Максимовна и пришельцы, Приключение внеземного разума в загнивающем колхозе. Опции

[Шапокляк]

Максимовна и пришельцы.
420856 с пробелами

….случилось эта история в канун праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Купила Максимовна у столяра Мирона, хороший, гладко струганый гроб. Чтобы доставить покупку домой наняла Балалайкина двух местных мужиков легкого поведения и неуверенной устойчивости. Уже через десять минут, гроб был внесен в хату по месту проживания и на четырех пока еще крепких мужских руках был торжественно вознесен на чердак до момента её упокоения.
-Ладный какей,- говорила сама себе Максимовна, поглаживая глянцевые лакированные доски -Лежать буду, как королевишна в хоромах.
-Никак королевишна! Как Белоснежка!- сказал Митяй, вытирая руки о свои штаны. -Ты Максимовна деда своего пережила и нас еще переживешь. Дай Бог, чтобы к твоим похоронам он в труху не сгнил.
-Да ты вечная! Ты Максимовна, словно Кощей Бессмертный! Нам бы такое здоровье как у тебя мы бы с Митяем, могли бы еще и у космос слетать,- сказал Колька Шумахер, пряча бутылку самогона за пазуху.
-Так, алконавты хреновы, дело сделали!? А теперь - кыш по домам! Я сериал буду смотреть,- сказала Балалайкина и, выпихнув мужиков из хаты, включила в розетку электросамовар. Нагрев воды, она заварила душистый чай из сушеной малины, доела утренний блин и уселась на диван перед телевизором. В какой-то момент свет заморгал и все потухло. Волосы на голове Максимовны встали дыборем. Кошка Мурка заорала, словно ей отрубили хвост, запрыгнула на шкаф и, прикрыв голову лапами, спряталась там в старую коробку из-под калош. С улицы донесся страшный треск. По потолку хаты побежали синие огоньки электрических разрядов, создавая странную светящуюся паутину. Максимовна примкнув к окну, увидела, как серебристый тазик застрял высоко над землей в проводах линии электропередач. Его трясло словно в эпилептическом припадке. Вспышка короткого замыкания ослепила старуху и та, закрыв лицо руками, заорала, словно сирена скорой помощи:
-Караул горим!
Ужаленный коротким замыканием тазик с грохотом покатился в сторону ее огорода и, проломив доски забора, остановился аккуратно среди капусты. Он шкварчал и испускал дым, словно это был не НЛО, а огромная сковорода с яичницей.
-Холера вас дери, черти городские! Опять вы пятарды надумали рвать,- сказала она вслух, хватая по привычке ухват. Увидев в окно непрошеных гостей, Максимовна на цыпочках вышла из дома и как подобает бывшей партизанке и замерла за дровяником в ожидании удобного момента для атаки.
-«Сейчас я вам навалю»,— проговорила она сама себе под нос. Старуха даже не подозревала, что сейчас в эти минуту на её огороде произойдет эпохальная встреча Земного и инопланетного разума. Ученые умы всего человечества уже несколько веков ждали этого контакта: они описывали его в фантастической литературе, снимали про эту встречу кино. А он произошел вопреки ожиданиям поземному банально и по-деревенски обыденно.
Старуха, подкралась тихо и незаметно, держа наперевес ухват. С каждой секундой она приближалась все ближе и ближе, пока расстояние не сократилось до решающего броска. И вот выглянув из- за угла сарая, она увидела их. Перед Максимовной в серебряном одеянии стояло два одинаковых гуманоида с черными, бездонными глазами. Гости, как ни в чем небывало ходили вокруг своего «блюда» и тыкали каким-то прибором в различные места на своем тазике. Приборчик то пищал, то чирикал, то светился голубыми огоньками. «Головастики» погруженные в ремонт, явно забыли о том, что они находятся на «враждебной» территории и утратили всякую бдительность. Максимовна так бы и осталась стоять, наблюдая за пришельцами из-за укрытия. Но тут случилось то, что заставило старуху, броситься в атаку. После ремонта своего «блюда» один из пришельцев сорвал большой кочан капусты. Его-то старуха и лелеяла целое лето, ухаживая словно за ребенком. Вот тут сердце бабки екнуло и она закипела от ненависти к иноземному супостату. Да как заорет. Внеземной разум вмиг остолбенел от страха.
— А крадем!? Бей басурман! За Родину! За товарища Сталина! Ура!
В таком лихом порыве Максимовна подхватила одного инопланетянина на свой ухват, и приподняла его, словно это был не мужик инопланетной плоти и крови, а чугунок с куриной мешанкой. Его тонкая шейка как раз пришлась по размеру ухвата. Пришелец, поднятый недюжинной бабкиной силой, повис высоко над землей, болтая хилыми ножками. Он что-то жалобно щебетал на своем языке и смотрел на разъяренную старуху глазами полными отчаяния и страха. Другой бросив на землю кочан, выхватил, висящий на поясе бластер и…Голубая молния проскочила от него к ухвату. Живое пламя, словно пружинка, обвила деревянный черенок и, разбрасывая искры, переломила его в нескольких местах. Гуманоид шмякнулся наземь. Максимовна, парализованная неземным оружием, выпучив глаза, окаменела среди огорода, словно чучело. Тазик через минуту взмыл ввысь и превратившись в точку, растворился в небе, не оставив и следа. С этой минуты и начались в деревне Бормотухино невиданные приключения, вошедшие не только в историю деревни, но и в историю планеты Земля.
Балалайкина скованная невиданной силой, простояла среди капустной гряды до самого утра. Лишь утром, когда солнце встало над деревней оцепенение покинуло ее тело, она пришла в себя. Глубоко выдохнув воздух, она сама себе сказала:
-«Ух ты, бляха медная! Чем это они меня так шандарахнули»?
Размяв затекшие ноги, старуха окончательно отошла от шока, и приступила к обследованию капустных плантаций потрепанных представителями чужой цивилизации. Осматривая ухват, на остатках она обнаружила небольшой серебряный предмет с камнем и филигранной цепочкой. Вероятно, что во время атаки на пришельцев, Максимовна случайно подцепила амулет, который стал её трофеем, добытым в честном бою. Не будь она бабой, все могло бы случиться иначе, а так…Надела она этот амулет на свою шею. Это и был тот момент, который изменил не только жизнь Марии Максимовны Балалайкиной, но и вверг жизнь целой страны в смуту и хаос.
Предмет этот на вид напоминал блестящую плоскую каплю. В обрамлении замысловатых вензелей, был вмонтирован огромный лучезарный камень чем-то похожий на бриллиант. Кристалл таинственно переливался всеми цветами радуги, и радовал душу Максимовны, вселяя в нее уверенность и какую-то странную вселенскую силу. Что-то в груди Балалайкиной щелкнуло и она, ругнувшись матом, помахала в сторону космоса кулаком, посылая в галактику то ли проклятья, то ли благодарность за столь ценный подарок.
На пятый день после появления на огороде старухи пришельцев, у Максимовны вдруг страшно заболел последний оставшийся зуб. Боль день и ночь донимала старуху, изводя ее ноющими приступами. В тот миг старухе казалось, что у нее болит не просто этот зуб – болит вся челюсть. Подвязав рот платком, Максимовна измученная болезнью, приползла в деревенский фельдшерский пункт в надежде на помощь.
— Здрасте Максимовна, что вас привело ко мне, — спросила молодая фельдшерица, которого в деревне звали Светка-Пипетка.
Светка-Пипетка была в деревне девкой ходовой: упругие ноги, большой бюст и конопатое лицо с курносым носом привлекали взоры местных женихов некогда процветающего местного колхоза. Те, почуяв ее природное созревание, словно «щуки на нересте» ходили вокруг фельдшерского пункта в надежде завладеть сердцем и плотью новой медички.
— Жуб болит! А ты бы мне, Шветка, фыдрала бы яго! Жамучил ён меня, окаянный, шпасу нет! — прошепелявила старуха, снимая свою повязку, которой обматывала челюсть.

[Шапокляк]

Светлана, с видом знатока стоматологии, заглянула в рот старухе и тут же обомлела, вылупив на старуху свои голубые глазенки. Там, в глубине ее ротовой полости, словно у ребенка, вскрыв десны, лезли молодые белые жемчужины зубов. Такого феномена ни в нашей деревне, ни во всей стране и даже мире еще не было. «Пипетка», удивленная этим небывалым явлением, тут же, схватив телефон, бросилась звонить в районную больницу, милицию и даже в ФСБ, сообщая о сенсации мирового масштаба.
— Что ты там уфидела!? — спросила старуха, глядя на неадекватную реакцию молодой медички, которая, как ей показалось, поймала птицу счастья за ту часть туловища, которую в народе нарекли жопой, — Нявошь у меня там, какой рак?
— У вас, Максимовна, не рак! У вас зубы новые лезут, словно грибы в нашем бору после дождя!
— Ты что, милая, умом тронулась? Мне уше шкоро дефятый дещяток, какие на хрен могут быть жубы!? — прошипела старуха и покрутила своим заскорузлым пальцем около виска, — Я думала, ты лекарь, а ты из гофна пуля! Мошешь только нашим мальцам можги офмырять, да дурить таких как я убогих и старых!
Обидевшись, старуха покинула фельдшерский пункт и поковыляла домой, опираясь на свой посох. Не доходя до сельпо, она как-то незаметно для себя, со злостью швырнула свою палку за забор столяру деду Мирону и пробубнила себе под нос:
—« Как мой «конь» штал нелофок, словно хто подменил окаянного»!
Максимовна даже не почувствовала, что её шаг и поступь после посещения медицинского пункта стали более уверенными. Ноги по-старчески уже так не заплетались, а будто сами шли, как когда-то лет двадцать назад.
Как всегда, сельские бабы уже с самого утра собрались в сельпо, сообщая друг другу о том, что произошло в деревне за сутки. Это был как деревенский информационный центр, где можно было узнать все – и кто с кем гуляет, кто кому изменяет, и сколько было выпито самогона и съедено огурцов на поминках у конюха Семена.
Желая навестить деревенских подруг, Максимовна с повязанной физиономией вошла в сельпо, держась за щеку…
— Ой, бабы, гляньте, Максимовна пожаловала собственной пэрсоной! Да свежа, как будто молоком рожу свою по утрам моет! — опираясь на палку, сказала баба Клава, по кличке «Телескоп».
— Ты, Клафка, хайло бы свое прикрыла! Жуб болит, аж фсе рыло мне штянуло! — сказала Максимовна и, покачивая бедрами, подошла к своим закадычным подругам.
— А «коня», «коня» свого ты куда задевала, старая ты перхоть? — спросила Канониха, поставив руки на бедра.
— Ай, бабы, так неловок стал окаянный, будто кто подменил! Я к Пипетке уже ш утра пришкондыбала. Гофорю ей, жуб болит, тяни яго, змия кудлатого! А она мне – бабушка Мария, у вас жубов полон рот, какей тянуть? Видно, дефка на парнях, совсем умом тронулась! В ее глазьях рябит всякая хрянофина! — сказала Максимовна и, немного постояв, стянула с головы натянутый под челюсть платок.
— Ой, бабы, и что-то деиться, что мной такое? Впрямь шото-то в роте шавелется! — сказала она и закрыла свой рот ладонью.
Клавка подковыляла к Максимовне и, любопытно глядя ей в рот, сказала:
— Ты, Максимовна, мялицу-то свою разуй, глянуть хочу, ти есть там у тебя какие жубы, аль нет их там. Аль, ты, дурой тута прикидываешься?
Максимовна открыла рот и на все сельпо заголосила, словно на приеме врача:
— А, а, а, а!
Клавка с умным видом, сквозь толстые стекла очков, заглянула в рот и, положив на грудь свои руки, только и прошептала:
— Батюшки гошподние, что это такое!?
После чего ее ноги подкосились, и она медленно завалилась на пол без чувств, с грохотом завалив стоящие на витрине оцинкованные ведра.
— Гляньте, бабы, Клавка замлела! Караул!!! Може ей с сердцем плохо!? — крикнула сухощавая Канониха и, встав на колени перед бабой Клавой, стала делать ей искусственное дыхание, брызгая на лицо минеральную воду.
— Караул, бабы, тащите Светку-Пипетку, пущай какой укол старухе сделает, помереть же может!
Бабы загудели, словно шмели, засуетились, и как по команде, упираясь на своих «коней», бросились за фельдшером. Они ругались, махали палками, словно лыжники на соревнованиях, но уверенно поползли в медпункт в надежде на спасение своей стародавней подруги.
Тут виновница приключившегося, Максимовна, вырвалась в лидеры. Походкой совершенно здоровой бабы, она сама того не замечая уверенно пошагала в фельдшерский пункт, обогнав подружек, словно те еще стояли на старте. Бабы, видя удаляющуюся спину Марии, от удивления даже открыли рты, да так и остались стоять, дожидаясь, когда Балалайкина зайдет на второй круг.
— Гляньте, гляньте, бабы, понеслась Максимовна, что реактивная! Нам за ней до самой смерти не угнаться, — сказала со вздохом Семеновна, — На кой черт нам в ту фельдшерскую переться? Подождем тут, в сельпо. А может, кто из наших мужиков за горилкой появится, так они на тракторе доставят?
От слов, сказанных Семеновной, на сердце старушек стало спокойней и они, развернувшись, не спеша вернулись назад в магазин. Там, на длинной ребристой батарее-трубе сидела живая Клавка. Канониха стояла напротив и махала на нее какой-то тряпкой, приводя закадычную подругу в чувство.
— Ты, Клавдия Германовна, какого черта в обморок падала? Всех баб в округе переполошила, — спрашивала она Клавку, — Вон, Максимовна твоя, так дунула, что и про костыли свои забыла.
— Я, Нинка, и впрямь видела, как у Машки жубья режутся!
— Дура ты, Клава, какие жубья в восемьдесят годов!? Это был обман твоего зрения. Вон, какие телескопы на нос напялила, а ни хрена не видишь! Мне бы такие, так я бы и Луне смогла жопу комара разглядеть.
— А вот и есть там жубы! А тебе, Канониха, авторитетно заявляю – жубы у Максимовны есть, да ещо какие!!! Во! Что у графа Дракулы!!!
Так и стала Максимовна из села Убогого объектом пристального изучения не только односельчанами и докторами, но и инопланетянами.
Именно с того дня морщины на ее лице стали разглаживаться, словно под утюгом. Седые волосы старухи стали приобретать приятный золотистый оттенок, как когда-то в молодые годы. Все эти метаморфозы настолько беспокоили старуху, что она боялась даже выйти из дома, чтобы не быть опознанной своими односельчанами.
На седьмой день седина исчезла вовсе, а рот заблистал белоснежной голливудской улыбкой. Глядя на себя в зеркало, старуха удивлялась новым переменам. Почти каждую ночь стали сниться Максимовне удивительные сны, которых она не видела уже лет пятьдесят, и это еще больше донимало старую женщину, разрывая ее сердце любовной страстью.
Как-то утром, после очередного эротического сна Максимовна, взглянув на себя в зеркало, ахнула. Там, напротив, в жалком и холодном куске стекла стояла красивая женщина лет двадцати пяти. Робко скинув с себя старую льняную самотканую рубаху и панталоны с начесом, Максимовна прямо обомлела. Бюст, словно наливное яблочко, возвышался на женской груди, придавая ей былую и неповторимую аппетитность. Кожа стала упругой, а ноги, несколько лет страдавшие подагрой, выправились так, что даже шишки на суставах рассосались, не оставив и следа от былой и мучительной болезни.

[Гость_Сочинитель_*]

Забавно. Читается с интересом. Вот только возраст бабки не тянет на участие в войне партизанкой.

[Каркун]

Автор, кинул вам письмо в личку - но вы не отозвались. Посему обращу ваше внимание на правила форума здесь: http://fantasts.ru/forum/index.php?showtopic=4

3. На Форуме:
3.1 Запрещены:
3.1.14. Использование исключительно одних ЗАГЛАВНЫХ БУКВ при создании тем и в сообщениях пользователя.

На будущее.

[Шапокляк]

Автор, кинул вам письмо в личку - но вы не отозвались. Посему обращу ваше внимание на правила форума здесь: http://fantasts.ru/forum/index.php?showtopic=4

3. На Форуме:
3.1 Запрещены:
3.1.14. Использование исключительно одних ЗАГЛАВНЫХ БУКВ при создании тем и в сообщениях пользователя.

На будущее.

Ну я типа не даун и сразу понял, что ты смотрящий в этой хате. Ну не надо заглавных, так и не надо. Мне проще. А то торкай этот капс-люк.

[Шапокляк]

Забавно. Читается с интересом. Вот только возраст бабки не тянет на участие в войне партизанкой.

Роман писался из расчета 2000 года...Хочешь добавии старухе лет 15. Сейчас для нее возраст уже не актуален...

[Каркун]

и сразу понял, что ты смотрящий в этой хате.

Мы вроде на брудершафт не пили.

[Шапокляк]

Мы вроде на брудершафт не пили.

Так предложи, я не откажусь. Схлеснемся в скайпе, чокаясь в монитор! Уболтал иду куплю фанфурик!!!



— Это кто ж такая!? — хотела спросить старуха, но в тот миг из ее рта вырвался на удивление чистейшей воды звук.
Собственный голос и обновленный вид испугал Балалайкину и она, закрывшись в хате, занавесила все окна старыми одеялами, чтобы никто из соседей не видел, как она превращается в молодуху.
— Стыд, то какой! Бабы глазам своим не поверють! — говорила она сама себе, метаясь по хате.
С удивлением, целый день она рассматривала свое омолаживающееся тело, наблюдая в зеркало, как ее зад приятно округлился, а вся фигура вытянулось, словно морковка.
Недельное отсутствие Балалайкиной в сельпо насторожило в округе всех местных баб. Недобрый слушок о ее «смерти» прокатился по деревне.
На десятый день, после того, как прилетал инопланетный «тазик», бабы порешили всем гуртом идти к Максимовне...
И таким вот макаром, очередь из старух, опираясь на палки, словно лыжная сборная по биатлону, двинулась в сторону дома Балалайкиной.
—Эй, старая! Ти жива ты, ти не? — спросила Семеновна, и постучала своей клюкой в перекосившуюся гнилую дверь.
В доме было тихо...
— Давай, Прохор, ломай двери, чай Максимовна наша, уже представилась перед господом! — сказала Канониха, подавая кузнецу Прохору кованый топор.
Прохор поднялся на высокое крыльцо и, перекрестившись, сказал, словно Брежнев с трибуны мавзолея:
— Бабы, да простит меня господь! Не ради любопытства праздного, а истины ради творю я сие беззаконие….
Только он замахнулся, чтобы ударить в дверь, как за ней послышался звук падающих ведер и здоровый русский мат. В ужасе Прохор отпрянул и, выронив топор, скатился с крыльца, крестясь, будто увидел воскресшего покойника.
За дверью кто-то зазвенел железной клямкой. После небольшой паузы они раскрылись, и на пороге возникла молодая девка лет двадцати пяти.
Бабы на всякий случай перекрестились и, опираясь на своих деревянных «коней» отпрянули от хаты к калитке, давая себе оперативный простор для бегства или отражения «атаки».
— Чаго, старые, барабаните! Вам что, делать нечего? — заорала молодуха, выскочившая из хаты в одном исподнем одеянии с коромыслом в руках, — Я сейчас, вас, этой палкой.…Уф!
— А ты, кто такая, чтоб нас тут допытывать!? — спросила тощая Канониха, поставив по-привычке руки на бедра.
— Я квартирую тут! — сказала Максимовна, видя, что ее никто не признает.
— А где Максимовна!? — спросила Канониха, напирая на квартиранку.
— Максимовна ваша, еще два дня назад в район укатила. Говорила, нашла себе деда и поехала выходить за него замуж. Меня на свое хозяйство кинула, чтобы такой, как тот огузок, хату ее не раскрал, — показала она на Прохора, который сидел на земле, открыв рот от удивления.
— Ведь, брешешь же! — сказала Канониха и топнула своей босой ногой по луже, раскрошив голой пяткой тонкий октябрьский ледок.
Канониха была из той породы баб, которые в целях экономии всю жизнь ходят босиком. Обувь она одевала лишь с того момента, как снег ложился на землю, а снимала тогда, когда апрельское солнце своим теплом разгоняло зимние осадки, перетапливая их в воду. От того, в Канонихиных сундуках всегда была новая обувь, а здоровье было такое, что в свои семьдесят пять лет, она ни разу не болела и даже не ведала, какие лекарства пьют от простуды.
— Я вам точно говорю, бабы! Нашла Максимовна дедка и уехала к нему в район. Авось, еще приедет за своим приданым. Вот тогда и свидитесь! — сказала девка, запирая хату изнутри.
Бабы, пошушукавшись, развернулись и не солоно хлебавши, направились назад в сельпо, обсуждая новую квартирантку.
Зная о любовных пристрастиях старухи, весть о новом замужестве Максимовны уже никого не трогала. Девка, что квартировала в ее хате, подозрения не вызывала. Мало ли Максимовна брала квартирантов? Лишняя же копейка ей не мешала, и всегда была пристроена к делу.
Как только бабы ушли, Максимовна перевела дух и снова уставилась в зеркало, пристально рассматривая свою омолодившуюся физиономию. Все, что могло выдать ее, это те затрапезные наряды, которые она покупала тогда, когда была еще молода и крепка на тело.
Истопив в тот же день жарко баню, Максимовна чисто на чисто омыла свое молодое воскресшее тело и, достав из тайника свои «гробовые», тайно от односельчан умчалась огородами на велосипеде в район, чтобы одеться там, в соответствии с современной модой. Теперь, когда она вновь стала молода и красива, нужно было держать марку и соответствовать духу времени.
Как обычно в четверг, в районном городке Бормотухине был базарный день. Народу собиралось великое множество, и никому не было дела до какой-то двадцатилетней девки, которая почти каждой палатке покупала модные вещи и, ликуя от радости, наспех примерив, тут же переодевалась.
Кто бы мог подумать тогда, что старая Максимовна так быстро привыкнет к новому образу своей жизни, которая на старости лет сделала такую вот «мертвую петлю».

Село Убогое Бормотухинского района. 31 декабря 22 часа местного времени.

Гуманоиды, как позже прозовут в народе инопланетян, явились за своим волшебным амулетом как раз в самый канун Нового года. Их «тарелка», вновь сделав круг над деревней, бесшумно приземлилась на огороде Канонихи, слившись по цвету с голубым снегом.
К тому времени уже в каждом доме стояла украшенная елка, а закуска томилась в русских печах, ожидая своего часа стать праздничной пищей на столах односельчан.
В сельском клубе шли последние приготовления к новогодней дискотеке.
Максимовна, заняв пустующее место директора клуба, развернула там такую деятельность, что деревенские мужики и бабы вынуждены были шить себе карнавальные наряды. В виду отсутствия самобытных деревенских актеров, ей пришлось совмещать многие должности и поэтому, как заправский режиссер и актер в одном лице, она сама расхаживала по сцене в обличии Снегурочки.
Никто не мог узнать в Максимовне ту старую бабу, которая еще два месяца назад собиралась отойти в мир иной. О своем же воскрешении она ни с кем из Убогого делиться не хотела, чтобы не вызывать в их душах черной зависти.
Новый гроб, купленный ей накануне прилета гуманоидов, пылился на чердаке, а Максимовна, словно светилась от прущей из нутра ее организма, молодости и девичьей силы. Колхозный инженер Колька Кнусс в той новогодней пьесе играл роль Деда Мороза. Его сердце прямо рвалось от любви к новой завклубом, и он не упускал возможности быть рядом и даже дышать с ней одним воздухом. Балалайкина в свою очередь, не скрывала к Николаю своих симпатий, зная его еще с младенчества, как порядочного и доброго человека.
Спрятавшись за занавесом, сквозь щель она, вздыхая, наблюдала за Колькой, который только одним своим чудным голосом будоражил в ней все её внутренние механизмы. А Колька уже месяц с замиранием сердца смотрел на новенькую завклубом и так же томно вздыхал, отдаваясь во власть своих чувств и эротических мечтаний. Он даже не заметил бедолага, как злой Купидон влепил ему промеж лопаток свою каленую «стрелу», которая, пронзив сердце, застряла там и ежедневно ныла, выворачивая наизнанку его душу.
— Дедушка Мороз, Дедушка Мороз, выходи! — говорила по тексту Максимовна, а Колька, раздвинув занавес деревенского театра, постукивая посохом, кряхтел как заправский дед и выползал на сцену, топая валенками.
— Вот и я, ваш Дед Мороз, я подарки всем принес!!! Шел я снежными полями! Шел оврагами, лесами, чтобы вовремя прийти, Новый год вам принести!!!
Максимовна нагибалась, клянясь в пояс Деду Морозу, и продолжала дальше:
— Здравствуй, здравствуй, Дед Мороз, от чего твой красен нос? Борода твоя седа? Ты откуда? Ты куда?
— К вам, друзья, мой путь лежал! К вам на лыжах я бежал! На оленях я скакал! Ох, как внученька, устал! — говорил Колька и, скрючив физиономию, хватался за спину, будто в то мгновение его били по спине лопатой.
Максимовна всовывала тетрадь с текстом под мышку и, достав из-за занавеса стул, ставила его Кольке под зад и говорила:
— Ты, дедуля, посиди! Да на нас, ты, погляди! Будем мы сейчас плясать, тебя будем забавлять!
В это время, когда Максимовна репетировала новогодний вечер, гуманоиды под окнами клуба уже топали от мороза своими ножками по снегу, и всматривались сквозь промерзшие окна, стараясь отыскать там Балалайкину, чтобы забрать принадлежавший им кристалл вечной молодости.
Ближе к полуночи, когда самогонка уже текла рекой, в клуб стал подтягиваться деревенский люд. Кто тянул бутылку мутной русской сивухи, кто соленых огурцов, а кто и шмат ароматного сала с чесноком и перцем. Молодежь, нарядившись в костюмы ряженых, с нетерпением ждала начала карнавального дефиле, потягивая через трубочки коктейль местного разлива, сделанный из Канонихиного самогона с клюквенным морсом.
Когда все приготовления были готовы, грянула музыка. На сцене, переливаясь и искрясь в лучах софитов блёстками и люрексом, появилась великолепная Мария Максимовна Балалайкина. Статная девка с ногами, растущими из подмышек, в облике Снегурочки, вылетела на сцену, и весь зал, дружно зарукоплескав, восхищенно засвистел.
— Видеть всех я очень рада, вот награда, так награда! С Новым годом поздравляю! Счастья, радости желаю! — стала декламировать Максимовна со сцены, обращая свой взор в темень зала.
Гуманоиды при виде уже знакомой им девки, дружно зачирикали, загалдели, предчувствуя плывущую в их руки удачу.

[Шапокляк]

Так предложи, я не откажусь. Схлеснемся в скайпе, чокаясь в монитор! Уболтал иду куплю фанфурик!!!



— Это кто ж такая!? — хотела спросить старуха, но в тот миг из ее рта вырвался на удивление чистейшей воды звук.
Собственный голос и обновленный вид испугал Балалайкину и она, закрывшись в хате, занавесила все окна старыми одеялами, чтобы никто из соседей не видел, как она превращается в молодуху.
— Стыд, то какой! Бабы глазам своим не поверють! — говорила она сама себе, метаясь по хате.
С удивлением, целый день она рассматривала свое омолаживающееся тело, наблюдая в зеркало, как ее зад приятно округлился, а вся фигура вытянулось, словно морковка.
Недельное отсутствие Балалайкиной в сельпо насторожило в округе всех местных баб. Недобрый слушок о ее «смерти» прокатился по деревне.
На десятый день, после того, как прилетал инопланетный «тазик», бабы порешили всем гуртом идти к Максимовне...
И таким вот макаром, очередь из старух, опираясь на палки, словно лыжная сборная по биатлону, двинулась в сторону дома Балалайкиной.
—Эй, старая! Ти жива ты, ти не? — спросила Семеновна, и постучала своей клюкой в перекосившуюся гнилую дверь.
В доме было тихо...
— Давай, Прохор, ломай двери, чай Максимовна наша, уже представилась перед господом! — сказала Канониха, подавая кузнецу Прохору кованый топор.
Прохор поднялся на высокое крыльцо и, перекрестившись, сказал, словно Брежнев с трибуны мавзолея:
— Бабы, да простит меня господь! Не ради любопытства праздного, а истины ради творю я сие беззаконие….
Только он замахнулся, чтобы ударить в дверь, как за ней послышался звук падающих ведер и здоровый русский мат. В ужасе Прохор отпрянул и, выронив топор, скатился с крыльца, крестясь, будто увидел воскресшего покойника.
За дверью кто-то зазвенел железной клямкой. После небольшой паузы они раскрылись, и на пороге возникла молодая девка лет двадцати пяти.
Бабы на всякий случай перекрестились и, опираясь на своих деревянных «коней» отпрянули от хаты к калитке, давая себе оперативный простор для бегства или отражения «атаки».
— Чаго, старые, барабаните! Вам что, делать нечего? — заорала молодуха, выскочившая из хаты в одном исподнем одеянии с коромыслом в руках, — Я сейчас, вас, этой палкой.…Уф!
— А ты, кто такая, чтоб нас тут допытывать!? — спросила тощая Канониха, поставив по-привычке руки на бедра.
— Я квартирую тут! — сказала Максимовна, видя, что ее никто не признает.
— А где Максимовна!? — спросила Канониха, напирая на квартиранку.
— Максимовна ваша, еще два дня назад в район укатила. Говорила, нашла себе деда и поехала выходить за него замуж. Меня на свое хозяйство кинула, чтобы такой, как тот огузок, хату ее не раскрал, — показала она на Прохора, который сидел на земле, открыв рот от удивления.
— Ведь, брешешь же! — сказала Канониха и топнула своей босой ногой по луже, раскрошив голой пяткой тонкий октябрьский ледок.
Канониха была из той породы баб, которые в целях экономии всю жизнь ходят босиком. Обувь она одевала лишь с того момента, как снег ложился на землю, а снимала тогда, когда апрельское солнце своим теплом разгоняло зимние осадки, перетапливая их в воду. От того, в Канонихиных сундуках всегда была новая обувь, а здоровье было такое, что в свои семьдесят пять лет, она ни разу не болела и даже не ведала, какие лекарства пьют от простуды.
— Я вам точно говорю, бабы! Нашла Максимовна дедка и уехала к нему в район. Авось, еще приедет за своим приданым. Вот тогда и свидитесь! — сказала девка, запирая хату изнутри.
Бабы, пошушукавшись, развернулись и не солоно хлебавши, направились назад в сельпо, обсуждая новую квартирантку.
Зная о любовных пристрастиях старухи, весть о новом замужестве Максимовны уже никого не трогала. Девка, что квартировала в ее хате, подозрения не вызывала. Мало ли Максимовна брала квартирантов? Лишняя же копейка ей не мешала, и всегда была пристроена к делу.
Как только бабы ушли, Максимовна перевела дух и снова уставилась в зеркало, пристально рассматривая свою омолодившуюся физиономию. Все, что могло выдать ее, это те затрапезные наряды, которые она покупала тогда, когда была еще молода и крепка на тело.
Истопив в тот же день жарко баню, Максимовна чисто на чисто омыла свое молодое воскресшее тело и, достав из тайника свои «гробовые», тайно от односельчан умчалась огородами на велосипеде в район, чтобы одеться там, в соответствии с современной модой. Теперь, когда она вновь стала молода и красива, нужно было держать марку и соответствовать духу времени.
Как обычно в четверг, в районном городке Бормотухине был базарный день. Народу собиралось великое множество, и никому не было дела до какой-то двадцатилетней девки, которая почти каждой палатке покупала модные вещи и, ликуя от радости, наспех примерив, тут же переодевалась.
Кто бы мог подумать тогда, что старая Максимовна так быстро привыкнет к новому образу своей жизни, которая на старости лет сделала такую вот «мертвую петлю».

Село Убогое Бормотухинского района. 31 декабря 22 часа местного времени.

Гуманоиды, как позже прозовут в народе инопланетян, явились за своим волшебным амулетом как раз в самый канун Нового года. Их «тарелка», вновь сделав круг над деревней, бесшумно приземлилась на огороде Канонихи, слившись по цвету с голубым снегом.
К тому времени уже в каждом доме стояла украшенная елка, а закуска томилась в русских печах, ожидая своего часа стать праздничной пищей на столах односельчан.
В сельском клубе шли последние приготовления к новогодней дискотеке.
Максимовна, заняв пустующее место директора клуба, развернула там такую деятельность, что деревенские мужики и бабы вынуждены были шить себе карнавальные наряды. В виду отсутствия самобытных деревенских актеров, ей пришлось совмещать многие должности и поэтому, как заправский режиссер и актер в одном лице, она сама расхаживала по сцене в обличии Снегурочки.
Никто не мог узнать в Максимовне ту старую бабу, которая еще два месяца назад собиралась отойти в мир иной. О своем же воскрешении она ни с кем из Убогого делиться не хотела, чтобы не вызывать в их душах черной зависти.
Новый гроб, купленный ей накануне прилета гуманоидов, пылился на чердаке, а Максимовна, словно светилась от прущей из нутра ее организма, молодости и девичьей силы. Колхозный инженер Колька Кнусс в той новогодней пьесе играл роль Деда Мороза. Его сердце прямо рвалось от любви к новой завклубом, и он не упускал возможности быть рядом и даже дышать с ней одним воздухом. Балалайкина в свою очередь, не скрывала к Николаю своих симпатий, зная его еще с младенчества, как порядочного и доброго человека.
Спрятавшись за занавесом, сквозь щель она, вздыхая, наблюдала за Колькой, который только одним своим чудным голосом будоражил в ней все её внутренние механизмы. А Колька уже месяц с замиранием сердца смотрел на новенькую завклубом и так же томно вздыхал, отдаваясь во власть своих чувств и эротических мечтаний. Он даже не заметил бедолага, как злой Купидон влепил ему промеж лопаток свою каленую «стрелу», которая, пронзив сердце, застряла там и ежедневно ныла, выворачивая наизнанку его душу.
— Дедушка Мороз, Дедушка Мороз, выходи! — говорила по тексту Максимовна, а Колька, раздвинув занавес деревенского театра, постукивая посохом, кряхтел как заправский дед и выползал на сцену, топая валенками.
— Вот и я, ваш Дед Мороз, я подарки всем принес!!! Шел я снежными полями! Шел оврагами, лесами, чтобы вовремя прийти, Новый год вам принести!!!
Максимовна нагибалась, клянясь в пояс Деду Морозу, и продолжала дальше:
— Здравствуй, здравствуй, Дед Мороз, от чего твой красен нос? Борода твоя седа? Ты откуда? Ты куда?
— К вам, друзья, мой путь лежал! К вам на лыжах я бежал! На оленях я скакал! Ох, как внученька, устал! — говорил Колька и, скрючив физиономию, хватался за спину, будто в то мгновение его били по спине лопатой.
Максимовна всовывала тетрадь с текстом под мышку и, достав из-за занавеса стул, ставила его Кольке под зад и говорила:
— Ты, дедуля, посиди! Да на нас, ты, погляди! Будем мы сейчас плясать, тебя будем забавлять!
В это время, когда Максимовна репетировала новогодний вечер, гуманоиды под окнами клуба уже топали от мороза своими ножками по снегу, и всматривались сквозь промерзшие окна, стараясь отыскать там Балалайкину, чтобы забрать принадлежавший им кристалл вечной молодости.
Ближе к полуночи, когда самогонка уже текла рекой, в клуб стал подтягиваться деревенский люд. Кто тянул бутылку мутной русской сивухи, кто соленых огурцов, а кто и шмат ароматного сала с чесноком и перцем. Молодежь, нарядившись в костюмы ряженых, с нетерпением ждала начала карнавального дефиле, потягивая через трубочки коктейль местного разлива, сделанный из Канонихиного самогона с клюквенным морсом.
Когда все приготовления были готовы, грянула музыка. На сцене, переливаясь и искрясь в лучах софитов блёстками и люрексом, появилась великолепная Мария Максимовна Балалайкина. Статная девка с ногами, растущими из подмышек, в облике Снегурочки, вылетела на сцену, и весь зал, дружно зарукоплескав, восхищенно засвистел.
— Видеть всех я очень рада, вот награда, так награда! С Новым годом поздравляю! Счастья, радости желаю! — стала декламировать Максимовна со сцены, обращая свой взор в темень зала.
Гуманоиды при виде уже знакомой им девки, дружно зачирикали, загалдели, предчувствуя плывущую в их руки удачу.

В это время кузнец Прохор, изрядно накушавшись Канонихиного самогона, выполз из-за угла деревенского клуба. Шапка на его голове торчала в разные стороны развязанными ушами, а тулуп, ввиду бушующего внутреннего жара, был незастегнут и развевался своими полами в разные стороны. Глаза горели, словно угли, а изо рта торчали клыки графа Дракулы, купленные у Нинки в местном сельпо за десять рублей в придачу к старой ржавой селедке.
Вот тут за клубом, встретился он нос к носу с таинственными инопланетянами. От увиденного, он сел своим задом в сугроб и стал тереть глаза, предполагая, что это происки алкогольного опьянения или же новогодний мираж.
Двое пришельцев в серебристых костюмах стояли перед ним и что-то щебетали, показывая на него длинными пальцами, которые, как показалось Прохору, были похожи на щупальца.
— Чур, чур, меня! — пролепетал Прохор, — Кыш, кыш, черти, я еще не настолько пьян, чтобы видеть вас! — сказал кузнец и, достав нательный крестик, стал крестить им внеземных гостей.
Пока кузнец крестился, да тер свои глаза, пришельцы, испугавшись его окровавленных клыков, спрятались за сугробом.
— Что, дьяволы, испарились!? Во, что крест святый делаеть! — сказал Прохор и, поднявшись с сугроба, пошатываясь, вновь двинул в клуб на танцы.
Новогодняя дискотека была в самом разгаре. Елка сияла огнями, а вся молодежь дружно плясала, топая ногами по полу в такт музыке.
Прохор ввалился в клуб и прямо с входа, перекрикивая мощные колонки, что было мочи, заорал:
— Что скачите, Убогие!? Там черти клуб обложили! На меня напали, я от них целый час отбивался!
На крики пьяного кузнеца никто внимания не обращал. Все знали, что Прохор любитель наводить тень на плетень, особенно тогда, когда его голова заполнена парами ядреной деревенской сивухи с карбидом и куриным калом для крепости и убою.
Осмелев, гуманоиды робко вошли в клуб следом за Прохором и, пристроившись около входа, переминались с ноги на ногу в такт музыке. Их спокойствие было недолгим. Местные девчонки, приняв их одежду за карнавальные наряды, затянули пришельцев в круг, не подозревая, что перед ними не ряженые пацаны из соседней деревни, а инопланетный разум из далекой галактики, планеты Циклопея. Повторяя движения землян, пришельцы влились в общую массу и закружились в вихре танца, радостно щебеча, словно канарейки.
Все было бы ничего, но русские были бы не русскими землянами, если бы уже через пятнадцать минут, они не напоили пришельцев знаменитой «огненной водой». После чего мужики и бабы бросились в интернациональном порыве лобызать «внеземной разум», требуя к себе уважения и безграничной межгалактической любви.
— Елочка, зажгись! — кричал Прохор, направив на елочку, конфискованный у пьяных инопланетян, бластер в виде детского пистолетика.
Он нечаянно нажал на курок, и тут голубая молния выскочила из инопланетного плазмометателя и, обвив ель, срезала с неё все ветки вместе с игрушками.
— Вау! — прокричал он, глядя на голый ствол дерева, наверху которого все еще продолжала гореть, покосившаяся на бок, красная звезда.
Прохор, в страхе за свою шкуру, бросил плазмометательный бластер и начал медленно продвигаться к выходу, озираясь по сторонам на опешивших односельчан.
Народ тем временем замер. Музыка стихла. Все глядели, то на голый ствол новогодней ели, то на Прохора, ползущего раком к выходу. И в тот миг, когда люд отошел от оцепенения, кузнец уже почти было выполз из клуба, открыв двери своим задом.
— Ах ты, гад! Ты нам праздник, сука, портить будешь!? — закричал кто-то из деревенских мужиков, и вся молодежь бросились на Прохора с кулаками.
— Только не по голове! — кричал он, завернувшись в свой расстегнутый полушубок, — Только не по голове!
— На, получай, гад! Извращенец хренов!
Удары посыпались на кузнеца со всех сторон....
Прохор лежал около самого входа, а рядом с ним валялась, вывалившаяся изо рта, купленная в сельпо, челюсть графа Дракулы. Ему не хватило всего тридцати сантиметров, чтобы оказаться по ту сторону двери и скрыться от разъяренных односельчан бегством. Удары сыпались, словно из рога изобилия.
Прохору в эту минуту было, как никогда больно. Больно не только телом, больно было душой за то, что эти Убогие сельчане даже и не заметили его карнавального костюма «вампира», который он готовил еще за месяц до этого карнавала.
— Да что, вы делаете, волки!? — глухо прокричал он сквозь свой полушубок.
— Молчи, козел! — отвечал народ и продолжал пинать кузнеца валенками в живот.
Решение пришло мгновенно. Кузнец, чувствуя, что желающих пнуть его не будет конца, громко застонал и, прикинувшись «дохлой кошкой», сделал вид, что потерял сознание. Он замер и со страшным стоном перевернулся на спину, вывалив синий от нитхинола язык.
Народ отпрянул, видя на полу его пластмассовую челюсть. Им показалось, что кузнец Прохор с минуты на минуту может испустить дух и тогда вся деревня останется без железных дел мастера.
Максимовна, поняв, что сельчане могут забить кузнеца насмерть, бросилась спасать бедолагу. Встав на колени, она приложила голову к его груди, желая услышать угасающее сердцебиение. Народ в тот миг оторопел. Все смотрели на своего кузнеца, гадая, будет он жив, или к утру, испустив дух, предстанет перед вратами рая.
— Крякнет? — послышался голос из толпы.
— Нет, не крякнет! Прохор живуч! Не зря он в графа Дракулу рядился!
— Раз не крякнет, пошли тогда плясать! Оклемается, зараза, навалим потом еще за елку! Ишь, что учудил, алкаш хренов!!!
После этих слов сельчане вновь бросились в пляс. Взяв за руки гуманоидов, они стали кружиться вокруг голого ствола, совсем забыв о деревенском кузнеце, который лежал на полу и стонал, будто попал под асфальтовый каток.
Все что произошло в те минуты, шокировало пришельцев до самых их внутренностей. Постоянно озираясь на кузнеца, они прыгали вокруг бывшей ели, прикинувшись в ту секунду беленькими и пушистыми зайчиками. Инстинкт самосохранения диктовал инопланетянам правила поведения во враждебной цивилизации, и они лезли из кожи вон, чтобы их в тот момент никто не распознал. Они, прыгали под звуки музыки, не сводя глаз с Максимовны, которая, усадив кузнеца в угол клуба, вытирала ему разбитый нос.
Амулет, который им был так нужен, болтался на шее Балалайкиной и будоражил их внутренние чувства. Заветный предмет был почти рядом. Казалось, протяни руку, и можно лететь, исполнив свою миссию на этой бренной земле. Но видя, что земляне сделали со здоровенным кузнецом Прохором, они в эту минуту просто не решались даже приблизиться к девушке.
— Так, босота, всем дрыгаться до потери пульса! Сейчас Колька Шумахер пойло привезет. Никто не расходится, будем водку пить до самого Урала, — прорал скотник Сашка Зек.
— После слов, сказанных бывшим уголовником и хулиганом, народ загудел еще сильнее в предчувствии общенародной халявной пьянки.
Пришельцы, видя, что народ вновь радостно засуетился тоже, как и земляне, воспрянули духом. Они, возможно, посчитали, что случилось всеобщее счастье и благодать спустилась на эту бренную планету.
Но они еще даже не подозревали, какую судьбу в этот миг уготовили им жители Убогого. Наверное, вряд ли кто из гуманоидов даже не в кошмарном сне мог представить себе, что их погоня за амулетом «вечной молодости», обернется для них чуть ли не войной с враждебным колхозным разумом. Даже телепатические возможности их высшего инопланетного разума не могли вскрыть затуманенного алкоголем русского сознания.
— Что, мужички, чирикаете, сейчас в честь Нового года водку пить будем! Колян, ваш тазик на металлолом сдал! — сказал Зек, и похлопал гуманоида по плечу.
Тут Саша Зек во всех красках стал рассказывать в микрофон, как он и Шумахер обнаружили на огороде Канонихи блестящий предмет, напоминающий две сложенные вместе тарелки. Как цепляли его к трактору тросом и тащили по снегу сквозь завалившийся гнилой забор.
Гуманоиды в тот миг ничего не понимали и даже не подозревали, о чем ведет речь этот выпивший землянин. Они одобрительно кивали своими головами, как бы во всем соглашаясь с диким племенем землян. В эту секунду инопланетянам было даже невдомек, что их «тарелка», не смотря на крепчающий мороз, уже на пути к пункту приема металла.

[Генрих]

Хм-м... и главное, никто ничему не удивился. Но на наших это похоже.

Ты, автор, про зубик забыл. Ну, который разболелся у Максимовны. Вставь где-нить подобное: "Мчась домой, впопыхах, Максимовна выплюнула какой-то посторонний предмет, вдруг начавший перекатываться под языком. В пыль у дороги плюхнулся последний из прошлой жизни пожелтевший зуб".

Как-то так...

[Шапокляк]

[quote name='Генрих' date='21.1.2015, 23:55' post='289725']
Хм-м... и главное, никто ничему не удивился. Но на наших это похоже.

Ты, автор, про зубик забыл. Ну, который разболелся у Максимовны. Вставь где-нить подобное: "Мчась домой, впопыхах, Максимовна выплюнула какой-то посторонний предмет, вдруг начавший перекатываться под языком. В пыль у дороги плюхнулся последний из прошлой жизни пожелтевший зуб".

Как-то так... -Не так! Зуб не является объектом сопричастности к героическим поступкам главного героя, поэтому может быть забыт, как лишний рудимент, не отвечающий замыслу художника(автора)

[Умор Дудам]

Забавно, киношно. Чем-то напомнило фильм с Леонидом Быковым, не помню уж названия. Там тоже был пришелец с планеты Рюм.

[Шапокляк]

Звук трактора и свет фар в окнах заставил Сеню Гутенморгена оторваться от торжественного тоста и поставить на стол доверху наполненный бокал с шампанским.
Сеня, особо не радуясь визитеру, встал из-за стола, и вышел в сени, чтобы самолично встретить незваного гостя.
— Во, видал! Примай, Сеня, железину! Такой еще у тебя, наверное, не было, — сказал Шумахер, хвастаясь найденной тарелкой.
— Ты, Колян, до утра не мог потерпеть? Новый год же! — сказал Гутенморген.
— Я уже за столом сидел и слушал приветствие нашего Президента, а, ты, мне гад, весь кайф испортил! Как я, на ночь глядя, этот тазик взвешивать буду, чтобы с тобой расчитаться?
— Ты, Сеня, мне бабки потом отдашь! А сейчас бери его, да спрячь в свой ангар! Не дай бог, кто-то его в район упрет, там он больше стоить будет!
— А что это за хрень такая? — спросил Сеня, откусывая моченое наливное яблочко.
— Это, Сеня, межгалактический дерижбабель, изготовленный из молочной ванны Худолеевского сыроваренного завода. Ты Кулибина из Худолеевки знаешь?
— Ну знаю, он в моем металлоломе частенько себе детали разные выискивает! — ответил Сеня Гутенморген, ощупывая блестящие бока огромной тарелки.
— Он это сделал! Решил нас убогих перед Новым годом развести, словно лохов. Переодел своих карапузов типа в «инопланетные» тряпки, а теперь претендует на первое место в конкурсе карнавального костюма! Сегодня наша новенькая завклубом конкурс этот проводит. А мы тут с Зеком решили их звездолет, на котором они в деревню приехали, пропить! Во, завтра Кулибин будет локти себе кусать, когда узнает, что его таз наши убоговские мужики пропили! — сказал Коля Шумахер и залился счастливым смехом.
— А, ну так бы и сказал! А я думаю, что это за хреновина такая? Я тебе сейчас для начала дам тысяч десять. А потом, когда разрежу его автогеном и перевешу, то еще получишь. Но это уже братец, только после нового года будет. Сейчас тебе на водку хватит, а на опохмел приходи числа третьего. Я раньше сам ну никак не оклемаюсь! — сказал Гутенморген.
— Заметано, братэла, — сказал Колян Шумахер и обнял крепко Сеню, как родного брата.
Сунув деньги во внутренний карман фуфайки, он впрыгнул в трактор и, нажав на газ, с пробуксовкой полетел обратно к Канонихе за ее «чудотворным бальзамом», который тек у нее и день и ночь.
Танька Канониха, несмотря на свой восьмой десяток, была баба очень крепкая. Каждый день без всякого страха перед участковым милиционером, гнала она свой знаменитый на всю округу наичистейший самогон. Ее младший сын, который работал когда-то на военном заводе, из стратегического ракетного сплава изготовил ей настоящий самогонный аппарат для дополнительного приработка к ее скудной пенсии. Что было внутри него, была настоящая военная тайна. По конверсии в период перестройки эти самогонные аппараты были названы миниспиртзаводами, хотя весь процесс перегона браги в спирт ничуть не отличался от древней деревенской технологии.
Канониха гнала, как на продажу, так и для себя и была не прочь выпить для «настрою». Какие снадобья и корешки она клала в напиток, никто из сельчан не знал, поэтому ее самогон всегда был исключительного качества.
Односельчане так полюбили ее первоклассный продукт, что прозвали дом Канонихи «оздоровительным центром». Как-то в один из дней, когда вся милиция района съехалась в Убогое для ареста уникального аппарата, они стали стеной супротив законной власти, грудью и вилами защищая производство «чудотворного бальзама». Милиция, видя, что народ не простит им закрытие местного «спиртзавода», так и не исполнив своего служебного долга, убралась восвояси. Напоследок, в знак примирения начальник милиции лично получил от Канонихи бутылку первоклассного напитка, который тогда и стал настоящей «трубкой мира» испитой с мужиками, окружившими хату.
Дабы не искушать свою судьбу и здоровье, в областном экспертном отделе начальник РОВД произвел полный анализ свежеизготовленного Канонихой продукта. Каково было удивление местной власти, когда данная экспертиза показала, что самогон производства Таньки Канонихи по качеству и содержанию полезных веществ, превышает знаменитый коньяк «Хенесси», и мог быть сравним только с животворящим бальзамом из самого Иерусалима.
С тех пор заключение областной экспертизы, словно державный сертификат качества, висело у Канонихи в рамочке под стеклом. Сам начальник местного РОВД контролировал производство оздоровительного всенародного снадобья, взяв на себя всю ответственность за продукт и его уникальное качество.
Почти каждую неделю он, после трудов праведных, проходил у старухи сеансы подобного «бальзамирования». Ему, как представителю районной власти, было необходимо в свои сорок пять лет держать тело и дух в полной гармонии с природой, как некогда это делали древние египетские фараоны, бальзамируя себя, как снаружи, так и изнутри.
Колян Шумахер влетел в хату Канонихи в тот момент, когда она, пристербывая из блюдца чай, смотрела сквозь очки новогодний концерт с участием Петросяна. В доме не было ни души, лишь самогонный аппарат за занавеской жалобно пищал парами и попукивал через медный змеевик, изрыгая на волю приятную на вкус жидкость.
— Привет, Канониха! С Новым годом тебя! — сказал Колян Шумахер, снимая с головы потертый заячий треух.
— Привет, соколик! — сказала она, не отвлекаясь от телевизора, — Ноги веником обмети, снегу притащил, мне досыть!
— Мне тут, «бальзаму» твого надо! Есть необходимость оросить мою израненную трудовым подвигом душу! Располагаю страстным желанием произвести сеанс «бальзамирования» для вечной, так сказать жизни. Мужики говорят, он молодость возвращает и дает такую силу, что мама не горюй! Во, я сегодня с девками гульну, что жмель на пасеке!
— В кажном деле, соколик, должна быть своя мера! Бальзам он тогда всесилен, когда ты знашь, сколь надо... А коли ты, Колян, будешь его кушать, словно райповскую бормотуху, то никакей пользы от него табе не будеть, а девки все разбегутся от тебя, как зайцы по полю!
— Давай мне, бабка, для затравки, бутылок десять. Только, ты, ты спать не ложись... Я еще приду... Я седни богат, словно той Ротвеллер! — сказал Колян Шумахер, хвастаясь удачей.
Бабка встала из-за стола и, взглянув в окно на свой огород, что-то прошипела под нос и прошла в чулан. Там, на полках в ожидании клиентов, стояли бутылочки с ее бальзамом.
Все в этом доме было поставлено на широкую ногу. Даже этикетки на бутылках имели ее портрет, как подтверждение высочайшего качества продукта. Не зря Канониха с пенсии собирала деньги, чтобы в районе у местного фотографа Зямы Наппельбаума изготовить тысячу этикеток. Зяма так старался, что брэнд на этикетку даже узаконил нотариусом и гордился произведением своего искусства не меньше, чем Кулибин своей самобеглой коляской, работающей на конском навозе, которого во всех деревнях было еще вволю.
Колян Шумахер стоял возле двери, переминаясь с ноги на ногу, словно кастрированный мерин при виде кобылы, которая мечтала о породистом жеребце.
— Не томи, старая, душу! Давай живее! Душа горить, а сердце плачеть! — запел он, предвкушая момент наступающей истины.
Канониха, позвякивая посудой, вышла из чулана, держа в руке корзину, наполненную бутылками.
На вот, соколик, держи! Только мне кажется, на моем огороде никаких тазов не было! Что им там делать!? Это ж огород, а не районная баня!?
— Сколько? — спросил Шумахер, достав пачку денег.
— Пять сотенных, — сказала Канониха, стукая своим заскорузлым пальцем по кнопкам затертого калькулятора, который всегда висел на ее шее.
— На, старая, держи. Спать только не ложись, еще приеду, — сказал Колян, отсчитывая бабке пять сотенных.
— Приезжай, соколик, приезжай. Я хоть и засплю, ты, стучи, родимый, в шибинку, я открою. Один черт, бессонница окаянная, меня мучает!
Огромный блестящий тазик, лежащий во дворе, никак не давал покоя Сене Гутенморгену. Не смотря на новогоднее застолье и дорогих гостей, он не выдержал и под видом «сходить до ветру», вышел во двор. Обойдя с фонариком вокруг таза, он осмотрел его гладкие и полированные бока. Где-то в голове он уже набрасывал ту сумму, которая должна была получиться от продажи алюминия. Трогая с любовью внеземной «агрегат», он совершенно незаметно и случайно коснулся странной пластинки, которая слегка отличалась по цвету от всего остального металла. Пластинка, почувствовав тепло руки Гутенморгена, мгновенно передала эту информацию в недра этого внеземного летательного аппарата. Верхняя крышка, скользнув набок, с шипением открылась, выпустив облачко белого пара. Сеня, от такой неожиданности, испугавшись, отбежал в сторону, выронив фонарь. Он впервые увидел такое, что кусок бездушного металла подчиняется воле человека.
— Что за хрень? — спросил сам себя Сеня и, держа в зубах фонарь, на четвереньках вновь подкрался к тазу.
Через минуту крышка вновь зашипела и закрылась. Сеня опять отскочил от греха подальше.
Страх и любопытство сошлись в его душе, словно два боксера на ринге. Страх бил любопытство нокаутирующими ударами, а любопытство уходило в глухую оборону. Как только страх немного стал сдавать свои позиции, любопытство переходило в атаку, теперь уже загоняя страх под канаты этого импровизированного ринга.
Сеня, переборов свой страх, вновь подошел к тазику. Увидев серую пластинку, он приложил к ней руку и крышка, пуская пар, снова открылась. Долго не раздумывая, Сеня хотел уже было взяться за борт, как вдруг в боку таза образовался люк, который сложившись, втянул Гутенморгена внутрь. Крышка с шипеньем закрылась. Страх обуял Сеню и его сердце забилось в бешеном ритме, поглощая огромные порции адреналина впрыснутого в кровь его надпочечниками. Внутри было темно...
— Э, э, эй! — проорал Гутенморген, — Ти есть тут, кто живой!? Люююди, где вы!?
То ли от звука, то ли от его присутствия, внутри «таза» загорелся странный зеленоватый, фосфорицирующий свет.
Три кресла стояли посреди просторной круглой кабины управления. Сеня уселся в кресло, развалившись, словно на диване в своей хате перед телевизором. Кресло странно зашевелилось, подстроившись под его тело. Из подлокотника показалась полочка с выступающим наполовину металлическим шаром, размером с апельсин. Ничего не подозревая, Гутенморген положил на него свою ладонь. В одно мгновение потолок над его головой исчез, превратившись в стеклянный купол, на котором желто-зеленым цветом замерцали странные линии и какие-то непонятные знаки и иероглифы.
— Ух ты! Вау! — только и вымолвил Сеня, увидев свой двор сквозь этот купол.
— Какой Кулибин молодец! Как добротно все сделал, словно настоящий инопланетный корабль! — сказал он сам себе.
Слегка надавив рукой на шар, Сеня почувствовал, как «дерижбабель», как назвал его Шумахер, плавно приподнялся над землей и слегка закачался, словно на водяном матраце. Гутенморген не был бы Гутенморгеном, если бы не испытал на своей шкуре все до конца.
Кличка Гутенморген приклеилась к нему лет десять назад.
В один из жарких майских дней, будучи еще молодым трактористом местного леспромхоза, работал он на трелевочном тракторе в лесу со своим напарником. По заданию директора леспромхоза пробивал Сеня по окрестным лесам противопожарные просеки, дабы сберечь легкие планеты от губительного пожара. Все шло хорошо, пока в один из рабочих дней трелевочник своим огромным плугом не зацепил деревянный накат старого немецкого блиндажа времен войны. Гонимый любопытством Сеня Морозов влез в тот блиндаж и обнаружил древний немецкий трофейный склад с обмундированием и вином. Переодевшись тогда в фашистскую униформу, он с напарником, забросив работу, стал одну за другой опустошать трофейные бутылки, наполняя свой организм выдержанным со времен войны вином.Три дня гулял Сеня на лесной поляне, пока его жена Анька не заявила в милицию о пропаже мужа. На поиски бесследно исчезнувших селян бросились всем миром. На четвертые сутки, приехавший на место участковый с тремя милиционерами, обнаружил около сгинувшего трелевочника, двух пьяных «немцев», которые лежали пластом в груде пустых бутылок. Сквозь пьяный туман Сеня вдруг увидел лицо майора Бу-Бу, (так в народе звали местного участкового), приоткрыв свои опухшие от трехдневного пьянства глаза, он приветственно поднял свою руку, как в кино про немцев и пробубнил:
— Гутенморген, гер официр!!! Хайль Гильтер!!!
И туже в пьяном угаре свалился на траву, окончательно потеряв оставшееся в голове русское сознание. Так, с тех самых пор, Сеня Морозов в одночасье стал для сельчан Сеней Гутенморгеном, а жители Убогого настолько полюбили его новое прозвище, что уже через год собирались номинировать его на титул «национального героя России».
Утопив ладонь в панель серебристого шара, он почувствовал, как «тазик» приподнялся еще выше. Его сердце затрепетало в груди, словно это был приговоренный к смерти петух, попавший в руки вооруженного топором хозяина. Теперь с высоты птичьего полета удивленный Сеня созерцал все Убогое, восхищаясь возможностям внеземной техники. Слегка провернув шар, он почувствовал, как «тазик» послушно стал набирать скорость, перемещаясь по воле его руки. Освоив технику пилотирования, Сеня Гутенморген, словно Валерий Чкалов, начал выделывать в воздухе такие пируэты, что любой заслуженный летчик-испытатель в тот миг, поседел бы от страха, а находящийся в легком опьянении Сеня лишь радостно цокал языком, да крутил шар, то вправо, то влево, распевая себе под нос:
— Мы летим на последнем крыле. Мы летим, затерявшись во мгле. Хвост горит, нос разбит и тарелка горит. А мы летим на честном слове и на одном крыле!
«Тазик» то пикировал к земле, то свечей взмывал вверх, то несся над Убогим, словно угорелый, пока снова не плюхнулся в огород Канонихи, и именно на то самое место, откуда его трактором вытащил Коля Шумахер.
Как ни старался Сеня вновь поднять неземную машину, ничего у него не получалось – «таз» словно прилип к земле. Стеклянный купол вновь закрылся, а все линии на нем и иероглифы ту же потухли.
Выполз Гутенморген из «таза» на четырех конечностях. От таких необычайно экстремальных полетов его настолько укачало, что казалось земля просто уходит из-под ног. Так и пополз Сеня Гутенморген на карачках назад домой, проклиная Колю Шумахера с его инопланетным худолеевским «дерижбабелем».
А тем временем, испив в клубе весь Канонихин бальзам, Коля Шумахер также выполз на четвереньках из деревенского клуба, но уже в обратном направлении. Не желая «ударить лицом в грязь» перед братьями по разуму, Шумахер решил показать инопланетянам все земное гостеприимство, поэтому, не смотря на свое глубочайшее опьянение, он на «автопилоте» полз, полз и полз за новой порцией бальзама. Так и столкнулись Сеня Гутенморген и Коля Шумахер на одной из улиц прямо лоб в лоб…
— О ! — воскликнул Шумахер, увидев своего кредитора, — Ты, это откуды?
— Я? Я от Канонихи, домой! — ответил Гутенморген, потирая лоб от столкновения.
— А я к Канонихе... Не спит еще старая? — спросил Шумахер.
— Я не знаю, — прошипел Гутенморген, — Я к ней не заходил...
— А ты, Сеня, выпить хочешь? — спросил Шумахер.
В тот миг в голове Гутенморгена проскочила мысль: «Для восстановления устойчивости просто необходимо выпить».
Выдержав паузу, он сказал:
— Хочу!
— Тогда, тогда поползли со мной вместе параллельным курсом, мать его ети! Сейчас старую разбудим, и ее бальзаму нажремся вволю от самого пуза, — сказал Коля и провел ребром ладони по горлу.
Уже вдвоем, обнявшись, словно братья по разуму, Сеня Гутенморген и Коля Шумахер направились к бабке, горланя на всю округу:
— Земля в аккумуляторе, земля в аккумуляторе видна. Как сын грустит по матери….
Дойдя до дома бабки, Коля вновь увидел на ее огороде, сверкающий в свете луны холодным металлом, еще один инопланетный «таз», который точь в точь был похож на предыдущий.
— Во, Семен! Глянь еще один!
Гутенморген промолчал. Он не хотел, чтобы Шумахер узнал о тайне летающей тарелки.
— А этот купишь? — спросил Коля, потирая руки, предчувствуя прилив Сениных капиталовложений в новый звездно-молочный проект.
— Этот тоже куплю, — утвердительно сказал Гутенморген, — Только, ты, мне его на тракторе притащи, я же сам на себе не снесу, уж больно тяжек, гад!
— Сейчас, Сеня, вмажем для куражу, и я тебе его прямо домой доставлю. Трактор мой возле клуба стоит под парами, словно бронепоезд на запасных рельсах коммунизма. А ты, Сеня, катался на бронепоезде?
— Давай вмажем, а потом прокатимся, — сказал Гутенморген, надеясь, что за дозой бальзама Коля Шумахер утратит свою бдительность и не заметит, что это один и тот же звездолет.
Коля постучал Канонихе в хату, и уже через мгновение исчез за открывшейся дверью. Сеня Гутенморген весь сжался от холода и прислонился к забору, ожидая Шумахера. В его голове в тот миг поплыли радужные мысли о полетах в новые солнечные системы, о новых знакомствах, о славе, которую принесет ему этот «тазик». Он даже представил то, как он на трассе обгонит шестисотый Мерседес, и покажет сквозь стеклянный купол своего аппарата какому-нибудь богатому олигарху огромную русскую фигу.
Шумахер, покачиваясь, вышел из хаты. Под подмышками и в каждой его руке было по бутылке Канонихиного самогона.
— Э, эй! Гутенморген! Ты еще не околел!? — спросил он, видя, как Сеня подпирает забор, — Ща, ща, греться будем!
Шумахер, откупорив зубами бутылку, подал ее Семену. Тот, раскрутив в ней содержимое, влил себе в рот, жадно глотая бабкин напиток крупными глотками, будто это была последняя в его жизни выпивка.
— Э, эй, Сеня, не гони каурых, не все сразу, оставь и мне! — проорал Шумахер.
Гутенморген оторвался и почувствовал, как от желудка к его замерзшим конечностям потекло живительное тепло. На душе стало хорошо и божественно приятно, будто какая-то неземная благодать опустилась на него с небес и теперь растеклась по телу настоящей атомной энергией.
— Надо домой идти, а то меня моя Анька искать будет. Я же доветру пошел…
— Правильно! Ты, Сеня, давай иди домой, а я сейчас зацеплю этот звездолет и сволоку его тебе. Вот только, я в толк никак не возьму, откуда у этой старой на огороде снова появился такой таз? Я же хорошо помню, Сеня, что я тебе его продал! А этот тогда откуда???
— Это, брат, наверное, другой? — сказал Гутенморген, прикидываясь дурачком.
— Тот же у меня дома за сараем стоит. Ты мне домой его не тащи, ставить уже некуда. Я буду ждать тебя около фермы. Там спрячем в хлеву. А то я еще тот таз не успел оприходовать. Сам понимаешь, металл-то цветной, дорогой собака!
— С Новым годом тебя, братела! — сказал Коля Шумахер и обнял Семена, как родного брата.
— Ты, Гутенморген, настоящий кореш! Ты друзей в беде не бросаешь! Я с тобой в любую разведку пойду! Я пойду с тобой в разведку, там в разведке трахнем Светку-Пипетку! — запел Шумахер, топая своими валенками.
Друзья, еще немного постояв, расползлись в разные стороны. Гутенморген на ферму, а Шумахер за трактором.
Ждать Колю долго не пришлось. Еще издали было слышно, как его «Беларус», поднимая клубы снежной пыли, волочет за собой корабль неизвестной инопланетной цивилизации. Подъехав к ферме, он увидел Гутенморгена, который, словно штырь, стоял возле кочегарки и нервно курил, пряча сигарету в кулак, чтобы его не заметил колхозный сторож.
— Примай, Сеня, агрегат, — сказал Шумахер, выпрыгнув из трактора.
— Ох, и тяжек же гад, все силы кобыльи с моего «Горбунка» вытянул! — сказал он и похлопал по блестящему от снега колесу свой трактор.
Сеня вытащил из-за пазухи деньги и трясущимися от жадности руками протянул их Шумахеру.
— Окончательный расчет, Коля, после праздников! Сейчас денег, сам понимаешь, нет!
— Заметано, братела! Мне и этих хватит, чтобы Канонихиным бальзамом душу и кишки побаловать всей деревне! Ну, давай, бывай! В клуб поеду, там сегодня девка новая, Машка, снегуркой выступает. Ох, и красивая же зараза!
Коля запрыгнул в трактор и, газанув, покатил в сторону клуба. Тем временем, Гутенморген так был рад встрече со своим звездолетом, что не сдержав эмоций, решил его поцеловать. Он тогда по-пьянке не мог даже сообразить, что на улице мороз градусов двадцать пять. Его губы, словно намазанные супер-клеем, так и прилипли к холодному инопланетному металлу. Что только ни делал Гутенморген, отклеиться не мог. Так и стоял Семен, вытянувшись в струнку и упершись руками в этот механизм.
— Что ты, Гутенморген, тут стоишь? Народ, чай в клубе веселится, — сказала доярка Нюрка, которая шла на утреннюю дойку, — А, ты, тут с цистерной лобызаешься?
Сеня хотел что-то сказать, но лишь промычал, топая своими валенками на одном месте.
— Во как тебя пробрало! Это ж надо – как!?
Нюрка подошла поближе и стала рассматривать посиневшие губы Гутенморгена, которые в тот момент уже вытянулись в трубочку и покрылись инеем.
— О, как тебе, парень, лихо! Ты, Сеня, не боись, я сейчас принесу кипяточку и мы в момент отпарим твои грибы!
Нюрка ушла. Сеня весь сжался в комок, ожидая ее возвращения. Ему было настолько больно и обидно за себя, за свою дурь, что он, не скрывая чувств, заплакал. Хотелось выть по-волчьи, но проклятая железка держала его мертвой хваткой, делая еще сексуальней его сексапильные губы. Долго ли, коротко ли, но Нюрка пришла в тот самый момент, когда Сеня Гутенморген почти распрощался со своей жизнью, потеряв всякую надежду на спасение.
— Что, родимай, все стоишь? А куда ты денешься? Вон, как твоя рожа припаялась, хрен отодрать! Сейчас я, касатик, водичкой теплой полью, и ты оттаешь, соколик ты мой!
Нюрка стала из чайника лить воду на таз в место крепления Сениных губ с инопланетным звездолетом. Сеня почувствовал, как теплая вода коснулась его, и это нежное, словно материнское прикосновение живительной влаги, вселило в него потерянную полчаса назад надежду на жизнь. Рот Гутенморгена от теплой воды постепенно отошел, и он тут же отлип, завалившись задом в снег. Его губы, что два огромных украинских вареника, распухли и напоминали сейчас скорее две перезрелых сливы в вареном тесте. Он хотел Нюрке что-то сказать в знак благодарности, но вместо звука голоса услышал странные звуки. Звуки эти напоминали бьющийся об воду рыбий хвост. Вытянутые губы Сени странно прыгали перед его ртом, и от них исходило некое подобие такого губоплескания, которого за свою жизнь он никогда не видел и даже не слышал.
— О, соколик, как грибы твои занемели! Ты, Сеня, щас похож на того Поля Робсона! Тот тоже был на весть мир знаменитый губошлеп! Может и ты, апосля таких стрессов, станешь знаменитым, как сам Поль Робсен? Може в нашем деревенском хоре будешь петь? Ты же парень статный и, красив до безобразия, а губы у тебя щас, что станок для лобызания наших баб! Ты ж таперь своими грибами, всех девок деревенских зацелюешь до смерти! Ха-ха!
Сеня осторожно трогал пальцами свой рот и удивлялся своему слабоумию. Он, раз от разу что-то хотел сказать Нюрке, но губы не слушались его. Они болтались, словно два связанных между собой детских надувных шара с налитой в них водой, и издавали такое шлепанье, что сквозь слезы Гутенморген даже засмеялся. Сейчас ему было просто смешно. Рот не хотел слушаться, будто это был не его любимый рот. Он был словно чужой. Будто это был не тот рот, который час тому назад прикладывался к бутылке с Канонихиным бальзамом. Будто бы это был не тот рот, который еще два часа назад целовал дома под елкой его жену Аньку, и ощущал ее нежные, теплые и влажные губы. Что теперь скажет она, когда увидит эти фиолетовые сливы? Что подумает? Тревожные мысли закрались в голову Гутенморгену. Он представил себе, как войдя в дом, получит удар скалкой по голове, а его Анька заорет на всю деревню, словно сирена гражданской обороны:
— Где ты шлялся, кобель занюханный? Кто это тебе грибы твои так отсосал?
Вряд ли Анька поверит, что вот так, в новогоднюю ночь, он, великий деревенский предприниматель Сеня Гутенморген, прилип на ферме к инопланетному аппарату. Вряд ли поверит, что он не лобызался эти два часа в деревенском клубе с новенькой практиканткой, слух о которой пронесся по всей деревне, словно курьерский поезд.

[Шапокляк]

Сеня, изрядно околев, ввалился в деревенскую котельную. Нюрка к своему заработку доярки, еще прирабатывала там истопником. Усевшись на топчан напротив котла, он взглянул в запыленный осколок зеркала и, потрогав свои синие и вздувшиеся уста, застонал. Грудной рык вырвался из его нутра, напугав даже Нюрку, которая трижды перекрестилась.
— Ты мне, Ньхурка, шправку напр-напр-напрши! Дря моей Анхуты! Напр-напрши, что я к шалезяке швоей ха-харей прилипт!
— Да, Сеня, Анюта ввалит тебе сегодня, как коню! На кой хрен ты полез целоваться с этой жалезякой? Нявошь ты забогатеть так хочешь, что харю свою в такой мороз суешь туда, куда мой кобель свой хвост не совал? — спросила Нюрка.
— Ничехо тшы, Нюрка, не понимашь. В этой жалезяке тонн двадцать чистого люминию. А може и еще какой хрени? Шла бы ты, к своим коровам, да начинала бы доить, а то молоко перегорит. Тогда тебе предшедатель тошно, как коню навалит. Тшы мне шпрафку будешь пишать?
— А что я тебе напишу? — спросила Нюрка, сворачивая «козью ножку» из собственного самосада.
— А напиши так – Я, Матренкина Нюрка, наштоящей шпрафкой жаверяю, что Шемен Морозофф, в шкобках Гутенморген, получил проижводственную трафму в виде обморожения ротовых конешностей, то ешть губьев. Поштавь свою подпишь.
Нюрка, взяв тетрадный лист, посередине вывела:
Справка.
Ниже она написала:
«Настоящая справка дана Семену Морозову для предъявления жене Аньке, которая подтверждает, что он в Новогоднюю ночь получил обморожение рта в результате прилипания к металлическому предмету округлой цилиндрической формы неизвестного происхождения (предположительно НЛО)».

— Тшы что, дура? Какой НЛО? Это же корыто для молока ш Худолеффшского шыржавода. Мне так Шумахер шказал!
— Ты, Сеня, сам дурак! Я же видала, как это корыто Худолеевского сыроваренного завода над деревней летало, пока не шмякнулось в огород к Канонихе! Я давеча вышла покурить на свежий воздух, гляжу это корыто без звуку в воздухе висить, а потом, как полетить – туды, сюды, туды, сюды! Я думала, померещилось мне, а оно во как…
— Тшы, Нюрка, никому не гофори! Я тебя денех дам, чтоб ты молчала. Народ, как прожнает про тарелку, понаедут к нам вшякие профессоры со швоими приборами. Шкажуть, радиация у наш! Жаберуть этот тазик, да ф Мошкву швою шволокут. Они, гады ученыя, фсе в швою Мошкву волокут, что крыши амбарные! А мы по вешне на этой тарелке жемлю пахать будем. Шолярки не надо, ГШМу вшякого не надо. Прифяжем ее к плухам, да айда мужички, жемлю пахать и шеять! Ты ж, Нюрка, перфая будешь картошки шажать? — прошепелявил Гутенморген, уговаривая доярку никому не говорить об инопланетном корабле.
— А как же, милек, без картошки-то? У меня пять ртов и все жрать хотят. Нет, мне без картошки никак нельзя ! А коли к нам ее хозяева наведаютси? Та давай нашего брата швоими лазарями, да атомами палить, да люд земной изничтожать, как когда-то германец изничтожал? Что ты тогда скажешь?
— Какие, дура, лажари!? Какие, на хрен, атомы!? Видали мы их лажари! У наш такое оружие есть! Мы их вилами, да топорами, как наши деды германца шупоштата били! До Марса ихнего долетим и жнамя победы даже на ихний Рейхштаг поштавим!
Долго ли, коротко ли Сеня спорил с Нюркой, но все же уговорил ее никому ничего не говорить. Хотя сам Гутенморген знал наверняка, что уже сегодня все Убогое будет знать о нашествии инопланетного разума на российскую глубинку. Нюрка хоть и поклялась гвоздем, на котором висит портрет ее дедушки белогвардейца, только для нее эта клятва ничего не стоила. Нюрка имела настолько буйную фантазию, почерпанную из книг великих фантастов, что могла к уже свершившемуся факту добавить такое, что к вечеру из Убогого вполне могут потянуться в район толпы беженцев.
Неистовое мычанье коров на ферме оторвало Нюрку от общения с шепелявым Гутенморгеном.
— Во, завелись, будто рожають! Сейчас, сейчас уже иду! — сказала она сама себе и, включив доильный аппарат, вышла из котельной на дойку.
Сеня воспользовавшись случаем отсутствия доярки, тихо вышел на улицу и приблизился к внеземному аппарату. Он, озираясь по сторонам, приложил руку к пластинке и когда межгалактическое судно распахнулось, Гутенморген, как и пару часов назад влез в него.
— Шваливать надо! Бабы шейчашь пойдут на дойку, да уфидят мой аппарат и тогда жди гоштей иж штолицы, — сказал он сам себе и уселся в кресло, как у себя дома.
Все произошло, как и прошлый раз. Аппарат приподнялся, и Сеня волей своего земного разума направил его к себе домой. Тазик бесшумно заскользил над самым снегом, приподнимаясь только над заборами и кустами. Он словно старался слиться с белоснежным покровом, лишь слегка поблескивая металлическими боками в холодном свете новогодней луны…
* * *
Тем временем Шумахер, набрав у Канонихи «бальзама», вновь вернулся в деревенский клуб. Там, в «красном уголке» былых времен, на кумачовых скатертях из лозунгов коммунистического бытия, были словно на свадьбу, накрыты столы. Каждый из деревенских, кто приходил в клуб на празднование Нового года, приносил с собой закуску, складывая все на некогда бывший биллиардный стол. Зеленого сукна на нем не было уже лет пять, зато скотник Сашка, по кличке «Зек», все эти годы проходил в зеленых штанах, скроенных его женой Галькой из добротного шерстяного полотна. В еще недавние времена он бы уже поплатился за свое варварство, но отсутствие биллиардных шаров, украденных еще во времена великих потрясений в стране, сводило на нет попытки местных мужиков свести с ним счеты.
Зек был еще знаменит тем, что в зоне, где отбывал наказание, приобрел довольно редкую специальность «кольщика». Благодаря его умелым рукам и художественному таланту половина деревенских мужиков ходила в наколках, которые украшали их тела в различных и даже интимных местах. Но и на этом фантазии Зека не закончились.
Однажды по-пьянке, напоив в колхозном свинарнике свинью водкой, он опасной бритвой наголо обрил ее. Пока свинья валялась в состоянии алкогольного опьянения, он так разрисовал «машинкой» ее тело татуировками, что она стала похожа на настоящую Палехскую шкатулку. На его работу прибежала глядеть вся деревня, которая каталась покатом со смеху от наколотых на свиных боках картинок, взятых из старого журнала «Крокодил». Выходка Зека сначала вызвала гнев у председателя колхоза, но, когда за шкуру сданной на бойню свиньи один из предпринимателей заплатил бешеные деньги, то профессия «свиного кольщика» стала для Сашки Зека довольно прибыльной.
Теперь каждый день, завалив хрюшку на пол, он жужжал машинкой, разрисовывая деревенских «пятачков» замысловатыми хохломскими узорами, срисованными из книги «Узоры русских народов севера». Теперь свиньи из Убогого стали пользоваться на рынке огромным спросом и шли по двойной, а то и тройной цене. Сумочки, кошельки из шкур местных кабанчиков стали очень модными среди богатых дам Рублевского шоссе Москвы, и поэтому их «роспись» была поставлена председателем на широкую ногу. Вот так, благодаря Сашкиному умению расписывать хрюшек, словно пасхальные яйца, в Убогое потянулись всевозможные торговые дилеры известных кожгалантерейных фирм. От того бюджет колхоза стал прирастать твердой валютой, а Сашка необычайной в народе популярностью. Особое предпочтение отдавалось молоденьким молочным поросяткам, на спине которых Зек под заказ каллиграфическим почерком выводил цветной тушью, словно на праздничных тортах – «Совет да любовь» или «Саньку от Вована». Подавались эти украшенные поросятки на торжества и всевозможные юбилеи и почти всегда вызывали среди гостей дикий восторг.