Мальчик и девочка Опции

[Саша Тэмлейн]

Посвящается Юлии Рослик

Жанр – приключенческая (философская) фэнтези; место действия – параллельная псевдосредневековая вселенная.
Размер – 550 000 зн. (13 а.л.)

С искренней благодарностью
Анатолию Столярову
за подробные консультации
касательно мореходного дела

Аннотация

Я расскажу Вам о девочке – о девочке из обычного городка, на долю которой выпали совсем недетские приключения. О девочке, которая потеряла самое дорогое, что у неё было в жизни, и обрела… а что же она обрела?
Я расскажу Вам о девочке, что стала королевой Первого Царства, остановила нашествие великанов из Пустоши Людоедов и выиграла войну с Харааном. О девочке, которая защитила свой народ, когда надежда почти угасла; о девочке, которая пронесла свою любовь – через всю жизнь, до самого Края Мира.
Нет, конечно, она любила, и была счастлива.
И у неё были дети, что сидели на четырёх тронах; и правление её в Королевстве называли Золотым Веком. Но что бы мы увидели, если бы заглянули в её сердце?
Я расскажу Вам историю о том, что приходится пройти, чтобы стать счастливым; о том, от чего приходится отказаться, чтобы оставаться человеком. Я расскажу Вам историю о девочке, что обучалась магии; о девочке, что пересекла Семь Морей. Историю о проклятых руинах на краю пустыни, о морских змеях и восточных городах.
Я расскажу Вам историю о Вас самих.
Просто переверните страницу.



***


А знаете ли Вы историю Аррен?
О, тогда вам непременно стоит послушать!
Ибо печальнее – и прекраснее – истории не случалось в подлунном мире.
Садитесь ближе к костерку, придвигайтесь теснее – и я расскажу Вам историю, что принёс мне восточный ветер. Имена в этой истории – сказочные; земли – придуманные края Мира фантазий; герои – рождены между сном и явью; и лишь сама история – настоящая. Пожалуй, я бы не осмелился рассказать её, но Аррен попросила меня – а разве я могу отказать?

Часть 1. На Пристани


Глава 1. Мальчик и девочка

Аррен сидела на крыше халупки на краю города и смотрела на свинью, развалившуюся в соседском дворике. Свинья была чрезвычайно важная и самодостаточная. Задними ногами она лежала в сарае, а передними – в луже с грязью. Недавно прошёл дождь, и земля раскисла. Аррен подумала, что она бы и сама не отказалась этак завалиться в лужу помоев, похрюкивать и блаженствовать до конца дней.
И тут ей прямо в нос ударил маленький острый камешек.
— Ай! — пикнула она, потому что было здорово больно.
Ухватившись на торчащий кусок стропила, она свесилась с крыши и увидела «доброхота». Внизу стоял донельзя чумазый мальчишка с непослушными вихрами и бесовской улыбкой.
— Слазь давай, королевна! — крикнул он, потрясая деревянным клинком.
Аррен показала ему язык и уселась поудобнее.
В бёдра ей впивался всякий мусор, сидеть на покатой крыше было неудобно – но оно того стоило. Домик стоял в небольшом овражке: города с крыши видно почти не было, зато открывался отличный вид на заливные луга – трава шла волнами, ветер гладил её, как большого зелёного котёнка.
— Слазь, кому говорю! — возмутился мальчишка. — Мы же договорились, пойти к кладбищу!
— Сам проспал, — буркнула Аррен, обращаясь к угольному коту, величаво возлежащему рядом. Девчонки он не боялся, лениво урчал и изредка подёргивал хвостом. «Доброхот», видимо, и сам понимал, что виноват, а потому сменил тактику.
— А я кизила принёс, — сказал он.
Девочка фыркнула и зажмурилась. Солнце только поднялось, но уже шпарило так здорово, что Аррен, казалось, ощущала, как загар ложиться на неё слоями – один, другой, третий. И нос подозрительно зачесался – того гляди, облупится.
Она осторожно опёрлась о прохудившуюся крышу локтями, откинулась назад, и перед её глазами открылось небо – бескрайнее, голубое. Облака на нём были двух видов: одни мчались по небу, подобно куче кудрявых барашков; наверно, за ними гнались какие-то небесные волки. А другие были тоненькими, выстиранные, как потасканные привидения.
Паренёк потоптался на месте и решил прибегнуть к последнему аргументу:
— Место здесь дурное, — вкрадчиво поведал он. — Болячка на попе вскочит.
Аррен фыркнула и чуть съехала вниз, вовремя ухватившись за обломок доски. Спускаться она не собиралась.
— Ну всё, — окончательно возмутились внизу. — Сейчас я сам заберусь.
Послышался треск и изобретательное сквернословие – малолетний «разбойник» ломился прямо через малину, раздвигая колючие ветви руками и здорово оцарапавшись. А заодно изодрав рубаху. Сама-то Аррен взобралась на крышу с другой стороны – ловко перепрыгнув с невысокой кирпичной стены в конце тупичка.
Разумеется, хозяева дома возмутились бы такому непрошенному вторжению – но увы, уже более тридцати лет пребывали в Царстве Льва. А слава у местечка и правда, была дурная: горожане прозвали халупу «ведьминым логовом» – место было жутковатое. Когда-то, давно, стоял на окраине обыкновенный бревенчатый дом – не то, что резные «замки» в серёдке Пристани.
Но потом он сгорел. Не так, чтоб совсем сгорел – Ари видела парочку таких домов – от них остались одни чёрные опоры; но здорово «угорел»: почернел, скособочился. Завалился набок, словно пьяница, а крапива, шиповник и малина до такой степени разрослись, что подобраться к дому было невозможно. Вдобавок, земля под ним слегка просела – такое случается со старыми домами – и халупа словно утонула: крыльцо заросла трава, а пышно распустившаяся календула заслонила окна.
Ставни давно рассыпались, и заглядывать в окна было как-то жутковато – там стояла темень даже в солнечный день. К тому же, комнаты поросли пылью и паутиной. Взрослые не любили «ведьмино логово»; однако, оно совершенно не пугало котов, обожающих греться на крыше или давно покосившемся плетне.
Не боялась его и Аррен.
Было, конечно, что-то жутковатое – осознавать, что здесь некогда случилось Страшное. А под крышей, может, живут одичалые домовые или ещё какая нечисть. Но солнышко грело, из города доносился людской говор, и страх расползался, истаивал в голубом небе, лишь изредка подкрадываясь лёгкой приятной дрожью.
— Ох, ведьмина сыть!
Послышался очередной треск – на этот раз громкий, сочный, словно над ухом раскусили яблоко. Это паренёк наступил ногой на крылечко: и гнилые доски лопнули, издав душераздирающий стон и подняв в воздух тучу трухи и пыли. Нога непрошенного гостя провалилась в вязкое нутро.
— Благие боги!
Аррен снова свесилась с крыши.
— Къертар, ты там живой? Кончай валять дурака!
Он поднял к ней смеющееся конопатое лицо.
— Я тебя достану!
— Дуралей! Кости переломаешь!
Он осторожно высвободил стопу из неожиданной западни, пощупал щиколотку.
— Сама-то как забралась?
Девочка в ответ фыркнула.
— Ещё чего! Я нашла – значит, это место моё!
Она обнаружила проход к «логову», когда за ней гналась ватага Рябого Горда. Протиснулась меж неказистыми доминами, и оказалась в тупике, перегороженном кирпичной, заросшей вьюном стеной. Вскарабкалась наверх – и поняла, что до «ведьминого дома» недалеко. Между кустами шиповника (в человеческий рост), стеной соседнего дома – тоже заброшенного – и крапивой, был свободный пятачок – он весь зацвёл роскошными пионами.
Туда она и спрыгнула.
И обнаружила, что ничего страшного во внутреннем дворике нет – его так же, как и весь остальной город, заливало солнце; розы, которые никто не стриг, лебеда и картошка росли вперемешку; мак зацветал среди мать-и-мачехи и чертополоха. Города отсюда, изнутри, не было видно – она нашла крохотное потайное убежище.
Она слышала голоса Горда, Флина и всей их шайки – они недоумевали, куда же она подевалась. В конце концов, порешили, что её утащили призраки. Они ушли, а она обнаружила, что с крыши покосившегося амбара можно перебраться на крышу дома – ветхую, в дырах.
Но какой с неё открывался вид!
— Я тоже найду, — упрямо заявил мальчишка.
Аррен состроила ему рожицу.
— Призраков не боишься?
— Ногу сломать боюсь, — искренне посетовал он. — Кто ж меня без ноги, в воины возьмёт?
— Ну и сиди дома, с ногой, — обиделась она.
— Дома и без ног сидеть можно, — возразил он, и ухватился пальцами за край крыши.
Домик порядок осел, так что ему всего лишь пришлось подпрыгнуть. Пальцы соскользнули, и он рухнул в крапиву. Аррен хихикнула и чуть не покатилась кубарем вниз. Къертар поднялся с серьёзным лицом, посасывая пальцы. Философически вытянул занозу. Обошёл дом по кругу, похрупывая травой – та так густо оплела землю, что казалась сплошным ковром. Чертыхнулся, провалившись в невидимую канавку.
— Вроде здесь можно ухватиться, — с сомнением сказал он.
— Вроде можно, — согласилась Аррен.
Он поставил ногу на осклизлую поленницу, в незапамятные годы наваленную у стены дома. Дрова заскрипели, но выдержали. Мелькнула юркая тень – из щелей выбежала и скрылась в траве ящерица. Поленья заросли мхом, и какой-то противной чёрной слизью. Мальчик поморщился. А затем резко перенёс на них вес и ухватился за торчащее вверху бревно. Дрова заскрипели и поехали под ногами, но он ухватился рядом второй рукой, громко фыркнул, подтянулся и оказался рядом с Аррен. Кот лениво потянулся и посмотрел на него одним глазом.
— Герой, — серьёзно сказала девочка.
— А то, — осторожно он ощупал доски под руками.
И уселся рядом.
Старые доски скрипнули. Мальчик замер, а потом, когда осознал, что крыша под ним проваливаться в тартарары не спешит, облегчённо выдохнул. Порылся в карманах и вытащил что-то слипшееся и ароматное.
— Держи, — протянул он ей ладонь. — Кизил.
— Спасибо, — сказала она, вытащила из склеившейся массы один плод, и сунула в рот.
Фрукт был кисловатым и очень вкусным.
— Когда поленница поехала, — признался он с кривоватой усмешкой, — думал, мне кранты.
Внизу, справа от них, тянулись улочки; там сновали люди. А слева открывался вид, от которого захватывало дух – громадная равнина аж до самых гор: они прорывали укутывающее их зелёное покрывало и обнажали меловые склоны. Между горами и городом в траве блестела змейка – то текла река Быстроюжная.
— Ух ты, — сказал Къертар. — Красота.
Она смотрела вдаль, а он смотрел на неё, и самодовольная ухмылка победителя сменилась на обычную улыбку – тёплую и славную. Он уселся поудобнее и подставил лицо солнцу; здесь, вверху, ветер дул куда сильнее, и его лохматые патлы болтались туда-сюда. От крыши до города было не слишком и далеко; но вот со стороны равнины начинался небольшой откос холма. Падать было футов двадцать.
Къертар поёжился.
— Страшновато. Но всё-таки я взобрался!
Он выпрямился горделиво – ни дать, ни взять, король, ведущий войска в захваченный город. Аррен улыбнулась ему – а потом ответила, немного невпопад:
— А я не боюсь. Ничего не боюсь.
Къертар хмыкнул и подвинулся на дюйм ближе к ней:
— Уж я знаю.
Она и вправду не боялась – ничего из того, чему положено страшить девчонок в её возрасте: змей и пауков, оспы и чахотки, смерти и голода, и презрения подружек. Подружки её и так недолюбливали, болячки обходили стороной, а пауков они с Къертаром они нередко ловили, чтобы попугать других девчонок. Благо пауки на островах водились здоровенные – чёрно-жёлтые, с орех величиной.
Мальчишка хмыкнул и отряхнул рукав от трухи и паутины.
— Главное, не провалиться вниз, — мудро заключил он.
Они молчали, как порой бывает с лучшими друзьями: зачем слова, когда языком всё равно главного не скажешь? Тем более погода была на загляденье – как раз такая, в которую не хочется не только говорить, но и думать. Лето в это году выдалось на Островах жаркое. На каменной мостовой (единственной в городе) можно было жарить блины: рукой коснёшься – опечёт. Хорошо, хоть изредка поднимался ветер – он дул с такой силой, что железные флюгера так и вертелись на крышах, словно хвост собачонки, завидевшей угощение.
— А как ты думаешь, приплывёт ли в этом году Король? — вдруг спросил мальчик.
За ним такое водилось: казалось, сонный и разморенный на солнце, на самом деле, он напряжённо думал.
— Понятия не имею, — отозвалась Аррен. — Зачем ему наши Острова? Других разве мест нету?
— Другие-то места, конечно, есть, — сказал мальчишка. — Но и Зелёные Острова входят в Королевство. Вот бы повидать! А то я в позапрошлый раз был слишком мелкий, ничего не помню. А в прошлый меня тётя заперла в кладовке. Я не виноват, что её собака такая кусачая, и я накормил её вареньем.
И они снова замолчали, наблюдая за ползающими облаками – а ведь это такое дело, за которым можно наблюдать бесконечно. И вот тут я понял, мой дорогой читатель, что рассказал Вам очень много про Къера и Ари, и почти ничего – про Острова. А это непорядок – ведь именно на них наша героиня родилась и выросла.
И росла, надо сказать, немало – целых четырнадцать лет!
Лежат эти острова в Закатном океане, и солёные воды его горят, точно медь, когда солнце утопает в них вечерами. Холмы на островах – зелёные и мягкие, валяйся на травке в своё удовольствие, а к морю они спускаются обрывисто и неприветливо. Деревья там небольшие, да всё больше кряжистых, по-гномьи приземистых пород – сплошь яблони да груши, да сливы одичалые – а величавых красавцев клёнов, тополей или буков – не найти. Тихая да мирная это страна – один только городок, на самом крупном острове – Рыбном: и зовётся он незатейливо – Келарден, что говоре островитян значит «Пристань».
Войны, голод и болезни обходят этот счастливый край; сказать по правде, не происходит тут ничего примечательного. Разве что корабль приплывёт из Большой Гавани, что на Западном Берегу. Да и то – лежат острова в стороне от торговых путей – только если бурей зашвырнёт корабль в местные воды, да бросит команда якорь у Лобастого взгорья, набрать сладкой ключевой воды. Да ещё редко – ух, как редко! – приплывают из Гавани короли, и клянутся им старейшины Келардена в верности.
Там, за Гаванью – большая страна, да только не видела её Аррен никогда: сказывают, там горы до небес, и реки – такие, что и не переплыть. И вздымаются вверх башни Семистолпного Града, столицы Первого Царства, и сидят на престолах Четверо Благих Королей, и правят этим чудесным краем.
Ох, что бы отдала Аррен, только б их повидать!
Да вот кому она нужна – кроха из деревушки рыбацкой?
Нет, никому!
Впрочем, тут я слегка покривил душой – был всё-таки мальчик, которому она была небезразлична. Впрочем, мы с вами его уже повидали. Звали его Къертар (уж такие диковинные имена были заведены в Келардене), и был он поварёнком. Звучит его работка, конечно, не ахти, но мальчик он был что надо – стройный, вихрастый, лицо – в канапушках, а волосы – как огонь. И глаза его были – как море в полдень, а уж как играл на свирели! Казалось, холмы подходили, чтобы только послушать.
И дружили мальчик и девочка – не разлей вода!
Весь остров Малый излазали, заглянули в Сырые пещеры, в шахтах побывали, что выкопаны ещё со времён Старого Короля – ныне там были ходы в беловатой, меловой почве, укреплённые балками и деревянными столбами. Удили рыбу в речке Быстроватой – какая там речка, название одно! Устроили тайное убежище на ветвях Согбенной яблони – здоровенного дерева, что росло в рощице на западном склоне Холма.
И даже на Могилах Прежней поры побывали – на кладбище троллей, что однажды спустились со Студёных гор, и разграбили множество деревень, и дошли до острова Малого, и встретил их здесь отважный король Ригор, и разбил наголову, и немало людей полегло в этой сече. Солдат похоронили за городом, на холме Достославном, а троллей – на Заброшенном Погосте, о котором ходила дурная слава, и куда детей не пускали.
Сказывают, будто горят там зелёные огни, и тени ходят, скрючившись в три погибели, и раздаётся хохот из-под земли. А ещё сказывали, будто тролли – те, кто погибли от мечей латников короля Ригора – хоть и мёртвые, а ждут: ждут, когда их сородичи спустятся со Студёных гор, и вернуться на Зелёные острова.
Дурное, словом, место, не для детей.
Да разве остановишь их, неугомонных?


***

Аррен внезапно поняла, что засыпает – а спать на крыше никуда не годилось. Того и глядишь, обопрёшься о гнилую доску – и только поминай, как и звали! Никто костей не соберёт. Она пихнула Къера, который прикрыл глаза и, казалось, о чём-то мечтал.
— Ну так что, пойдём на Кладбище Троллей?
— Конечно, пойдём, — охотно согласился тот. — Я там такую нору нашёл – закачаешься! Вроде бы барсучья, а вроде – и нет. Человек легко поместится. Наверно, глина обвалилась, а там старые ходы были.
— А к угощению не опоздаем? — засомневалась девочка.
Паренёк задумался.
— Успеем, — наконец беззаботно ответил он. — Пока пузатые старейшины расшевелятся, раньше обеда ничего не сготовят.
Аррен знала – к празднику Первого Глотка со всех окрестных деревень везут на пробу сидр, квас, пиво, брагу и мёд; для детишек тоже хватает угощения – яблоки, сочные, хрустящие; медовые груши, тающие во рту; кизил и виноград. Брагу она не любила – как-то дядя Хворт влил ей в горло несколько капель. А вот квасу бы выпила, по такой жаре.
Но она ужасно не любила толкотни – а все улицы вот-вот окажутся запруженными телегами, ревущими ослами, упрямыми мулами, клячами-доходягами. А вот Къер – тот был в любой толпе, как рыба в воде.
— Ты оставайся, если хочешь, — предложила она, сглатывая комок в горле – без Къертара ей было бы совсем одиноко.
— Да ладно, — великодушно отмахнулся тот. — Подумаешь, праздник. Экая невидаль. Да и потом, к самому веселью мы всё равно поспеем.
Аррен ощутила такой прилив благодарности, что у неё защипало глаза. Однако, это уж было бы совсем глупо – разреветься при разговоре с лучшим другом, и она упряма сжала губы.
— Хотела бы я уйти из Келардена, — сказала она.
— Мда, уходить-то особо некуда, — согласился её приятель. — Один городок на все Острова. А я вот всё думаю – тебе нужно податься За Море.
— Да кто меня там ждёт? — буркнула она, продолжая уже ставший липучим, как утренняя зевота, разговор.
— Ждёт, не ждёт, — упрямо продолжил мальчик, — а подаваться надо! Ты только представь! Первое Царство! Горы высотой до небес! Реки шириной с пролив Бальфарас! Леса больше, чем весь остров Малый! Деревья, деревья выше Рыбьего Хребта!
Аррен много раз слышала об этом, но представить всё равно не могла.
— Я отправлюсь, — сказал мальчишка. — Вот вырасту и непременно отправлюсь. Совершу множество славных подвигов, и меня похоронят, как героя.
Девчонка фыркнула.
— Пошли уж, вояка!
Она легонько пихнула его локтем и стала спускаться.
Для этого пришлось согнать кота, но он не особенно обиделся – лишь мяукнул лениво, весь встряхнулся, царственно облизнул лапу и грациозно сиганул на забор соседнего дома. Аррен осторожно спустилась со стены и спрыгнула на землю, слегка отбив пятки. Къертар слез вслед за ней.
— Мда, — задумчиво сказал он, — а ведь я свой меч там оставил.
Она хихикнула:
— Заберёшь в следующий раз, если его не сожрут духи!
И пошла на него, сгорбившись и едва ли не касаясь костяшками пальцев земли, как ходят (согласно поверьям, конечно) тролли.
— Чур тебя, чур тебя, — расхохотался он. — Ну что, на Погост?
Девочка призадумалась.
— Погоди, — наконец, нехотя сказала она. — Домой схожу, платье переодену. Мне в этом ещё на Праздник идти.
Къер скептически посмотрел на её простенький, залатанный в трёх местах наряд, к тому же изрядно выпачканный в трухе, но смолчал. Он не хуже Аррен знал, что с нарядами у неё было туго. И не то, чтобы она очень переживала, но…
— Иди, — вздохнул он. — Я тебя прямо на Погосте подожду. Встретимся у Статуи Тролля. Не хочу в город возвращаться – не дай бог меня мамашка углядит, вмиг работу придумает. Даром что Праздник.
— Иди, лодырь, — напутствовала его девчонка, но получилось у неё необидно.
А сама развернулась, чтобы идти домой.
Домой идти совершенно не хотелось – мать могла отвесить оплеуху вообще ни за что, да и вообще приказать целый праздник просидеть взаперти. У Къера была сумасшедшая тётушка Ксанья, но Аррен дома ждала беда почище – собственная мать.
Аррен ещё помнила времена, когда мама рассказывала ей сказки про Косматого Дровосека и Добродушного Медведя; как вместе ходили на базар за покупками; как, смеясь и проливая чай, рассматривали разложенные на столе карты Дальних-дальних Земель. Но счастливые времена канули в прошлое.
Мать уже давно была словно чужой и, как бы это сказать, опасной – Аррен приучилась её бояться и жалеть.
В городе поговаривали, что Эйла так и не простила мужу гибели сына – он ушёл на север – и не вернулся. Но старый Фёльквард, который видел ещё Первое Нашествие Троллей, однажды сказал Аррен, когда та ошивалась подле его дома (там рос изумительно вкусный кизил) – «я думаю, воробушек, после смерти Мери, твоя матушка, конечно, повредилась умом, да только обида её куда старее: не простила Эйла Скогольду, что вывез он её из Вороньего Замка, из прекрасных земель Первого Царства. И обрёк на вечное прозябание на островах».
Тогда не слишком-то поняла Аррен его слова, но запомнила; а потом поняла – и призадумалась. Брата она почти не помнила – так, ореол золотистых волос вокруг головы да мягкий, словно медовый голос – но с пронзительной ясностью однажды поняла: её брат был для матери всем – только он, красивый, подобно королям древности, как-то примирил её с унылой действительностью скучного провинциального края.
Конечно, Аррен не так уж много знала о Крае-за-Морем, но по рассказам странников представляла Первое Царство как волшебный край грёз, где каждый день – балы, в золотобагряных лесах разъезжают кавалькады наряженных всадников, и даже лесные звери приветствуют Благих Королей. Немало дивных сказок ходило о Крае-за-Морем, и что было правдой, а что вымыслом – даже старый Фёльквард сказать не мог.
А в городе, тем временем, становилось людно – она поднялась по улочке Рыболовецкой, перешла в проулок Скорняков и оказалась напротив Торгового Ряда. Город выглядел так же, как и во время всех остальных праздников – дородные торговцы до сипоты ругались друг с другом, сварливые соседки наполняли воздух визгом, оглохшие стражники уже отчаялись навести хоть какой-то порядок.
Стражу в Городе уважали, но не боялись – всё одно, охранять Город особенно не от кого, да и разбойников на Островах отродясь не водилось. Слишком маленькие эти Острова, славно игрушечные – за один день можно едва ли не любой пройти.
Кое-где уже попивали бражку; ослы ревели, пахло свежим конским навозом.
Сутолока, толкотня, суета.
Вот что не любила Аррен больше всего!
Впрочем, протиснувшись между рядами с капустой и морковкой, она оказалась напротив дива дивного – в клетке сидела пёстрая птица, размером не меньше ворона. Тело у неё было жёлтое, а голова красная, и на ней – хохол!
От удивления Аррен притормозила и ухватилась за лоток с огурцами.
А птица наклонила голову и сказала:
— Доброго тебя дня, иноземная красавица!
— А… — глубокомысленно ответила девочка, и тут её сбил с ног пузан в засаленном фартуке. А потом кто-то наступил на ногу. Вздохнув и оглянувшись, Аррен поняла, что через площадь не протолкнуться. Тогда она принялась работать локтями и, в конце концов, очутилась там, откуда и начинала – в проулке Скорняков. Вся рыболовецкая улочка была запружена подводами. Отряхнувшись от налипшей на ней петрушки и укропа, она повернула налево – к улице Грязной – и остановилась, как вкопанная.
Возле дома с резными петушками стоял Къертар – но не только он. Раскрасневшись, ему что-то втолковывала рослая, с завидной фигурой девица – спустя мгновение Аррен признала в ней пухлощекую Фанью, на год старше её. Фанья была дочерью молочницы – и уж то ли по этой, то ли по какой другой причине – но изгибов и выпуклостей ей было не занимать. На ней было красивое синее платье, не иначе, как привезённое из-за Моря – Аррен даже подивилась, что Фанья делает в нём на такой загаженной улочке.
Аррен вдруг отчаянно ясно ощутила себя тощей и некрасивой замаршкой; отступила в тень и спряталась, пока они её не заметили. Она не подглядывала, нет; подобное вообще было не в характере Аррен. Но волею Судеб ей было прекрасно видно улицу – и двоих; а не смотреть она не могла.
Къертар смеялся, смеялся – так, как смеялся до этого только с ней. И губы его лукаво изгибались, и в глазах плясали озорные чёртики – всё как всегда. Аррен, конечно, знала, что по Къеру сохнет половина девчонок Пристани (а она смеётся над ними) – но только сейчас поняла, почему. Къер стоял небрежно, облокотившись о стену – этакий бывалый воин, отмахивающийся от расспросов млеющих дам; а Фанья волновалась, она привставала на цыпочки, перебирала пальцами и, казалось, алела. Кожа у неё была светлая-светлая, и румянец проступал на щеках прямо-таки, как маки.
Аррен закрыла глаза. Её сердце билось сильно-сильно, хотя она и не понимала почему. Ладони вдруг вспотели. Губы пересохли. Девочка сжала веки так сильно, что глаза заболели – не хотела смотреть. А когда снова открыла глаза – они целовались.
А может, это Фанья целовала его.
Во всяком случае, их губы соприкасались.
Аррен захлебнулась воздухом, и сделала шаг назад.
Отступив назад, она бросила бежать – куда глаза глядят, а глядели они в сторону улочки Южная. Она пробежала мимо старика Фёлькварта, играющего в кости со старшиной Бельком, услыхав вдогонку «Ты куда это, пострелёнок?», пронеслась по улице Мясников, и оказалась напротив своего дома – довольно солидного особняка, с резным крыльцом и росписью, со ставнями и занавесками на окнах.
Она влетела на порог и пулей промчалась по лестнице. Фавра была дома – она и жила у них, в одной из нижних комнат. Аррен услышала её кряхтение.
— Это ты, что ли, воробей? Праздник вскоре, иди умойся хоть!
Но она не хотела слышать ни о каком празднике.
Дом, город, все его обитатели – вызывали у неё отвращение. Но дом – особенно: старый, с коврами, изъеденными молью и выцветшими гобеленами – отец купил его, когда разбогател на Северных островах. Она прошла мимо комнаты мамы – оттуда веяло запахом южных благовоний и каким-то особенным значительным МОЛЧАНИЕМ, поднялась по лестнице на чердак и притворила за собой дверь.
Чердак был старый, неубранный, повсюду клоками лежала пыль. Видно, смели её по углам, и забыли, а в ней завелись пауки. И всё же, здесь ей стало немного полегче – солнечные лучи падали через прохудившуюся крышу – медовые, яркие.
Здесь она, наконец, дала волю слезам. Неудивительно, что Къертар заигрывал с Фаньей – да и право слово, было на что взглянуть: вся ладная, озорная, бесовская, грудь колесом. Сказать по правде, Аррен, тоже была хороша, хотя и не догадывалась об этом – просто красота у неё была на заморский лад. Старики поглядывали на неё, и вспоминали: что в Семистолпном все девы такие – высокие, стройные, с локонами инеистыми. И мать Аррен такой была – привёз её отец из Первого царства, едва ли не с самих Великаньих Гор. Профиль гордый, нос прямой, шея лебединая. Красавица была мать Аррен, по имени Эйлагерла, но холодная и замкнутая, словно чуждалась простых обычаев острова Рыбного. Видно было, что Аррен со временем пойдёт в неё – а пока напоминала она больше чумазого мальчишку с непокорной гривой нечёсаных волос.
Толи дело – Фанья…
Девушки с островов были совсем другие – румяные, круглощёкие, «сдобные».
«Вот пусть он с ней и гуляет, — разозлилась Аррен. — Бегать мне за ним, вот ещё».
Пылинки танцевали в лучах, золотые, медвяные. Конечно, кровлю надо бы подлатать – да вот отца дома не было: уплыл он на Холодные острова, и до сих пор ещё не вернулся. Покупал пушнину, сало, соль; продавал безделушки, толчёный перец, вино.
Исполнилось недавно Аррен четырнадцать лет, и друг, сказать по правде, у неё всего один. Друг у неё был всего один, и наверно, поджидал её у могилы Старого Тролля, а она дулась на него, и не могла простить. Нельзя сказать, что хорошо она поступила – ведь обещала придти и встретится с ним. К тому же был праздник, и по всему выходило, что они оба его пропустят – он, ибо будет поджидать её в условленном месте, а она – потому что никакая сила не заставит её выбраться с чердака.
Обида была такой сильной, что у Аррен на глазах выступали слёзы: сказать по чести, злилась она не на поцелуй. Но как он мог улыбаться пухлощёкой Фанье, и в глаза его смеялись, как всегда? Это всегда была Её улыбка, улыбка Аррен, она так ждала этих огоньков в глазах! А теперь – что же получается тогда? Не возился ли он с ней просто со скуки – а потом не смеялся ли над нею в компании других девчонок?
«Чтоб тебя, чтоб тебя, чтоб тебя! — бессильно повторяла она и сжимала кулаки. — Чтоб тебя тролль разодрал да шкуру твою сушиться повесил!». Обида была тем сильнее, что она понимала – ведь, в сущности, Къертар её совсем не предал. Да, они проводили кучу времени вместе, в поисках гнёзд чаек или старинных кладов, но ведь он и не обещал, что однажды сделает предложение Аррен, дочери безумной Эйларгерлы…
И тут вдруг всплыла у неё перед глазами сцена из прошлого: переулок, в котором ужасно воняло – видно, где-то поблизости сдохла кошка, у выхода из тупичка – трое парней, а рядом с ней – только Къер. И рожи у парней препаскудные.
Все кулаки у Къера – ободраны, и вид у него был такой, что парни вдруг засомневались, а очень ли им это надо? Над верхней губой у её защитника расплывался огромный синяк, волосы слиплись от крови – длинная царапина пролегла над бровью. Но не это было самое страшное – выражение лица у него было такое, что Аррен вдруг поняла: если бы у него в руках был нож, а эти подонки подошли ближе…
И испугалась, жутко испугалась – но не за себя, а за него. А потом на переулке послышался грохот: должно быть, кони понёс, и возок опрокинулся, и парни по шумок испарились. А Къер так и стоял, тяжело дыша, а потом вдруг обмяк, словно из него вытащили вязальную спицу, повернулся к ней и улыбнулся.
Или, вот ещё был случай: когда у Ифтильды пропало колечко (подарок одного шалопая), всё, конечно, свалили на Аррен. Собственно, после этого её и перестали пускать на ночлег, и устроили натуральную травлю – по всему городу в неё летели тухлые капустные листы, при её появлении все начинали перехихикиваться, а едва она отвернётся, повышали голос до преувеличенно громкого шёпота: «Блаженная!».
Тогда она с Къером решили пойти, поискать земляники – вообще-то, земляника на острове не росла, её завозили с Южных островов, и выращивали рядом с заморской картошкой. Неподалёку, к востоку от города, в излучине реки был брошенный хуторок – три домишка и огороды. Земляника там вымахивала здоровенная, словно её поили колдовским зельем.
Не успели они выйти из города, как наткнулись на Ифтильду с компанией.
— Верни колечко, оборванка! — обидно крикнула бывшая подружка, а парни кругом захохотали.
Тогда Къер вышел вперёд, и совершенно спокойно, как-то по-взрослому, сказал:
— Такой дуре ряженной, как ты, и кольцо не поможет. Век в старых девах проходишь.
Ифтильда открыла рот и закрыла, побледнела.
Даже парни, казалось, остолбенели от наглости. Впрочем, семью Къера уважали – с тех пор насмешки сами собой, как-то поутихли. А Ифтильда – вот уж чудо из чудес! – однажды догнала её в узком переулке и даже извинилась. Сбивчиво, отчаянно краснея. Впрочем, больше они всё равно не разговаривали.
А Къер ей потом сказал, когда они сидели и удили рыбу в камышах возле плакучей ивы:
— Знаешь, если тебя оскорбляют дураки, это всё равно, как услышать похвалу от умного.
Девочка уткнулась лицом в колени и зарыдала. Ну вот, если она не нужна и Къертару… Будь он проклят, проклят, проклят! Сказать по правде, до вчерашнего дня она и не задумывалась ни о какой свадьбе – скажи кто об этом, первая посмеялась бы, а то и засунула насмешнику за шиворот комок грязи. Но теперь… Выходить замуж за Къертара она по-прежнему не хотела (сама идея свадьбы вызывала у неё серьёзные сомнения), но вот видеть, как он улыбается этой Фанье…
В глубине души, Аррен, конечно, знала, что Къертар её не бросит. Но тем сильнее была обида – понимать, что ты останешься не более чем другом для того, кого ещё недавно ты и не мог помыслить кем-то иным. Обида разъедала, и слёзы текли – горькие, хотя и немного себялюбивые.
А ведь праздник уже начинался…
Пусть он ждёт, пусть ждёт сколько угодно – она не выйдет к нему навстречу.
Вот так и вышло, что рассорились они с Къертаром из-за невозможной ерунды (как оно всегда и случается с наилучшими друзьями): а впрочем, может и не ерунды – смотря с какой стороны посмотреть. Обычно они ссорились по тридцать раз дню – и тут же мирились, ибо не могли прожить друг без друга и недели. Но в этот раз всё было совсем по-другому.
На миг раскаяние посетило девочку – праздники в Пристани бывали редко, не слишком правильно, пожалуй было, лишь Къертара этого удовольствия из-за глупой ссоры – но она лишь сжала кулаки. Если так, то на праздник не будет смотреть и она – это казалось ей справедливым.
На улице становилось шумно – должно быть, начинались приготовления к веселью. Даже слишком шумно – крики, галдёж, звон… оружия? Аррен оцепенела. Оружие? Откуда здесь, в мирном Келардене? Может, приехал погостить один из Королей? Она утёрла слёзы – размазала их по лицу. И даже почти решила спуститься – посмотреть, из-за чего сыр-бор.
И в этом миг на лестнице послышались тяжёлые шаги. Толстуху Фавру она узнала сразу – ещё до того, как открылись двери. Немного глуповатая, но неизменно благодушная старуха была, казалось, чем-то встревожена. Тяжело отдуваясь, она опиралась на косяк.
— Аррен, дочка, — наконец, сказала она. — Иди спрячься в Общинном Доме.
— Зачем? — растерялась девочка.
— Слушай, что тебе говорят! — буркнула толстуха. — Дольше проживёшь. Сказывают, война пришла. Тролли идут.
Аррен окаменела.
— Вот-вот подоспеют. Иди уже, бестолковка!
Как Аррен оказалась на улице, она не помнила. Она не узнавала родного города – повсюду опрокинутые локти с едой, яблоки втоптаны в грязь, все спешно вооружаются, лица у всех угрюмые. Да какое там оружие в Келардене? Войны-то уже лет двести как не было!
Аррен кинулась к Бельку, капитану городской стражи.
— Бельк, Бельк, — задыхаясь, выпалила Аррен. — Скажи, откуда идут тролли?
Бельк, казалось, даже не заметил её – он ругался с одним из старейшин. Ругались они яростно, лицо стражника побагровело, став цвета тёртой свеклы. Тогда Аррен бросилась к знакомому Хевру – молодому воину, кузену рябой Тисвильды. Воин, в отличие от капитана, был довольно бледным – казалось, его вот-вот стошнит. Он стоял прямо на расквашенном яблоке, и вёл себя довольно странно – то возьмётся за рукоять меча, то отпустит. На шее пульсировала жилка, а щека у него подёргивалась.
— Хевр, — всхлипнула она, и сердце заколотилось, как сумасшедшее, — откуда идут тролли? С какой стороны?
— Чего ты, мелкая? — удивился тот. — А ну-ка марш в Общинный Дом.
А потом смилостивился:
— Да как и в прошлый раз, с Гор спустились, через Погост пойдут. Видать, уже там…
Мостовая покачнулась, и мир перед глазами Аррен потемнел.

[Гость_Monk_*]

а что же она обрела?

И что же она обрела? Лишнее, по-моему.

о девочке, которая пронесла свою любовь – через всю жизнь

Девочка и любовь... э-э, ей сколько лет-то было? Кого может любить девочка? Плюшевого мишку или маму? Больше ничего в голову не приходит.

И у неё были дети,

У девочки? Вы меня пугаете, Саша.

но Аррен попросила меня – а разве я могу отказать?

Она попросила его рассказывать историю ее любви и жизни первым встречным? Странная девочка... Но, после того, что сказано о ней выше, я уже не удивляюсь.
Саша Тэмлейн , начало неудачное, выкинуть к чертям. Начните без предисловий, с первой главы.
Пы.Сы. Рад снова тебя видеть у нас. А этот текст я читал на Эксмо...

[Саша Тэмлейн]

Нет, ну имеется в виду, что в первом томе она ещё ребёнок, а в последнем - ей 90 лет.
Просто я этого видимо сразу не уточнил, оттого и путаница.

Пы.Сы. Рад снова тебя видеть у нас.

И тебе привет)))))

[Влад Сноу]

Интересно очень)

[strong]

Прочитал аннотацию и сразу представился седобородый аксакал у костра в окружении ребятишек (нас). Не уверен, что она вообще нужна. Мне кажется это заигрывание с читателем. Почитаем дальше.

[strong]

Здравствуй, Саша. Прочитал выложенное. Да, интересно. Читается легко. Жду продолжение. Пара моментов, вызвавших сомнения.
Свинья была чрезвычайно важная и самодостаточная —свинья есть свинья. Как она может быть самодостаточной?
Философически вытянул занозу.— как это?
И вот тут я понял, мой дорогой читатель, что рассказал Вам очень много про Къера и Ари, и почти ничего – про Острова. — меня сбил такой резкий переход. Надо бы вынести этот кусок.

[Саша Тэмлейн]

Как она может быть самодостаточной?

может, я её действительно видел. это вполне себе настоящая свинья))))
в деревне видел.

[Саша Тэмлейн]

Философически вытянул занозу.— как это?

ну с такими мыслями, дескать, не прожить жизнь без заноз, чего ж убиваться.

[Ра солнценосный]

ну с такими мыслями, дескать, не прожить жизнь без заноз, чего ж убиваться.

Вы осторожней с эпитетами, одно дело написать "стоически" или "терпеливо", но совсем другое - "философически". Трансцедентально покакал, гы-гы... Это чья оценка, от кого сравнение, фокал деревенского мальчика? Не верю.

[Саша Тэмлейн]

ок ок)))

[Ра солнценосный]

По заветам Ильича, ну или Чехова, если на сцене висит свинья - она должна выстрелить! Тем более, она так нарочито лезет на глаза в самом начале. Я даже подумал, что это тонкая шутка юмора. Сделайте переход к рассказу об островах через свинью, тогда замкнете рондо и стрельнете со сцены канонически. Мало ли, может свинья привозная. Всяко изящнее, чем внезапные уши автора из-за кулис: "а теперь, дружок, я расскажу тебе про дальние страны...".

[Саша Тэмлейн]

идея оригинальная но к данному роману вряд ли применимая))))

[Ра солнценосный]

Это не идея, а сама логика композиции диктует не оставлять лохматую бахрому сюжетных нитей! Если свинья нужна, пусть работает на сюжет, оставлять ее просто для запаха, ради вилланского колорита непрофессионально, тем более она выписана ярко и сразу. Читатель натыкается на хрюшку с первых же слов и думает: ага, хрюндель тут неспроста, что-то будет... А вот хрен, это автор тиснул неподумавши, красоты ради... Печаль.

[Саша Тэмлейн]

дело ведь не свинье, а в создании спокойного пейзажа захолустья)

[Ра солнценосный]

Вы разве не видите, я предугадываю ваши ответы в своих репликах: "оставлять ее(свинью) просто для запаха, ради вилланского колорита непрофессионально, тем более она выписана ярко и сразу". А дальше рекомендация не оставлять оборванных нитей, тем более ваша героиня недвусмысленно ассоциирует себя с этой свиньей: "Аррен подумала, что она бы и сама не отказалась этак завалиться в лужу помоев, похрюкивать и блаженствовать до конца дней." Если это не ружье, висящее на сцене, то я уж не знаю... Выходит, совершенно посторонние свиньи правят вашей рукой, произвольно вмешиваясь в текст.

[Саша Тэмлейн]

ок )))

[Гость_Aardan_*]

Вы разве не видите, я предугадываю ваши ответы в своих репликах: "оставлять ее(свинью) просто для запаха, ради вилланского колорита непрофессионально, тем более она выписана ярко и сразу". А дальше рекомендация не оставлять оборванных нитей, тем более ваша героиня недвусмысленно ассоциирует себя с этой свиньей: "Аррен подумала, что она бы и сама не отказалась этак завалиться в лужу помоев, похрюкивать и блаженствовать до конца дней." Если это не ружье, висящее на сцене, то я уж не знаю... Выходит, совершенно посторонние свиньи правят вашей рукой, произвольно вмешиваясь в текст.

Мне кажется, посты такого рода пишутся исключительно от скуки.

[Ра солнценосный]

Мне кажется, посты такого рода пишутся исключительно от скуки.

Вы просто не осознали ценность бисера, рассыпанного тут. Это обычное заблуждение о недопустимости вмешательства в авторскую фантазию, свойственное людям неопытным, сосредоточенным лишь на логике сюжета, и полагающим, что символы и сакральные знаки бытия не имеют значения. (это я вернул вам оплеуху, за переход на личности) Если вам Чехов не указ, попробуйте осмыслить концепцию Кэмпбелла о "герое с тысячью лицами", где подробно рассматривается порядок любого сказания от древнейших апокрифов до наших дней.

[Гость_Aardan_*]

Вы просто не осознали ценность бисера, рассыпанного тут. Это обычное заблуждение о недопустимости вмешательства в авторскую фантазию, свойственное людям неопытным, сосредоточенным лишь на логике сюжета, и полагающим, что символы и сакральные знаки бытия не имеют значения. (это я вернул вам оплеуху, за переход на личности) Если вам Чехов не указ, попробуйте осмыслить концепцию Кэмпбелла о "герое с тысячью лицами", где подробно рассматривается порядок любого сказания от древнейших апокрифов до наших дней.

Это я-то - сосредоточен лишь на логике сюжета? Отнюдь, я не сторонник чисто "сюжетных" текстов. Просто свинья здесь - это всего лишь деталь, одна из многих. Это не ружье, оно не обязано стрелять. У того же Кафки в "Процессе", например, есть момент, когда К. пристально разглядывает девушку, высунувшуюся из окна второго этажа. Он видит ее впервые и не увидит более никогда, однако она описывается, как если бы этот эпизод был важен.

Что же касается оплеух и переходов на личности, то я хорошо отношусь к четким и ясным позициям, а не к уклончивым ответам, полным символов, сакральных знаков и отсылок к Чехову и Кэмпбеллу. Отсюда проистекает и мой тон.

[Ра солнценосный]

Что поделать, кто-то сидит на корточках, а другой распрямился во весь рост, чтобы дотянуться до звезд.