Скончался Маркес Опции

[Каркун]

Скончался Габриэль Гарсиа Маркес...

http://lifenews.ru/news/131509

[Гость_Monk_*]

Удивительный писатель. В молодости мне было невероятно трудно его читать, но впечатление осталось на всю жизнь. Возможно, надо перечитать в более зрелом возрасте.

[moiser]

но впечатление осталось на всю жизнь.

Утопленник?

[Каркун]

но впечатление осталось на всю жизнь.

Да, впечатление тоже хранилось долго.
Правда, Маркес так и не стал для меня любимым писателем - как и Борхес.
А вот Кортасар на одно время стал - я его прочел позже... Правда, давно уже не перечитывал.

[Mishka]

Да, впечатление тоже хранилось долго.
Правда, Маркес так и не стал для меня любимым писателем - как и Борхес.
А вот Кортасар на одно время стал - я его прочел позже... Правда, давно уже не перечитывал.

Как разно все.
Маркес тоже не стал любимым писателем, но почтение к нему есть.
Борхес стал и останется.
А вот Кортасар видится как красивая игрушка на пути к Борхесу.

[Каркун]

Как разно все.

А еще был прочитан примерно в то же время Мигель Отеро Сильва...

А вот Кортасар видится как красивая игрушка на пути к Борхесу.

Ну, это все субъективно )

[Mishka]

Мигель Отеро Сильва...

Не читал, загляну, ознакомлюсь.

Ну, это все субъективно )

Может и субъективно. Но это не вкусовщина: Борхес-то много выше одного из своих учеников.
А вот Маркес, узнал, на полтора года стал отшельником, чтобы написать свои 100 лет. От кого сейчас можно ждать таких подвигов? А Сэлинджер, который жил в сарае?

[Граф]

Читал, помню, скорблю.

[Гость_AndreyBondarenko_*]

Маркес

Странные тени, странные женщины.
И гигантские рыжие муравьи – в запретной прозе.
Как же это тогда завораживало.
Тогда, в нежном двенадцатилетнем возрасте.
Странная книга попала случайно в руки.
Не уследили самодовольные взрослые.
Недальновидные, глупые и одинокие.
Знать, так решили Боги.
Странные речи, странные сумерки.
Невообразимые и нелогичные поступки.
Тихая ночь смело рисует
В подростковом мозгу – странные и изысканные рисунки.
Импрессионизм тупо отдыхает.
Отдыхают Сезанн и Моне, вместе взятые.
Спасибо вам, сеньор Габриэль Гарсия.
Питерский дождик плачет – сиреневыми каплями…

[NatashaKasher]

Спасибо за стихотворение.
Перебарщиваете словом "странный", и тире лишние на мой взгляд (меньше драматизма больше эффекта),
но я понятно о чём речь. В двенадцать такое прочесть, да ещё запретное. Я в этом возрасте "Мастера и Маргариту" читала, правда изданную, но всё равно, такое - на всю жизнь.

У меня целая житейская драма с "100 лет" связана, я собственно его так и не дочитала. Но Любовь во время холеры читала недавно - с трепетом.

"Так было всегда: запах горького миндаля наводил на мысль о несчастной любви."

[Гость_AndreyBondarenko_*]

Спасибо за стихотворение.
Перебарщиваете словом "странный", и тире лишние на мой взгляд (меньше драматизма больше эффекта),
но я понятно о чём речь. В двенадцать такое прочесть, да ещё запретное. Я в этом возрасте "Мастера и Маргариту" читала, правда изданную, но всё равно, такое - на всю жизнь.

У меня целая житейская драма с "100 лет" связана, я собственно его так и не дочитала. Но Любовь во время холеры читала недавно - с трепетом.

"Так было всегда: запах горького миндаля наводил на мысль о несчастной любви."

Запах несчастной любви наводил на мысль отдаться - года на два-три - всем превратностям Иностранного легиона...

[сивер]

РАССКАЗ Г.МАРКЕСА "ГЛАЗА ГОЛУБОЙ СОБАКИ".

«...Она пристально смотрела на меня, а я все не мог понять, где прежде я
видел эту девушку. Ее влажный тревожный взгляд заблестел в неровном свете
керосиновой лампы, и я вспомнил - мне каждую ночь снится эта комната и
лампа, и каждую ночь я встречаю здесь девушку с тревожными глазами. Да-да,
именно ее я вижу каждый раз, переступая зыбкую грань сновидений, грань яви и
сна. Я отыскал сигареты и закурил, откинувшись на спинку стула и балансируя
на его задних ножках, - терпкий кисловатый дым заструился кольцами. Мы
молчали. Я - покачиваясь на стуле, она - грея тонкие белые пальцы над
стеклянным колпаком лампы. Тени дрожали на ее веках. Мне показалось, я
должен что-то сказать, и я произнес наугад: "Глаза голубой собаки", - и она
отозвалась печально: "Да. Теперь мы никогда этого не забудем". Она вышла из
светящегося круга лампы и повторила: "Глаза голубой собаки. Я написала это
повсюду".

Она повернулась и отошла к туалетному столику. В круглой луне зеркала
появилось ее лицо - отражение лица, его оптический образ, двойник, готовый
раствориться в трепетном свете лампы. Грустные глаза цвета остывшей золы
печально посмотрели на меня и опустились, она открыла перламутровую
пудреницу и коснулась пуховкой носа и лба. "Я так боюсь, - сказала она, -
что эта комната приснится кому-нибудь еще, и он все здесь перепутает." Она
щелкнула замочком пудреницы, поднялась и вернулась к лампе. "Тебе не бывает
холодно?" - спросила она. "Иногда бывает..." - ответил я . Она раскрыла
озябшие руки над лампой, и тень от пальцев легла на ее лицо. "Я, наверно,
простужусь, - пожаловалась она. - Ты живешь в ледяном городе".

Керосиновый огонек делал ее кожу медно-красной и глянцевой. "У тебя
бронзовая кожа, - сказал я. - Иногда мне кажется, что в настоящей жизни ты
должна быть бронзовой статуэткой в углу какого-нибудь музея". "Нет, -
сказала она. - Но порой мне и самой кажется, что я металлическая - когда я
сплю на левом боку и сердце гулко бьется у меня в груди". - "Мне всегда
хотелось услышать, как бьется твое сердце". - "Если мы встретимся наяву, ты
сможешь приложить ухо к моей груди и услышишь". -"Если мы встретимся
наяву..." Она положила руки на стеклянный колпак и промолвила: "Глаза
голубой собаки. Я всюду повторяю эти слова".

Глаза голубой собаки. С помощью этой фразы она искала меня в реальной
жизни, слова эти были паролем, по которому мы должны были узнать друг друга
наяву. Она ходила по улицам и повторяла как бы невзначай: "Глаза голубой
собаки". И в ресторанах, сделав заказ, она шептала молодым официантам:
"Глаза голубой собаки". И на запотевших стеклах, на окнах отелей и вокзалов
выводила она пальцем: "Глаза голубой собаки". Люди вокруг лишь недоуменно
пожимали плечами, а официанты кланялись с вежливым равнодушием. Как-то в
аптеке ей почудился запах, знакомый по снам, и она сказала аптекарю: "Есть
юноша, которого я вижу во сне. Он всегда повторяет: "Глаза голубой собаки".
Может быть вы знаете его?" Аптекарь в ответ рассмеялся неприязненно и отошел
к другому концу прилавка. А она смотрела на новый кафельный пол аптеки, и
знакомый запах все мучил и мучил ее. Не выдержав, она опустилась на колени и
губной помадой написала на белых плитках: "Глаза голубой собаки". Аптекарь
бросился к ней: "Сеньорита, вы испортили мне пол. Возьмите тряпку и сотрите
немедленно!" И весь вечер она ползала на коленях, стирая буквы и повторяя
сквозь слезы: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки". А в дверях
гоготали зеваки, собравшиеся посмотреть на сумасшедшую.

Она умолкла, а я все сидел, покачиваясь на стуле. "Каждое утро, -
сказал я, - я пытаюсь вспомнить фразу, по которой должен найти тебя. Во сне
мне кажется, что я хорошо заучил ее, но проснувшись, я не могу вспомнить ни
слова". - "Но ты же сам придумал их!" - "Да. Они пришли мне в голову потому,
что у тебя пепельные глаза. Но днем я не могу вспомнить даже твоего лица".
Она стиснула в отчаянии пальцы: "Ах, если бы нам знать по крайней мере
название моего города!"

Горькие складки легли в уголках ее губ. "Я хочу до тебя дотронуться", -
сказал я. Она вскинула глаза, я язычки пламени заплясали в ее зрачках. "Ты
никогда не говорил этого", - заметила она. "А теперь говорю". Она опустила
глаза и попросила сигарету. "Почему же, - повторила она, - мне никак не
вспомнить название своего города?" - "А мне - наши заветные слова", - сказал
я. Она грустно улыбнулась: "Эта комната снится мне так же, как и тебе". Я
поднялся и направился к лампе, а она в испуге отступила назад, опасаясь, что
я случайно заступлю за невидимую черту, пролегающую между нами. Взяв
протянутую сигарету, она склонилась к огоньку лампы. "А ведь в каком-то
городе мира все стены исписаны словами "глаза голубой собаки", - сказал я. -
Если я вспомню эти слова, я отправлюсь утром искать тебя по всему свету". Ее
лицо осветилось красноватым огоньком сигареты, она глубоко затянулась и,
покручивая сигарету в тонких пальцах сказала: "Слава богу. Я, кажется,
начинаю согреваться", - и проговорила нараспев, будто повторяя за пишущим
пером: "Я... начинаю... - она задвигала пальцами, будто сворачивая в
трубочку невидимый листок бумаги по мере того, как я прочитывал написанные
на нем слова, - согреваться..." - бумажка кончилась и упала на пол -
сморщенная, крохотная, превратившаяся в пыль золы. "Это хорошо, - сказал я.
- Мне всегда страшно, когда ты мерзнешь".

Так мы и встречаемся с ней, вот уже несколько лет. Порою в тот момент,
когда мы находим друг друга в лабиринте снов, кто-то там, снаружи, роняет на
пол ложечку, и мы просыпаемся. Мало-помалу мы смирились с печальной истиной
- наша дружба находится в зависимости от очень прозаических вещей.
Какая-нибудь ложечка на рассвете может положить конец нашей короткой
встрече.

Она стоит за лампой и смотрит на меня. Смотрит так же, как в первую
ночь, когда я очутился среди сна в странной комнате с лампой и зеркалом и
увидел перед собой девушку с пепельными глазами. Я спросил: "Кто вы?" А она
сказала: "Не помню..." - "Но мы, кажется, уже встречались?" - "Может быть.
Вы могли сниться мне, в этой самой комнате".- "Точно! - сказал я. - Я видел
вас во сне". - "Как забавно, - улыбнулась она. - Значит, мы с вами
встречаемся в сновидениях?"

Она затянулась, сосредоточенно глядя на огонек сигареты. И мне опять
показалось, что она - из меди, но не холодной и твердой, а из теплой и
податливой. "Я хочу дотронуться до тебя", - повторил я. "Ты все погубишь, -
испугалась она. - Прикосновение разбудит нас, и мы больше не встретимся". -
"Вряд ли, - сказал я. - Нужно только положить голову на подушку, и мы
увидимся вновь". Я протянул руку, но она не пошевелилась. "Ты все
погубишь... - прошептала она. - Если переступить черту и зайти за лампу, мы
проснемся заброшенные в разные части света".- "И все же", - настаивал я. Но
она лишь опустила ресницы: "Эти встречи - наш последний шанс. Ты же не
помнишь ничего наутро". И я отступил. А она положила руки на лампу и
пожаловалась: "Я никогда не могу заснуть после наших встреч. Я просыпаюсь
среди ночи и больше не могу сомкнуть глаз - подушка жжет лицо, и я все
твержу: "Глаза голубой собаки. Глаза голубой собаки".

"Скоро рассвет, - заметил я. - Последний раз я просыпался в два часа, и
с тех пор прошло много времени". Я подошел к двери и взялся за ручку.
"Осторожнее, - предупредила она. - За дверью живут тяжелые сны". - "Откуда
ты знаешь?" - "Совсем недавно я выходила туда и с трудом вернулась назад. А
проснувшись, заметила, что лежу на сердце". - Но я все же приоткрыл дверь.
Створка подалась, и легкий ветерок принес снаружи запах плодородной земли и
возделанной пашни. Я повернул к ней голову и сказал: "Тут нет коридора. Я
чувствую запах поля". - "Там, за дверью, - сказала она, - спит женщина,
которая видит поле во сне. Она всегда мечтала жить в деревне, но так никогда
и не выбралась из города". За дверью светало, и люди повсюду уже начали
просыпаться. "Меня, наверное, ждут к завтраку", - сказал я. Ветер с поля стал слабее, а потом стих. Вместо него послышалось ровное дыхание спящего, который только что перевернулся в постели на другой бок. Стих ветерок, а с ним умерли и запахи.

"Завтра мы непременно узнаем друг друга, - сказал я. - Я буду искать
женщину, которая пишет на стенах: "Глаза голубой собаки". Она улыбнулась
грустно и положила руки на остывающий колпак лампы: "Ты ничего не помнишь
днем". Ее печальный силуэт уже начал таять в предутреннем свете. "Ты
удивительный человек, - сказала она. - Ты никогда не помнишь своих снов".

1950 г.

[сивер]

ГАБРИЭЛЬ ГАРСИА МАРКЕС
ПРОЩАЛЬНОЕ ПИСЬМО

”Если бы Господь Бог на секунду забыл о том, что я тряпичная кукла, и даровал мне немного жизни, вероятно, я не сказал бы всего, что думаю; я бы больше думал о том, что говорю.

Я бы ценил вещи не по их стоимости, а по их значимости.

Я бы спал меньше, мечтал больше, сознавая, что каждая минута с закрытыми глазами – это потеря шестидесяти секунд света.

Я бы ходил, когда другие от этого воздерживаются, я бы просыпался, когда другие спят, я бы слушал, когда другие говорят.

И как бы я наслаждался шоколадным мороженым!

Если бы Господь дал мне немного жизни, я бы одевался просто, поднимался с первым лучом солнца, обнажая не только тело, но и душу.

Боже мой, если бы у меня было еще немного времени, я заковал бы свою ненависть в лед и ждал, когда покажется солнце. Я рисовал бы при звездах, как Ван Гог, мечтал, читая стихи Бенедетти, и песнь Серра была бы моей лунной серенадой. Я омывал бы розы своими слезами, чтобы вкусить боль от их шипов и алый поцелуй их лепестков.

Боже мой, если бы у меня было немного жизни… Я не пропустил бы дня, чтобы не говорить любимым людям, что я их люблю. Я бы убеждал каждую женщину и каждого мужчину, что люблю их, я бы жил в любви с любовью.

Я бы доказал людям, насколько они не правы, думая, что когда они стареют, то перестают любить: напротив, они стареют потому, что перестают любить!

Ребенку я дал бы крылья и сам научил бы его летать.

Стариков я бы научил тому, что смерть приходит не от старости, но от забвения.

Я ведь тоже многому научился у вас, люди.

Я узнал, что каждый хочет жить на вершине горы, не догадываясь, что истинное счастье ожидает его на спуске.

Я понял, что, когда новорожденный впервые хватает отцовский палец крошечным кулачком, он хватает его навсегда.

Я понял, что человек имеет право взглянуть на другого сверху вниз лишь для того, чтобы помочь ему встать на ноги.

Я так многому научился от вас, но, по правде говоря, от всего этого немного пользы, потому что, набив этим сундук, я ухожу.”

[ШАМАНка]

Я книги Маркеса для себя открыла совсем недавно - в начале весны 2014 года. Меня поразили живые образы, реалистичность. смешиваемая с мистическими элементами, глубина мысли. Кроме того, я отркыла для себя новую историю. Спасибо Автору за его мысли, книги! Скорблю о потере...