за угол, оказалась перед первой дверью. Таких дверей на ее пути должно было быть три, не считая той последней, самой важной. Но, как ни странно, поворот что-то изменил. Подсознательно Ева чувствовала, что идти в темноте по прямой куда страшнее. Поворот означал для нее какую-то границу, доказывал, что мир этого музея не бесконечен и отчасти даже знаком, а потому, скорее всего, не враждебен.
Дверь почему-то не скрипнула. Не скрипнула и вторая, и третья. Еве это показалось странным, и ей стало немного одиноко без этого привычного звука, тем более что дождь стучал уже где-то далеко и словно бы в другом мире. Оставшись наедине со своим сердцем, она вдруг поняла, что стоит прямо перед той дверью.
Вдруг, где-то за ее ухом и одновременно внутри него послышалась старая, знакомая ей с детства песенка:

Лучше в небо, чем на земле,
Лучше выше, чем на траве,
Сон, отпусти, пора мне в путь,
Солнце, не дай мне заснуть.

И хоть спать ей, ну совершенно не хотелось, песенка эта разлилась по всему телу и даже немного согрела воду в левом сапожке. Дверь показалась совсем не такой страшной и, вспомнив еще раз про жука, она повернула ручку.
Сквозь закрытые глаза она не увидела ничего. Наоборот, темнота показалась ей такой оглушительной, что песенка мгновенно замерла где-то в позвоночнике и душа покрылась мурашками. Где-то между веками и глазными яблоками пронеслись картинки всего прошедшего месяца, начиная с враждебного Солнца и заканчивая скучным и серым дождем. К горлу подступила тоска, и Ева вдруг почувствовала себя очень-очень одинокой и маленькой. Она больше не гордилась тем, что она уже взрослая, ей больше не хотелось хвастаться перед подругами новым платьем и завидовать их нарядам. Ей не хотелось не слушаться дедушку и капризничать. На какое-то время ей даже расхотелось играть и шалить. Она больше не хотела быть взрослой. Она хотела становиться ею. Она хотела расти и делать много-много разных вещей, хотя и не понимала до конца каких именно. Но в этот момент в ее голове раздались голоса:
– Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…
– Волшебной силой песнопенья в туманной памяти моей так оживляются виденья то светлых, то печальных дней…
– С каждым мигом все шире, шире и светлей и светлей река, я в совсем неведомом мире, и ладья моя так легка…
– Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома…
– Зелень лавра, доходящая до дрожи. Дверь распахнутая, пыльное оконце. Стул покинутый, оставленное ложе. Ткань, впитавшая полуденное солнце…
Ева ничего не понимала, но эти слова завораживали ее. Начали звучать другие голоса, все они слились в дружный и мелодичный хор. Чувства страха и одиночества куда-то исчезли, а голоса все продолжали звучать, наполняя Еву новыми и доселе незнакомыми ей ощущениями. Из зеленых сапожек, прямо по ногам Евы поползли невиданные растения, из зеленых почек с легким хлопком распускались цветы, в воздухе повеяло чудесными ароматами, а голоса не прекращались. Из общего потока до нее теперь доносились только отдельные слова: «красота», «жизнь», «смерть», «дух»...
Теплые волны обволокли ее маленькое тело и начали отрывать от земли, когда послышалась музыка. Это была самая красивая музыка, которую она когда-либо слышала. Играли скрипки, флейты… Вот вступили альты, виолончель… А вот труба и барабаны… И ее высочество арфа… Музыка смешивалась с голосами, нисколько не противореча им, а лишь усиливая и сплетаясь с ними в едином порыве. Неожиданно перед ее закрытыми глазами, словно тысяча фейерверков, взорвались краски, сами собой рисуя картины, от которых захватывало дух…
Этот вихрь из слов, музыки и красок подхватил ее и унес прочь от прежних страхов и недоверия, от скуки и тоски, от серости и обид. Она поднималась все выше и выше, к небу, к Солнцу, к миллиардам других Солнц и миров, воспетых силой искусства, творимого людьми. На какую-то долю секунды она прикоснулась к сокровенным тайнам этого мира, ко всем его краскам и звукам. Чувства, переполнявшие ее в это мгновение, готовы были разбить ее хрупкое детское сердце на тысячу осколков, но вопреки этому, к ней пришло ощущение единства с этими странными людьми, открывшими ей путь к ее собственной душе. Эта комната станет отныне ее сокровищем, ее спасением, ее путеводной звездой.
Но не сейчас.
Ева протянула руку и закрыла дверь. А спустя десять минут она уже лежала в своей кровати и видела сны, а ее губы тихонько шептали: «Милые мои, вставайте, вы так мне нужны».
Дождь на улице шел еще очень долго.

[Melady]

Чувственный, до глубины души сон. Сплетение детских ощущений, страхов, восторга и фантазии.

[silverrat]

Честно говоря, с трудом дочитала до конца и конец оказался такой хороший и добрый. Но очень много букв. То есть, тяжело читать сплошные описания. Но это моя вкусовщина, конечно. Я человек ленивый, люблю, когда побольше диалогов.

[zubr]

Внутренний, не то монолог, не то просто некое видение героиней окружающего мира, которое утоплено автором в поэтических метафорах до полной потери смысла. Имхо, разумеется. Из маяков реального мира: музей, выдержки из лит.произведений, дедушка. Но музей чего? Но дедушка - где? Но как? Кто-то скажет: "Экшена маловато", я добавлю: "Многовато тумана".

[karpa]

Несколько скучновато. Длинно-длинно и многобуквенно. А вот ощущение сна получилось реальным, уже зеваю... хрр-ррррр

[ktgun]

Вроде бы и язык неплох. Местами даже изящно. Но потом бесконечные "Та комната" и "Мокрая серая тряпочка" и иже с ним. И еще скучно. До зевоты. Внутренний конфликт? А есть он? Ну и девочка производит крайне удручающее впечатление. Ездит в летний лагерь, знает про пиджаки, самоубийства и те-ле-пе-ре-да-чи. Но не знает и забывает слово "разбудить". Избирательная задержка в развитии? К сожалению, явно не мое произведение, ни в коей мере.

[Вот это убьет то]

И вот, случилось. Появился психологический рассказ с одним только намеком на фантастику. Прежде всего, про намек. Действительно, существование этих странных стариков можно объяснить всего лишь сном, и тогда этот рассказ, вообще говоря, не пройдет по жанру. В оправдание автора здесь можно сказать только то, что ночь по взаимодействию девочки с окружающим миром ничем принципиально не отличается от дня. Нет ни одного серьезного указания на сон, а посему, используя презумпцию невиновности, будем утверждать, что это де мир такой странный. Здесь Гоголь, Данте, Бродский и другие спят в кроватях, а юное создание их будит, открывает для себя. Идея понятна и вполне себе изящна.

Но. Все это невыносимо растянуто. Автор явно задался целью описать внутренний мир девочки сам по себе. Его нисколько не интересовала связь этого мира с темой, с книгами, с литературой и прочее. Буквализм и детализация вытесняют ритм и напряжение. Во всяком случае, отчасти.

Почему-то вспомнился отрывок из «Людей в черном». «Маленькая девочка, ночью, в городе, наполненном монстрами, с учебником квантовой физики под мышкой». Но там эту девочку застрелили. А здесь всего лишь привили любовь к чтению…

[сивер]

Вероятно из-за недостатка времени текст вычитан всего 20 раз вместо положенных 40.
Например:

"Дедушка всю жизнь работал сторожем в маленьком музее одного захолустного городка. А внучка его всегда была при дедушке. То есть, конечно, у нее были папа и мама, но последнее время ей казалось это не таким уж важным. И жила-то она не то, чтобы очень хорошо, но и не так, чтобы слишком плохо. Во всяком случае, ей и в голову не приходило то, что городок их провинциальный до полной незначительности, возможностей никаких, в школе толком не учат, да только и остается, что с подругами по двору бегать."

Но очевидно, что автор очень лиричен, нежен, тонок... короче, само Очарование.

[Шерп]

Продрался до конца. Еле - еле. Даже с учетом того, что описываются кошмарные сны. Голова от напряжения заболела.

1.

«Не хочу я туда идти. Зачем мне? Почему мне? Розово-лиловые платьица, да в круг – в круг! Зеленая трава и белые каблучки – все в круг. А на небе солнышко. И задрав подбородок греться, греться и кружиться. И ничего нет больше. Только тепло на носу и на ладонях, так красиво вывернутых к солнышку. А идти туда не хочу! Не пойду ни за что на свете!.. Ну, зачем мне туда идти?

Здесь я совершенно не понял перехода. Героиня собиралась на солнышко, а пошла в комнату. Так она к комнату собиралась, или на зеленую траву?

И, хотя она не представляла, что это значит, само слово придало ей решимости, и она повернула ручку двери недрогнувшей рукой. Но перед этим, конечно зажмурилась. А второй рукой – придержала первую, открывающую руку. Просто для надежности.

Размышляя так, она в задумчивости стояла перед кроватью. C этого момента я не понял, перед чьей кроватью она оказалась, когда перешла в комнату?? «С чего начать? Может быть, повторить это слово вслух, тогда все должно встать на свои места. А я как будто бы все сделаю и побегу играть». Подумав так, она набрала в легкие побольше пыльного воздуха и громко шепнула:
- Разбудить. (Но перед этим, конечно, зажмурилась.) Кого разбудить? Несколько секунд ничего не происходило. Вдруг, на одной из дальних кроватей кто-то заворочался и тяжело перевернулся на бок. Из-под одеяла послышалось:
- …две необыкновенные крысы… черные, неестественной величины… пришли, понюхали… пошли прочь!..
Где-то там над кроватью столбик пыли. Медленный и неспешный. Видно каждую пылинку. А под одеялом. Крысы. Старики и крысы. Старики и крысы под этими одеялами…
Впрочем, это она додумывала уже на улице. Когда она успела на улицу попасть?

2.

На улице шел дождь, отчасти заслоняя сиротскую картину детской площадки, втиснутой между старыми посеревшими домами. Она хотела играть с Солнцем, подставлять ладошки, кружиться и греться – все вместе – прямо сейчас, и никак иначе. - На улице вроде солнце изначально предполагалось??

Возможно, солнце, появись оно в этот момент, и могло бы исправить ситуацию, но теперь, вымокнув до нитки, она снова вернулась в своем воображении к кошмарам, мучившим ее все последнее время. ???



Не замечая ничего вокруг, Ева спрыгнула с качелей и медленно пошла по направлению к дому.

Этот холодный и неприятный вечер никак не могли скрасить ужин с дедушкой.

И хоть спать ей, ну совершенно не хотелось, песенка эта разлилась по всему телу и даже немного согрела воду в левом сапожке.

Но в этот момент в ее голове раздались голоса:
– Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу, утратив правый путь во тьме долины…
– Волшебной силой песнопенья в туманной памяти моей так оживляются виденья то светлых, то печальных дней…
– С каждым мигом все шире, шире и светлей и светлей река, я в совсем неведомом мире, и ладья моя так легка…
– Знайте же, что ничего нет выше и сильнее, и здоровее, и полезнее впредь для жизни, как хорошее какое-нибудь воспоминание, и особенно вынесенное еще из детства, из родительского дома…
– Зелень лавра, доходящая до дрожи. Дверь распахнутая, пыльное оконце. Стул покинутый, оставленное ложе. Ткань, впитавшая полуденное солнце…
Голоса в голове - это к специалисту и срочно .

Ева ничего не понимала, но эти слова завораживали ее. Начали звучать другие голоса, все они слились в дружный и мелодичный хор. Чувства страха и одиночества куда-то исчезли, а голоса все продолжали звучать, наполняя Еву новыми и доселе незнакомыми ей ощущениями. Из зеленых сапожек, прямо по ногам Евы поползли невиданные растения, из зеленых почек с легким хлопком распускались цветы, в воздухе повеяло чудесными ароматами, а голоса не прекращались. Из общего потока до нее теперь доносились только отдельные слова: «красота», «жизнь», «смерть», «дух»... - Сумлеваюсь я, однако, что после этих голосов, лютиков-цветочков и прочих прибабахов можно заснуть крепким сном.

Ева протянула руку и закрыла дверь. А спустя десять минут она уже лежала в своей кровати и видела сны, а ее губы тихонько шептали: «Милые мои, вставайте, вы так мне нужны».

Мне совсем не хочется обижать автора, но я в шоке.

[Тафано]

Продрался до конца. Еле - еле. Даже с учетом того, что описываются кошмарные сны. Голова от напряжения заболела.
...
Мне совсем не хочется обижать автора, но я в шоке.

Мне тоже не хочется вас обижать, хотя иногда хочется. Кого разбудить, говорите? М-м-м... Может, писателей, нет?

[kxmep]

Голоса в голове - это к специалисту и срочно

Ну-ну.

Голова от напряжения заболела.

Это от того, что не умеете переводить текст в звук. Вот голова и болит.
Буквы в голове - это тяжко. Невыносимо это.

[Шерп]

Ну-ну.


Это от того, что не умеете переводить текст в звук. Вот голова и болит.
Буквы в голове - это тяжко. Невыносимо это.

Нет, это от того, что даже бредовые сноведения должны быть описаны продуманно, чтобы текст не смотрелся нагромождением плохо связанных абзацев. Чтобы не приходилось додумывать связь за автора. Логика текста в любом рассказе должна сохраняться. А так же заю, что Тафано умеет писать очень хорошо (читал).

Понимаю, что моё мнение не понравилось. Но оно моё. И я желаю автору дальнейшего творческого роста. "Разбор полетов" полезен. В них всегда есть смысл.

Кстати, из текста я так и не понял: Взрослая ли девушка описывает сны из своего детства, или маленькая девочка. Это тоже имеет значение. Если девочка маленькая - то какие голоса? Её сознание до голосов еще не доросло. Как насчет умственного развития девочки? Насчет образного мышления, если маленькая девочка даже не понимает, почему и что требует от неё дедушка? Какие уж тут голоса. Голоса бывают у взрослых. И тогда их отправляют к специалисту, безо всяких Ну-Ну.
Надеюсь, Вы поняли, о чём я. Я не об авторе глаголю, а о неудачном содержании рассказа.

[Тафано]

А так же заю, что Тафано умеет писать очень хорошо (читал).

Спасибо, конечно, но при чем тут я?

[Шерп]

Спасибо, конечно, но при чем тут я?

Тефано, прошу прощения... перечитал еще раз Вашу фразу: "Мне тоже не хочется вас обижать, хотя иногда хочется. Кого разбудить, говорите? М-м-м... Может, писателей, нет?" Подумал, грешным делом, что Ваш текст. Хотя Вы пишите в стиле НФ. (А вдруг проба пера?)

[Тафано]

Тефано, прошу прощения... перечитал еще раз Вашу фразу: "Мне тоже не хочется вас обижать, хотя иногда хочется. Кого разбудить, говорите? М-м-м... Может, писателей, нет?" Подумал, грешным делом, что Ваш текст. Хотя Вы пишите в стиле НФ. (А вдруг проба пера?)

Меня Тафано зовут. Скажите мне, а где вы нашли сны в этом рассказе? Их там ж в принципе нет.

[ktgun]

Скажите мне, а где вы нашли сны в этом рассказе? Их там ж в принципе нет.

А спустя десять минут она уже лежала в своей кровати и видела сны, а ее губы тихонько шептали:

[Тафано]

Вас насмешило слово "сны"? Или описание того, что ей снилось?

[ktgun]

Вас насмешило слово "сны"? Или описание того, что ей снилось?

Эта рожица в данном контексте означала: "обратите внимание, глубокоуважаемая Тафано". А цитата была ответом на Ваше утверждение:

Скажите мне, а где вы нашли сны в этом рассказе? Их там ж в принципе нет.

[kxmep]

даже бредовые сноведения должны быть описаны продуманно

Продуманность бреда - штука чрезвычайно противоречивая.

Голоса бывают у взрослых. И тогда их отправляют к специалисту

Интересно.
А что должно быть в голове?

[silverrat]

Ну-ну.
Это от того, что не умеете переводить текст в звук. Вот голова и болит.
Буквы в голове - это тяжко. Невыносимо это.

Я тоже не умею переводить подобный текст в звук, запах или какие-то образы. Я тоже еле продралась до конца. В конце даже понравилось, о чем я написала. Но большая часть текста настолько монолитна, что падает на мозги единой плитой и придавливает ее намертво.