Бусидо. Незаконченная повесть. Опции

[Клоп в сапогах]

Бусидо



Иногда я вижу счастливый сон. Один и тот же, с небольшими вариациями. Он как прореха в тюремной кровле черепа. Сквозь него светит солнце. Мне снится, что мы не встретились. Что мы победили их как-то иначе. Что их, последних кроме нас, невероятным образом убил кто-то третий. Я вижу, как мы все, сколько нас было на тот момент, или даже больше, стоим на палубе, под открытым небом. Мы хохочем, кричим «Ура!», глядя на плывущие обломки, пластиковые цистерны, тряпьё и ещё что-то невразумительное, не опознаваемое в стынущем крошеве, начинающего каменеть океана. Случай решил за нас. Створки невидимого шлюза распахиваются и мы, свободные от груза, входим в акваторию прошлого. Ровно в те же воды. Радость настолько сильная, что я просыпаюсь от сердцебиения. Я жду, когда недоосознанность на границе сна и яви полностью рассеется, и отправляюсь в санузел, чтобы смыть власть несбыточного.

Это вовсе не значит, что если всё повторится, я поступлю иначе. Я видел, что творили японцы с пленными, когда архивировал военную кинохронику времён Второй Мировой. Даже не знаю, что было страшнее – то, что они делали, или то, что они это снимали и показывали новобранцам для поднятия боевого духа. Выбора не было. Мы не могли разойтись миром, потому что мир распался на чистую воду, безопасную пищу и кубометры, где можно стащить с себя противогаз. Он семантически деградировал до ресурса. Ни бог, ни царь и не герой не смогли бы вернуть ему пацифистского лоска. И всё же, что-то не даёт мне покоя по сию пору. Одно время я всерьёз думал, что это хворая совесть, но при ближайшем рассмотрении оказалось, что старая карга даже не чихнула. Закутавшись в белый саван, она всё ещё принимает военный парад, изредка вскидывая руку в римском приветствии. По всем вопросам национальной безопасности мы в длительном и результативном партнёрстве.

Ударный авианосец ВВС США «Нимиц» японцы взяли боем. Им сильно повезло. После штурма его почти не пришлось латать. Несколько лет мы зануднейшим образом играли в прятки. Водил низкоорбитальный спутник «Кутузов». Однажды Михаил Илларионович моргнул не вовремя, а может метеорологический пакет данных застрял у него на вводе/выводе, и игру он проиграл, потому что «Бусидо-Нимиц» исчез с наших экранов, растворился в Индийском океане куском радиоактивного рафинада. Создалось впечатление, что авианосец стремительно затонул. Ржавый антиквариат времён первой военной декады плохо распознавался оборонными системами. Навигацию «Бусидо» могли прервать как древние рогатые мины, так и коллективное бессознательное, воззвавшее к ритуальному самоубийству. Скажу честно, гадали мы не долго, а расстроились не сильно. И напрасно.

Семь лет спустя атомный ледокол «Ленинский путь» и сопровождавший его эсминец «Неусыпный» шли южным берегом Средиземного моря в направлении Сеуты. Мы эвакуировали на большую землю посёлок при сицилийской зенитной базе. Разновозрастные и разнополые люди заполонили жилые отсеки и грузовые палубы. Люди были повсюду: на полу, на столах, на трапах. Отправляясь в капитанский гальюн, нужно было деликатно стучать, чтоб расквартированный там механик на время прервал свой отдых. В торпедном отсеке поселилась бригада пищеблока - двенадцать щебетливых женщин. Мы, осоловевшие от бессонницы и постоянного гвалта, глупо шутили, что фашистские подлодки узнают почем фунт лиха, занеси их нелёгкая в сектор обстрела.

В сутках пути от Сеуты приборы зафиксировали на полуострове толчки в 5-6 баллов после чего мы лишились спутниковой навигации и связи. Мы ослепли. Радиозапрос ничего не прояснил. Связь с Сеутой одновременно потеряли все наши суда и наземные станции. Ни один из спутников, в том числе оборонных, не отвечал на позывные. Я запустил с эсминца беспилотный разведчик, и мы увидели, что Сеута в огне, и горит она целиком. Как солнце. Радиоактивный шквал пришёл с северо-запада и толкнул судно в просвинцованный борт. Заверещали радиационные датчики.

Если говорить о наших стратегических потерях языком криминалистической метафоры – это было похоже на огнестрельное ранение в лицо, с близкого расстояния, произведённое из неустановленного оружия, причём стрелял невидимка. Он убил нас насмерть. Хорошо помню надмирную отстранённость, с высоты которой наблюдал я за собственной, на первый взгляд, осмысленной деятельностью. Я отдавал приказы, сверялся с данными телеметрии и слушал в пол-уха предынфарктные вопли главнокомандующего, доносившиеся из наушников пунцового радиста. Но всё это уже не имело значения. Единственное, что в действительности было важно – захочет он поговорить или нет. Тот, кто нас убил. И он захотел. Это случилось через пять часов после атаки на Сеуту, в тот самый момент, когда майор контрразведки Владимир Краузе пришёл забрать моё табельное оружие.

Согласно уставу, в случае внезапного военного конфликта с неясным исходом, командование должен был принять старший по званию особист. У нас таких оказалось две штуки – Краузе на эсминце и Шорников на атомоходе. Будучи в одинаковом статусе они исполнили неуклюжий ритуал жеребьёвки. Выпало Краузе, о чём я сразу пожалел. Бледный, а под номенклатурным бременем и вовсе зелёный Краузе, шуток не понимал. Он стекленел, выпячивал нижнюю челюсть и, вероятно, всерьёз полагал, что все мы смерти ему желаем, скорой и бесславной. На самом деле мы, то есть все те, кого в случае неминуемого поражения он должен был отвести в носовой трюм и расстрелять, чтоб врагу не достались государственные тайны из наших голов, относились к Владимиру Краузе с сочувствием. Нас было пятеро. Троих я очень хорошо знал по старым совместным разработкам. С Генкой Маисовым мы сделали когда-то «Мойдодыра», да и вообще давно дружили, а семейная пара Кушнеров - Лена и Миша, работали на проекте «Тихий Омут». Это были лучшие наши инженеры-технологи. Волшебники, способные превратить ворох замусоленных чертежей в действующий прибор раньше, чем бездельники вроде меня, найдут ключевую ошибку в расчётах и докажут физическую невозможность работы оного.

В два часа дня, на дипломатической частоте с нами вышел на связь некто Ивамото Кацу. Почти безупречным русским языком он выразил желание поговорить с капитаном судна сопровождения и представился, ни больше ни меньше - адмиралом военно-морских сил Японии. Командный пункт «Неусыпного» похожий одновременно на проходной двор и на коридор перед экзаменационным кабинетом в разгар сессии, превратился в музей восковых фигур. Краузе высказался, в том смысле, что при сложившихся обстоятельствах переговоры не могут состояться без участия первых лиц государства. Из последней сводки мы все, и Краузе тоже, знали, что первое лицо перенесло обширный инфаркт и лежало на Шпицбергене в коме. Но время стоило потянуть.

- К сожалению, - доброжелательно сказал господин Ивамото – мы не можем ждать.

Связь прервалась и море по правому борту превратилось в свет. Эсминец швырнуло так, что по чистой случайности, а может быть благодаря выверенному расчёту, он чуть было не задел атомоход, потом нас крутануло, как деревянный кораблик в сливной дыре унитаза и только потом я услышал рёв страшного взрыва. Враг убедительно играл мускулами. Отбить атаку низкоорбитального боевого спутника, вероятно, близкого по характеристикам к нашим собственным, мы сейчас не могли. Мы даже не имели возможности его отслеживать.


Всё складывалось так скверно, что я, признаться, на какое-то время забыл, что могло быть хуже. В санблоке, с пузырём льда на ушибленном лбу (футляр от портативной радиостанции оказался не закреплён), я выслушал сводку о смертях и ранениях, после чего, сидящий на соседней койке Краузе (сама рация тоже нашла адресата) заорал нечленораздельно и вцепился мне в горло. Он, оказывается, всегда подозревал, что я агент восточной коалиции и теперь, когда оборонная сеть, которую я программировал, оказалась под контролем японцев, нет никакого в этом сомнения. Краузе хватался раздробленной рукой за кобуру, здоровой за сердце и только кубик клозапина и вменяемость старшего офицерского состава временно спасли положение. Японцы аккуратно вышли на связь ровно через час. Иезуитски вежливый Ивамото Кацу осведомился всё ли в порядке и выразил озабоченность по поводу случайных жертв.

Они хотели наш атомоход. Предполагалось, что мы выйдем к атлантической горловине Гибралтарского пролива, оставим его и на эсминце уйдём к большой земле.

- Мы не в силах вывезти всех на одном судне. – Честно сказал я в потрескивающую пустоту - Нам придётся вернуться, оставить часть людей на Сицилии и только потом мы сможем выполнить ваши требования.
- Это невозможно. – Вздохнул господин Ивамото не без сочувствия. – Мы очень спешим. Если прочие варианты решения этой проблемы покажутся вам малоэтичными, мы согласны принять атомоход с вашей командой и людским грузом.

Маисов, усталым привидением маячивший в дверном проёме командной рубки бесшумно, но очень выразительно сказал одними губами: «Они нас сожрут».

- Я должен согласовать ваши требования с руководством страны. Решение будет принято через два часа.
- Через час.
Мне показалось, что Ивамото тихо беззлобно смеётся.
- Вы мудрый человек, Максимилиан-сан. Решения мудреца не требуют ревизии, а сам мудрец - надзора.

За отпущенный час мы выяснили на удивление много. Во-первых, система берегового слежения за беспилотными объектами не обнаружила каких-либо отклонений в суточных траекториях наших спутников. Никто не пролетал над нами за прошедшие два часа, никто вообще не открывал огонь. Нас эффектно пугало чужое, абсолютно невидимое устройство. Во-вторых, холодало. Море Альборан вставало обычно к декабрю, но в этом году всё усугубилось. Прогноз, который мы успели получить перед нападением, обещал добротные «-20C» в ближайшие дни. Это означало, что у нас есть объективные причины двигаться медленно. Третья новость не была новостью. Все мы ждали её, но каждый надеялся на отсрочку. Главнокомандующий умер. Траурный хаос ослабил крепёжные болты властной вертикали. С интервалом в несколько минут я получил из центра взаимоисключающие указания от двух разных чиновников, после чего третий, вусмерть пьяный, заплетающимся языком приказал «тянуть время и действовать по обстоятельствам». Им было не до нас. Спустя час я сказал адмиралу Ивамото, что мы принимаем его условия, потом оповестил команду и пассажиров о нашем невесёлом положении и приготовился к бунту. Бунта не последовало.

Наступило очень странное время. Каждая минута вставлялась в голову, как патрон в обойму. Мы плавно изменили курс, отклонившись к побережью, где лёд был толще. Суета улеглась. В операционной собирали руку несчастному Краузе. Симфонический оркестр в концертном зале атомохода настраивался перед ежевечерней трансляцией. На камбузе эсминца варились запланированные макароны. По общему каналу связи кок с ледокола, где в это же время эстетски готовили плов, отпускал глумливые шутки в адрес «макаронолюбцев-рисоотступников». Наши дамы, все двенадцать штук, грозили в ответ вермишельной реформацией.

Я думаю, бескрайняя война произвела над нами селекцию. Те, кто не мог жить в режиме Future in the Past – будущего в прошедшем, просто вышли вон, поврозь и одновременно, единолично и целыми государствами. А мы остались. Мы научились красиво танцевать со смертью, не наступая ей на ноги и не заглядываясь на её декоративную косметику. В ту пору я твёрдо был настроен сохранить нас в этом статусе любой ценой. Никому, за исключением выборочных штабных идиотов, в голову не могло прийти, что мы покорно отдадим судно, да ещё с людьми. Маисов видел, как зенитчики с Сицилийской базы азартно спорили за ужином, каким именно образом Макс Озинцев научит японцев букву «ы» выговаривать. И понадобится ли ему для этого помощь с материка или он управится подсобными логопедическими средствами навроде «Ладьи Харона».
На шахматной доске океана суперпозиция волн от пары инфразвуковых торпед действительно лечит заикание. Дефекты речи устраняются вместе с их носителями. Только враг наш не играл в шахматы. Он играл в прятки. Ничего из имеющегося «терапевтического» арсенала я не мог пустить в дело. Хуже того, не мог я рассчитывать и на помощь – любое постороннее судно всевидящий Ивамото без промедления утопит, а затем выразит нам свою укоризну и соболезнования.

После ужина к рубке начали самопроизвольно стекаться люди, полагающие себя полезными в деле. В дверь ежеминутно стучали, чуть слышно скреблись, а иногда и колотили, чтобы потом робко поздороваться и изложить в краткой или развёрнутой форме свои соображения. Сильнее всех донимали меня системщики. Они выстроились ливонским клином, и каждый первый рассказывал про то, как выследить и перенаправить вражеский спутник, а каждый второй – почему этого делать не стоит. Когда умников набралось человек сорок, мы перебрались в конференц-зал и там к Мише Кушнеру протолкнулся первый, действительно полезный человек.

Это был молодой инженер-гидроакустик, который знал, как найти нашего невидимку. Оказывается, транзитные маскировочные шумы всегда чуть запаздывают относительно нейтральных. И этого «чуть», при должном разрешении приёмника, нам хватит, чтоб прозреть. «Поднимите мне веки» - мечтательно сказал Кушнер – «А? Мальчонка-то прав. Мы пойдём соберём приблуду, а ты, душа моя, как закончишь костерить этих расслабленных счетоводов, кинь шифровку на Канаверал. Пусть постучат там чем-нибудь. Не громко».

Я воевал с системщиками недолго и кроваво. Все они принадлежали к когорте толковых, но очень уж неопытных укротителей ассенизаторских машин и швейных конвейеров. В силу узости задач в их послужном списке, для некоторых стало откровением, что коды доступа к боевым спутникам родины а, возможно, и вражескому устройству, просто отсутствуют. Спутник или пребывает под постоянным контролем оператора или, в случае исчезновения последнего, обретает «свободу» - автономность в принятии решений. Существуют довольно сложные терминальные коды, запускающие процесс самоликвидации устройства. При введении кода верифицируются географические координаты источника запроса. В случае противоречивых, неоднозначных или ошибочных значений, спутник стреляет. Кто-то остроумный моментально предложил подослать японцам «жука-плавунца», который попытается склонить к суициду наш флагманский оборонный спутник - «Лаврентия Берию».

Воспользовавшись общим воодушевлением, я отослал всю кодлу системщиков чертить и программировать жука-провокатора. Маисов, с нескрываемым ехидством наблюдавший весь этот балаган, сказал, что Паниковский имеет в моём лице прямого последователя.

- Пилите Шура, они золотые. А ты не мог увлечь их чем-нибудь более продуктивным? Они, вообще говоря, неглупые ребята.
- Мог, но они бы отказались пилить переборки. – Вздохнул я, понимая, что Маисов тоже верит в Деда Мороза.
- Зачем?
- Корпус надо облегчать. Больше народу спасём.

[mechanik]

Ну да, на капитана эсминца ГГ как-то не тянет. Вообще на капитана корабля повадками не похож ни разу. А все остальное - супер. И Будущий Главнокомандующий и Пророк хорош, любо-дорого