Индекс Ноль, Политота, постреляшки, трогательное. Остро нуждается в критике! Опции

[LioSta]

Единственная моя вещь, написанная на одном дыхании. Относительно вычитана, но требует сурового и справедливого взгляда со стороны. Что общественная система недоработана - сама знаю
Буду выкладывать частями.

- Отлично, обращайтесь еще. Хороших продаж! – я повесила трубку.
Хороших продаж. В мире, где всё продается и покупается, это выражение стало лучшей заменой устаревшему «всего доброго». Добром теперь считалась высокая рентабельность, а пожелания удачи гармонично сменились маркетинговым расчетом.
Говоря «всё», я отнюдь не преувеличиваю. Из эпохи спекуляций дешевой колбасой мы плавно перешли к барыжению китайской электроникой, а оттуда – к перепродажам собственных детей. Теперь, если ты хочешь жить и чего-то добиваться, ты обязан доказать свою полезность обществу. Прошли те времена, когда по улицам шатались сотни тунеядцев, попрошаек, праздной «золотой молодежи» с полными карманами и не менее праздной «богемы» с карманами пустыми. Теперь все проще. Родился – учился – доказывай. Тебе на это дано целых семь лет: с окончания средней школы и до того, как в твоей личной карточке появится вожделенная запись «индекс 1». Или 2. Или 3 – неважно. Лишь бы не ноль…
Вначале было хорошо. После принятия закона об индексе полезности (как всегда, успешно скоммунизженного у западного аналога ) с улиц быстро и навсегда исчезли надоедливые бомжи, просящие «на хлебушек» ушлые дядьки и обросшие густым ворсом мнимые монахи. Куда исчезли и каким образом правительству, в порядке исключения, удалось быстро найти общий язык с многочисленными крышующими побирушек – широким массам осталось неизвестным. По зомбоящикам прошла волна пафосных репортажей об «очистке нации от гнили» и «новом законодательстве». Столетние дедки недобрым словом помянули Гитлера, всплакнув под рюмочку водки. Прошло несколько студенческих митингов, посудачили бабуси у подъездов. А потом началось.
Уже стоя в очереди, я поняла, куда делись бомжи и богемщики. Никуда. Вот они, родимые, рядышком. Стоят и благоухают - да так, что слезы текут.
Это было моей первой очередью. Я простояла в ней почти сутки, оглядывая бесконечный зал, забитый разношерстным народом. «Золотая молодежь» сбилась в кучку и попыталась штурмом взять вне очереди вожделенный кабинет – зря. Их пропустили, конечно. Но выражения лиц вчерашних мажоров, когда они вышли, заставили толпу испуганно схлынуть. Сынки нуворишей и дочери всевозможных «королей» молча, понуро прошествовали к выходу, сжимая в руках карточки с индексом «ноль».
В кабинет не спешил никто. Да, в очереди было гадко, неуютно и душно. Да, о стульях никто не подумал, а малочисленные кофе-машины давно опустели, приняв напор страждущих. Было тоскливо, было голодно и даже нервно-смешно. Отсутствовал только один обязательный элемент любой очереди – скука. Под расстрелом скучать не приходится.
Мне назначили индекс «один». Результат восьмилетней учебы в одном из престижных вузов страны. Протестовать я и не думала – лучше всякой полиции от протестов удерживали лица получивших «зеро». Баранки, дырки от бублика, ноли без палочки, смертники – многочисленные прозвища клеились к ним еще до того, как несчастные успевали выйти вон из огромного зала. Мне повезло.
«Индекс один» означал, что я имею образование (неважно, какое – понятия «вышки» и «бурситета» уравнивались) и могу выполнять полезную для общества работу. Однако, ввиду отсутствия официально зафиксированного опыта этой самой работы, мне не мог быть приписан индекс выше единицы. Трудовую книжку с жалким суммарным стажем в полтора года (и то не по специальности) у меня отобрали, заменив ее личной карточкой с проставленным индексом.
Доказующий – так называли тех, кто получил наименьший индекс. Именно им приходилось судорожно искать себе занятие (неважно, в какой области), чтобы, накопив стаж и добившись определенных успехов, заявить о себе как о соискателе на «двойку». Индекс «два» получали те, кто проработал не менее пяти лет в одной отрасли, выдвинул актуальное и готовое к применению новшество или сумел лучше организовать рабочий процесс на предприятии. «Тройка» давалась за достижения в области науки, медицины или искусства. Впрочем, артисты не могли рассчитывать ни на что выше тройки. Театр, кино и музыка отныне считались прикладными видами деятельности, предназначенными исключительно для поддержания хорошего настроения у широких масс. А хорошее настроение закономерно служило на благо рабочего процесса.
«Четверку» получали крупные производственники – владельцы заводов, фабрик, пекарен. Именно крупные – мелкие конторки, клепавшие из китайских запчастей на корейских станках продукцию под гордой маркировкой «Отечественный производитель», вымелись на первый уровень.
Индекс «пять» и выше, по идее, должен был присваиваться за что-то совсем уж фантастическое. Изобретение вечного двигателя, например. Неудивительно, что ни я, ни мои знакомые не слышали о случаях присвоения «пятерки».
Многочисленные политики, депутаты, олигархи, короли и корольки никуда не делись. Они продолжали сидеть на своих тепленьких местечках и привычно молоть языками. Однако каждый из этих «членов» стыдливо комкал в кармане свою карточку и понимал: либо покинуть кормушку и доказать обществу, что достоин проставленной там единицы, либо…
Несогласные находились. С ними разбирались быстро и четко – «ноль». Если ты «ноль», то ты бесполезен. А если ты бесполезен, то не имеешь права на жизнь. На потребление общественных благ (и в первую очередь – пищи), поскольку тебе нечего дать обществу взамен. Из-за тебя страдают другие, в тебя, как в черную дыру, впустую валятся те самые общественные блага. Каждый, кто не согласен, способен только разрушать общество изнутри. Выводы становились очевидными.
Пенсионеры, конечно, никуда не делись. Им даже не пришлось стоять в очереди – это «счастье» досталось только на долю тех, кому не исполнилось шестидесяти, но уже минуло восемнадцать. Никто не думал упразднять и пенсии. Их просто сократили – так, что один раз умереть стало дешевле и проще, чем жить.
Те, кто не мог потянуть хотя бы мало-мальски полезное изобретение, становились продавцами. Торговля осталась единственной сферой, позволяющей удержать пресловутую «единичку» и не скатиться в жуткий «ноль». Круговорот перепродаж завертелся с утроенной силой. Продавцы всего и вся – миллионный средний класс, крепкий в целом, но состоящий из неустойчивых элементов. Положение любого торговца всегда оказывалось шатким. Просто продавать было недостаточно – это грозило все той же дыркой от бублика. Следовало регулярно отчитываться о показателях продаж – чем они выше, тем прочнее позиция продавца. Конкуренция росла. Изобретались самые невероятные способы привлекать клиентов. Предложение приобрело неуклонную тенденцию к превышению спроса. Горькая правда заключалась в том, что при всем старании продавцу никогда было не подняться выше единицы. Те, кто жертвовал сном, едой и личным временем, ухитряясь помимо бесконечной торговли заниматься исследованиями в других областях, могли рассчитывать на вожделенную двойку. Но таких было очень мало – способных год за годом выдерживать невероятное напряжение, постоянно чувствуя между лопаток дуло невидимого автомата.
Находились и те, кто пытался «подкупить систему» - дать на лапу комиссии при очередном рассмотрении заявки или обязательной проверке. Проверка – «отсев» - устраивалась раз в полгода и не обходила вниманием никого, начиная от вчерашнего студента и заканчивая солидными деятелями предпенсионного возраста. Неважно, какой у тебя индекс – ты обязан его подтверждать. Постоянно. Раз за разом.
Сплошь и рядом индексы не подтверждались – «тройки» обваливались в «двушки», а то и вовсе в «палки». Гораздо реже происходил обратный процесс. И, если даже с четвертого индекса можно было упасть до нуля, то движение вверх оказывалось медленным, натужным, без перескоков через ступень.
Проверка шла по кругу, не прерываясь ни на мгновение. Заканчивая с одними, комиссия тут же бралась за других, а когда были пройдены другие, третьи и четвертые, подходило время снова проверять первых.
Состав комиссии менялся. Сделано это было, вероятно, с целью предупреждения коррумпированности и повышения непредвзятости. Каждый участник комиссии еще вчера сам был среди проверяемых и боролся за сохранение достигнутого индекса, доказывая, что он-то как раз никакая не дырка от бублика, а полезный и нужный член общества. И, конечно, совсем не в интересах вчерашних соискателей было потакать соискателям сегодняшним. Круговая порука давно уже не действовала, намертво задавленная жесткой конкуренцией, и пропихнуть неудачливого «члена» сегодня означало бы лишь риск подвергнуться смещению при следующей проверке. А то и раньше – если обман вскроется. Никто ведь не гарантировал, что пропихнутый не даст своему бывшему покровителю отказ.
«Обнуленные» отправлялись в закрытую зону. Никто точно не знал, что собой эта зона представляет. Ни одного репортажа о ней снято не было, а в новостных сводках проскакивали только сухие цифры: столько-то человек по результатам очередной проверки было выслано как бесполезных для общества. Может быть, зоной называли концлагерь для «вредных элементов» - во всяком случае, воображение подбрасывало именно такие ассоциации. Ни подтвердить, ни развеять их не удавалось – отправленные в зону исчезали безвозвратно, и сожалеть о них не полагалось. Полагалось молчать. Так, будто человека и не было.
Я со своим индексом-один вошла в тот самый средний класс, став очередной торговой единицей. Мое базовое образование педагога дало мне какие-никакие знания о человеческой психологии, а пара прочитанных книжек помогли худо-бедно наладить свой собственный микробизнес. Я продавала тексты. Точнее, контент. Писала на заказ для других торговцев – тех, кто ни разу в жизни не открыл учебника по русскому языку. Считалось, что мои творения будут способствовать продвижению товаров и услуг в эпоху, когда для наружной рекламы просто не осталось свободного места. Облепившие все мало-мальски заметные поверхности рекламные плакаты, листовки, щиты и даже видеоэкраны уже не могли привлечь даже малейшего внимания. Взгляд просто скользил сквозь них, и даже самые броские и извращенные призывы пропадали втуне. Рекламные фирмы разорялись – на их продукцию уже не было спроса. Собственно, в эпоху повсеместных перепродаж спрос практически исчез как явление. Нужно было изобрести действительно нечто особенное, чтобы это захотели купить. А, поскольку изобретательство стало прерогативой чуть ли не всего населения, и невероятные проекты сыпались как из рога изобилия, население очень быстро устало от новшеств. Потребности снизились, еще больше зажав многочисленных продавцов в тисках отсутствия клиентов. Торгаши всучали свои товары друг другу, все чаще совершая сделки по бартеру. Деньги не упразднились лишь благодаря производителям.
Именно владельцы заводов и фабрик стали моими основными клиентами. У незадачливых торгашей чаще всего просто не хватало воображения, чтобы выйти за рамки привычных методов рекламы и попробовать нестандартные средства. Впрочем, незадачливых становилось все меньше. Постепенно исчезали крикливые листовки, стирались дождем аляповатые постеры с откровенно наглыми призывами. Мне снова повезло – оказалось, что люди любят читать. Уставшие от бесконечного прессинга повелительных наклонений, массы потянулись к ненавязчивому легкому чтиву. И, хотя чтиво продолжало служить прежним целям, этот факт как-то уходил на второй план.
Попрощавшись с очередным довольным клиентом, я вздохнула. Работа, приносящая мне доход, не вызывала ничего, кроме отвращения. Конечно, именно она держала меня на плаву, помогая не опасаться падения в ноль. Впрочем, и «двойкой» это занятие мне не грозило. Я прочно закрепилась где-то между неудачниками и достиженцами, с тоской глядя в отсутствующую перспективу. Интуитивно я до сих пор умудрялась оставаться среди тех, чьи услуги были востребованы. В первую десятку и даже, наверное, сотню не входила, но в тысяче держалась крепко. А это уже становилось достижением. В определенном смысле, конечно.
За день мне приходилось просматривать тонны объявлений с предложениями работы. Я выписывала все возможные газеты, начиная с бесплатных листков и заканчивая солидными изданиями на десяти полосах. Подходящие предложения аккуратно обводила кружочками и начинала обзвон. Репутация позволяла мне самой назначать цену, и клиенты соглашались. Для них эти суммы были каплей в море – сотой долей дохода предприятия за день. А я на заработанное умудрялась оплачивать жилье, питаться и кормить любимого прожору-хомячка.
Иногда я давала собственные объявления в бесплатных или дешевых газетках. Еще один тоненький ручеек дохода. Редко, но клиенты звонили сами.
Один из таких звонков застал меня за кормежкой хомяка. Я рассеянно пушила густой мех на спинке животного и наблюдала за процессом набивания щечек, когда запиликал мобильник. Вздрогнув, взяла трубку, машинально отметив три нуля на конце номера – явно не из простых.
- Да.
- Это вы тексты пишете? – с места в карьер спросил нервный мужской голос.
Безумное время, безумные нравы. Для вежливости просто не осталось ни времени, ни места.
- Я. Хотите заказать?
- Хочу! – голос звонившего переместился на пол-октавы выше, став еще более нервным. – Мне нужен супер-текст! Такой, чтобы все захотели узнать обо мне и о моих открытиях!
Продажники – не мой конек. Я специализировалась на так называемых информационных текстах – том самом легком чтиве, в которое вставлялись намеки на тот или иной товар. Агрессивные рекламные простыни давно утратили актуальность.
Я попыталась объяснить этот нюанс странному клиенту, но он не дал себе труда дослушать.
- Просто расскажите миру обо мне! – трубка задребезжала от высокого надтреснутого голоса. -Неважно, как вы это сделаете! Я заплачу вам, заплачу щедро, не бойтесь. Какой у вас запрос? Ну? Говорите!
Я назвала ставку.
- Я оплачу ваш труд вдвое… втрое выше! – собеседник слегка задыхался, будто от быстрого бега. – Мы заключим договор. Я внесу аванс… половину стоимости, вас устроит? Да?
Я не успела ничего ответить – но он уже все решил.
- Назовите реквизиты, куда перечислить деньги, - в трубке чем-то пощелкало, - ну, давайте! Половина сейчас и еще половина… нет, больше! Еще больше – потом, когда мы придем к нашей цели, когда каждый человек будет знать мое имя!
- Простите, - я с трудом вклинилась в поток слов, - вы артист?
- Артист! – не то утвердительно, не то с сарказмом воскликнул голос. – Вот что – мы с вами встретимся. И сделаем так, что все в мире будут нуждаться во мне!
Его манера все решать, не спрашивая моего мнения, безумно раздражала. Я хотела напомнить, что «мир» - это всего-навсего одна страна, напрочь отрезанная непроницаемой стеной… но сдержалась. Ни к чему упоминать лишний раз и без того известные факты.
Артист между тем продолжал:
- Вам нужны деньги – я смогу обеспечить вас до конца жизни! – его голос с придыханием неприятно вонзался в мозг. – Я дам вам деньги, дам часть своей славы – все, что угодно! Приходите в антикафе «Боров». Я буду ждать сегодня вечером, после восьми… ради всего святого, приходите!
В трубке стукнуло, пискнуло, и разговор прервался. Странная это была беседа. Односторонняя. Я аккуратно положила мобильник на место и вернулась к хомяку.
Заманчивое предложение, нечего сказать. Заманчивое и странное. Конечно, ни в какое антикафе с дурацким названием я не собиралась.

[А. Нур]

Nice. Хорошо идёт под местное подражание нашей муниципальной музыки.

Мир неприятен, но возможен. Авторитарненько. ЕЩЁ!!!

[LioSta]

Nice. Хорошо идёт под местное подражание нашей муниципальной музыки.

Мир неприятен, но возможен. Авторитарненько. ЕЩЁ!!!

Спасибо Давайте подождем еще высказываний, и на днях выложу следующий кусок.

[А. Нур]

Йей!

[Ярослав]

Насчёт содержания не скажу - антиутопия и не обязана быть реалистичной, учитывая законы природы и пр. Нормально. А вот по стилю... На середине вводной информационной вставки понял, что засыпаю. Очень уж она длинная.

[LioSta]

Насчёт содержания не скажу - антиутопия и не обязана быть реалистичной, учитывая законы природы и пр. Нормально. А вот по стилю... На середине вводной информационной вставки понял, что засыпаю. Очень уж она длинная.

Спасибо, учту. Возможно, будет сделана еще одна, сокращенная версия.

[LioSta]

***
Ровно в половину девятого я вошла в «Боров». Распашные дверцы а-ля летучая мышь звонко стукнули за моей спиной. Антикафе оказалось стилизовано под салун – одно из тех заведений, для убранства которого было использовано огромное количество халявного старья. Дешево, но со вкусом – в «Борове» явно поработал хороший дизайнер.
Стук дверец призвал из темных глубин зала молодого официанта.
- Вам столик для курящих? – подобострастно осклабился он.
- Спасибо, - ответила я невпопад, пытаясь хоть что-то разглядеть в полумраке, - меня тут должны ждать.
Только сейчас до меня дошло, что я совершенно не в курсе, как выглядит Артист. Воображение рисовало взлохмаченную личность с патлами до плеч и в модном пальто нараспашку. Однако богема канула в прошлое – современные артисты одевались куда более строго.
Ругая себя за глупость, потянула из кармана мобильник и набрала номер с тремя нулями на конце. Где-то в недрах заведения раздалась мелодия.
- Извините, - официант ретировался. Я присела за первый попавшийся стол. В ухо летели длинные гудки. Весь зал был погружен в темноту, только над далекой стойкой мерцали тусклые лампочки.
- Слушаю! – наконец отозвался знакомый запыхавшийся голос.
- Вы звонили мне сегодня днем, - начала я, - по поводу текста…
- Да! – чуть не выкрикнул Артист, - вы в кафе?
- Так точно. Бежевый плащ, светлые во…
- Не кладите трубку! – перебил он, - я сейчас!
За стойкой что-то загремело, хлопнула дверь, раздались спешные шаги, и передо мной снова вырос давешний официант с трубкой в руке.
Секунду мы смотрели друг на друга. Потом он медленно отнял мобильник от уха и нажал отбой.
- Так вам столик для курящих?.. – зачем-то спросил официант и издал истерический смешок.
- Не курю, - отозвалась я и невольно улыбнулась.
- Может, выпьете? – он внезапно снова засуетился, - пойдемте к стойке, пойдемте!
Его цепкие длинные пальцы ухватили меня за рукав пальто и потащили сквозь темноту. Спотыкаясь о неровности пола, я чертыхалась и отчаянно щурилась на мерцающие лампочки – проклятые не давали и капли света. Судя по всему, кроме нас двоих больше никто не почтил присутствием это странное антикафе.
Мои предположения подтвердила и покрытая пылью стойка. Впрочем, середина ее была тщательно протерта и поблескивала в свете ламп.
Официант, он же, видимо, бармен, суетился за стойкой. Передо мной, как по волшебству, появился истрепанный листок меню и стакан с прозрачной жидкостью. Жидкость отсвечивала зеленым.
- Ядовитое пойло, - подмигнул мне официант, бросая рядом со стаканом блюдце, полное сомнительного вида сухариков.
Ремарка не прибавила мне желания выпить.
- А съедобное что-нибудь есть? – спросила я, незаметно отодвигая пальчиком стакан с пойлом.
- Все перед вами, - веселился официант. Мой приход, судя по всему, стал для него приятной неожиданностью. Он повернулся ко мне, облокотившись на стойку с другой стороны, и я впервые смогла рассмотреть его лицо.
Худое, с болезненно запавшими щеками, оно казалось изможденным в жидком свете ламп. Черные гладкие волосы, кое-как собранные в конский хвост, явно не знали шампуня. Из-под тонких, изящно выгнутых бровей пронзительным, нервным огнем горели глубоко посаженные стальные глаза.
Глаза обшаривали мое лицо, не задерживаясь нигде больше чем на секунду. Беспокойный, блуждающий взгляд, скользящий по поверхности, но обращенный внутрь.
- Мы здесь не для того, чтобы тратить время на еду, - длинные пальцы метнули на стойку еще один стакан, наполнили все той же зеленоватой жидкостью из давно не мытой бутыли.
Судя по лицу, адепт ядовитого пойла вообще предпочитал еду игнорировать.
- Я позвал вас, чтобы обсудить дело, которое перевернет мою жизнь, - пойло исчезло между тонкими губами.
- Как вас зовут? – спросила я.
- Давайте я останусь просто Артистом, ладно? – он снова подмигнул и наполнил стакан.
- Да без проблем, - он нравился мне все меньше, - вы упоминали о хорошем гонораре. Какие у меня могут быть…
- Гарантии? – перебил Артист, опрокидывая в себя жидкость, - мы подпишем договор. Я внесу половину, да я уже говорил об этом. Продам вот это кафе и внесу… А остальное – остальное и еще больше! – вы получите, когда моя слава достигнет пика.
Его глаза заблестели – наверное, пойло подействовало. На пустой желудок-то…
- Деньги и еще кое-что – права на использование моего изобретения. Исключительные права!
До меня потихоньку начало доходить.
- Так вы изобретатель?
- Изобретатель! – патетически воскликнул Артист-официант, погружая пальцы в блюдце с сухариками, - пусть так называют тех, кто сидит в конторах и клепает удивительно новые шипы для зимней резины! Удивительно новые и, конечно, очень, очень нужные!
Последнее восклицание прозвучало как-то особенно отчаянно.
- Мой проект, - наклонившись ко мне, трагическим шепотом произнес Артист-изобретатель, - изменит мир! Изменит всю жизнь, всю эту систему перевернет с ног на голову!
Его дыхание отдавало алкогольными парами. Я отодвинулась. Пустая болтовня порядком надоела.
- Систему уже переворачивали, - сухо перебила я, - и с ног на голову, и обратно. Чего вы от меня хотите? Что мы будем продавать?
- Продавать! – Артист завел глаза к потолку, - для начала я продам вот это кафе! И заплачу вам аванс. А вы расскажете миру обо мне и моем изобретении.
- Да каком изобретении, черт подери?! – рявкнула я.
Артист с размаху хлопнул стаканом о стойку. И начал говорить.
Поначалу из его сбивчивой, путаной речи я не поняла ничего. И лишь спустя какое-то время, уловив определенную последовательность в повторяющихся описаниях, я смогла выстроить общую картину.
Артист, конечно, никаким артистом не был – хотя талант у него явно присутствовал. По крайней мере, талант трагически восклицать и доводить людей до рявканья. Поминутно закатывая глаза и отчаянно жестикулируя, он изложил мне историю своей непростой жизни, перемежая ее вставками с обрывочными упоминаниями собственно проекта.
Артисту-изобретателю не так давно исполнился двадцать один год. И он предлагал людям возможность получения дармовой энергии. Что-то там он синтезировал такое, что позволяло бы обойтись без трудоемких процессов выработки и передачи тока.
- Провода! – восклицал он, - генераторы! Гидро… электроса… станции! – очередная порция пойла нетвердой рукой отправлялась по назначению. – Забудьте!
Каким-то боком (я так и не поняла, каким) его изобретение относилось и к пищевой промышленности. Он что-то нес о получении биоэнергии прямо из воздуха и все пытался приложиться к пустой бутыли.
Конечно, его проект зарезали. Он клялся и божился, что предстал перед комиссией абсолютно трезвым, и я была склонна поверить – пьяным соискателям влепляли «зеро» сразу и без вариантов. А его изобретение просто признали неосуществимым и «заведомо бесполезным», опустив его собственный индекс с двойки на единицу. И, если полгода назад антикафе, доставшееся незадачливому гению от отца, относительно процветало, то сейчас он оставался единственным постоянным посетителем, официантом, барменом и владельцем в одном лице. Все свободное время он посвящал проекту, разрабатывая и уточняя бесконечные новые детали и окончательно махнув рукой на показатели продаж. Близилось время плановой проверки, и все шло к тому, чтобы признать бизнес нерентабельным, а Артиста – бесполезным. Ему грозил индекс ноль.
- У меня есть всё… Презентации, демонстра…рации! – изобретатель икнул и не глядя сгреб мой стакан, - и мы это продвинем! Они все… они все узнают, поймут! Да!..
Он внезапно замолчал, уставясь тоскливыми глазами в пространство.
- Почему вы выбрали меня? – спросила я скорее риторически, не надеясь, что Артист меня поймет или хотя бы услышит.
- Нашел по… объявлению, - он справился с трудным словом и уронил голову на скрещенные руки.
Я посидела еще немного, глядя, как отражается в сальных волосах перемигивание ламп. Потом встала и пробралась через темный зал к выходу. Дверцы кафе-салуна тихонько стукнули за моей спиной.
Бредя по опустевшим, девственно чистым ночным улицам, я размышляла об услышанном. Неудивительно, что проект завернули сразу же. Скорее всего, комиссия не удосужилась рассмотреть все предоставленные материалы. Даже из тех обрывочных сведений, что я смогла получить от пьяного гения, мне стало ясно – это угроза. Его проект бил по всем фронтам. Столпы общества – крупные промышленники, владельцы пищевых комбинатов, разработчики газовых и нефтяных месторождений, инженеры ГЭС – в случае успеха проекта осыпались в ноль. Именно в ноль, поскольку оказывались совершенно лишними. Дармовая энергия и пища из воздуха – счастье всем и каждому, и никто не уйдет обиженным… Вот только это было счастье завтрашнего дня, в который мы никак не могли шагнуть. А сегодня каждый из нас больше всего на свете боялся оказаться нулем. И, если шла речь о признании негодными тысяч человек или же одного, то становилось понятно: общество будет защищаться. Общество всегда защищается, и система стремится к сохранению привычного порядка. До тех пор, пока не изживет себя и не наступит коллапс.
С такими мыслями я вернулась домой. Они вертелись в голове, пока я не уснула. Мне приснилась широкая, бурная река и уходящий под воду мост, зачем-то построенный вдоль этой реки.
Проснувшись рано утром, я поняла, что не могу забыть о странном проекте. Это был вызов. И я решила перезвонить Артисту, но не успела – он позвонил мне сам.

[А. Нур]

Этому миру нужно Высшее Благо. Или просто вторжение гевальтьян.

[LioSta]

Этому миру нужно Высшее Благо. Или просто вторжение гевальтьян.

Как и большинству далеких от совершенства миров, увы.

[лелик]

Как будто в сборник фантастики советского времени заглянул.
Это я о последнем рассказе.
Любили тогда такое писать.

[LioSta]

Как будто в сборник фантастики советского времени заглянул.
Это я о последнем рассказе.
Любили тогда такое писать.

Хм. "Рассказ" как бы один, вообще-то. Может, почитаете?)

[strong]

Нет, так приключения писать нельзя. А это ведь приключения? Моё твёрдое убеждение начинать надо с какого-то действия (в вашем случае, почему бы начать не со звонка?) А все эти рассуждения об индексах… во-первых, очень длинно, затянуто, нудно. Во-вторых, можно перенести куда-нибудь в середину. Хотя я понимаю ваше желание сразу же показать мир… Но зачем же так в лоб? Можно ведь это сделать подспудно: через какие-то действия, диалоги… А иначе похоже не на художественную литературу, а на отчёт или доклад.

[лелик]

Хм. "Рассказ" как бы один, вообще-то. Может, почитаете?)

Последний кус текста наводит мои размышления на это:

Хаим Оливер
Энерган - 22

М.: Мир, 1984 г.

Серия: Зарубежная фантастика

Тираж: 100000 экз.

Тогда меня не вдохновило.

[А. Нур]

Не.

[LioSta]

Последний кус текста наводит мои размышления на это:
Тогда меня не вдохновило.

А сейчас?

[LioSta]

Не.

?..

[А. Нур]

Это я ему.

А также линия.

[LioSta]

А также линия.

Иногда вас так непросто понять.... воображение читающих тренируете

[лелик]

Иногда вас так непросто понять.... воображение читающих тренируете

Вы-то уже все привыкли, а мне внове.

[silverrat]

Первая часть у вас я так понимаю синопсис, описание мира. Мне лично не нравится. Во-первых, это скучно. Вставлять подобное описалово в начале, сразу расписаться в своей слабости автора. О мире нужно рассказывать постепенно и передавать это в диалогах, динамических сценах. Можно делать небольшие вставки о мире, но очень небольшие, буквально несколько фраз. Во-вторых, пока поверхностно. Вы хотите написать о мире, где все продается и все покупается? А что нового вы хотите внести в свой сюжет того, что раньше не было? Пока все, что вы написали - это лишь очень поверхностное знание капиталистической системы. Единственно жизнеспособной системы хозяйствования. Она имеет массу недостатков, но лучше нее ничего пока не придумали.

После принятия закона об индексе полезности (как всегда, успешно скоммунизженного у западного аналога )

Был создан еще большевиками на заре строительства коммунизма, практически сразу после октябрьского государственного переворота. Ничего нового вы тут не придумали. Борьба с тунеядством, когда каждый человек должен был приносить пользу обществу. Часть сословий считались деклассированными, скажем служители культа. Или кулаки - зажиточное крестьянство.

Сынки нуворишей и дочери всевозможных «королей» молча, понуро прошествовали к выходу, сжимая в руках карточки с индексом «ноль».

Ваша мечта отомстить богатым и знаменитым? Или я ошибаюсь? Поверьте - не все сынки "королей" - бездельники и тунеядцы. Зачастую - это люди, которые работают по 70 часов в неделю. И с детства учатся управлять многомиллиардным состоянием своих родителей.

Многочисленные политики, депутаты, олигархи, короли и корольки никуда не делись. Они продолжали сидеть на своих тепленьких местечках и привычно молоть языками.

Как вы тут в одну кучу всех свалили. И вопрос у меня - вы любого бизнесмена, имеющего миллиардное состояние с презрением считаете человеком, который только умеет молоть языком? Ну скажем, как вы относитесь к Генри Форду (и дальнейшим владельцам этой автоимперии) или Биллу Гейтсу? Вы уверены, что эти люди не умеют ничего делать? И их состояние свалилось им на голову просто так без всяких усилий с их стороны?

Вы вообще какие-то знания в экономике имеете? Знаете основы рыночной экономики, торговле на бирже, рекламе? И вообще как работает капиталистическая (рыночная) система?

С литературной точки зрения могу поцепляться, но в принципе пишите вы бойко и вполне можете заинтересовать. Но с точки зрения описания мира, который вы решили изобразить - насколько я понимаю, очередная попытка показать продажность мира капитализма, о котором вы знаете мало.