Бочка Опции

[taev]

БОЧКА

Ваня любит ездить на дачу. Это недалеко. Дачный поселок находится в черте города. Новостройки обступают его со всех сторон, и прожорливый мегаполис смело отрезает лакомые куски. Дачные дома сносят, участки ровняют и отгораживают территории под платные автостоянки, торговые центры, развлекательные комплексы.
«Когда-нибудь, — говорит отец, — тут останется всего парочка дряхлых домиков. Выходишь из крутой высотки, а перед тобой стоит убогая лачуга, словно с неба упала или из земли выросла».
До дачи ехать — полчаса на машине. И вот из-за очередного поворота показывается высоченный забор, а за ним крыша дачного дома с ярким коньком. На дороге колеи и грязюка, травы возле забора — по колено; над цветками бабочки порхают и пчелы вьются — суматошное жужжание. А запах какой, дурманящий голову запах...
Ваня после того, как выберется из машины, обычно бежит проверять дверь на участок: не залез ли кто. Отец научил мальчика огородно-оборонной премудрости, показал, как хитро поворачивать замок в петлях, наматывать защитную проволочку на гвоздик внизу двери — если кто-то, не знающий секрета, постарается скрыть проникновение, ничего не выйдет. Только Ваня все никак не поймет, зачем ворам скрывать свое пребывание? Мальчик как-то раз спросил отца об этом, отец ответил, что кроме залетных грабителей бывают еще и недобросовестные соседи, которые сами не знают, что и зачем они делают, но, тем не менее, делают и неоднократно в подобных делах подозревались.
Замок от дождя прикрывает лоскут старой шины. Мальчик осматривает калитку. В этот раз на дачные богатства никто не позарился: замок висит как надо, проволочка намотана на гвоздик.
«Ну как там?» – кричит отец и, не дожидаясь ответа, лезет в багажник за сумками.
«Все хорошо!» – звонко отвечает Ваня.
«Ну, открывай тогда, ключи на сидении», – отца почти не слышно, голос глохнет в салоне.
Ваня подбегает к машине. Тяжелая связка ключей кисло пахнет. Толстые и короткие, длинные и тонкие, многозубчатые и совсем простые, и даже круглые, похожие на крестовую отвертку, – каких только ключей там нет. Нужный ключ он примечает сразу, вытягивает его из связки, разворачивает замок. Механизм скрипит, замок открывается и расслаблено повисает на дужке. Ваня выдергивает его из петель и запихивает в карман шорт. Шорты предательски сползают от тяжести. Пытаясь остановить их, Ваня расставляет ноги в стороны.
Этот визит на дачу первый в этом сезоне, и, чтобы открыть калитку, которую заметно перекосило, требуется обе свободные руки. Ваня хватается за дверную ручку, тянет, пыхтит и даже покрякивает. Он упирается одной ногой в забор. Калитка трещит и, наконец, загребая траву, поддается. Тенистая сырость дышит наружу, с участка веет холодом, и по телу мальчика бегут мурашки.

Сразу за дверью одноэтажный дом. Синий фасад облупился. В некоторых местах краска меняет цвет, темнеет до фиолетового и светлеет до желто-зеленого. От этого дом кажется больным каким-то жутким кожным заболеванием.
На лицевой стороне дома два окна, закрытые ставнями, дверь, чердачное окошко – маленькое и кособокое. Козырек ярко-красный, покрыт желтыми узорами. Отец говорит: «Наш дедушка не обладал особым художественным вкусом».
Над дверью приколочены серп и молот, вырезанные из фанеры. «Эхо прошлого», – называет их отец.
У дома нет никакой веранды или крыльца, он примыкает вплотную к забору и в образовавшемся углу, между калиткой и домом, растет большая черешня. Под ней в землю вкопан самодельный круглый стол, раньше за ним обедали, когда собирались на даче всей семьей. Неподалеку от стола примостилась ржавая печь, на ней когда-то бабушка готовила еду.
Ваня первым делом идет к печи, отодвигает заслонку, выгребает прошлогоднюю золу. Нужно растопить печь. В углу тень, сыро и прохладно, ноги покрываются гусиной кожей. Мальчик делает несколько приседаний, становится теплее. Спичек нет. Они в доме.
Тем временем отец открывает дверь в дом, наружу вылетают освобожденные мухи. Ваня входит внутрь. В сенях по стене тянутся полки. Затхлый запах пыли, мышей, подгнивающего тряпья. Среди замшелых банок, склянок с ядовитым на вид содержимым валяется несколько коробков спичек. На верхней полке стопка старых газет и журналов: «Пионер», «Роман-газета», «Правда». Ваня хватает первую попавшуюся газету, вверх вздымается облако пыли. Мальчик выбегает из дома.
Вот он уже сидит, разжигает печь. Дрова сыроваты, огонь никак не схватывает. В ход, одна за другой, идут скомканные пожелтевшие страницы. Отец ставит на печку пузырек с жидкостью для розжига. «Не мучайся, — говорит он, — лучше помоги в доме прибраться». Огонь от жидкости моментально занимается. Ваня подкидывает дров, тянет вкусным дымом, после горелой газетной бумаги это как сладкое после кислых щей.
Мальчик с отцом идут в дом. Там невыносимо душно, гудят толстые мухи, а звуки мира пропадают, как-то разом – ватная тишина и в ней гудение мух.
В доме одна комната, в ней стол, несколько стульев, древнее трюмо, большая двуспальная кровать. Ни телевизора, ни проигрывателя, ни радио, ни книг — ничего нет. Вид комнаты нагоняет на Ваню тоску. Отец стягивает с кровати покрывало, одеяло, кивает на скатерть на столе. Мальчик осторожно собирает скатерть и тащит на улицу на вытянутых руках. Скатерть плохо пахнет и выглядит сомнительно. Выходя из дома, он осматривает участок. Через все грядки идет тропинка до теплицы, за ней виднеется деревянная башенка туалета. У забора кусты смородины, рядом яблони, вишня, облепиха, очередная черемуха. Дальше две замшелые ванны, в них набирают воду для полива. Потом парник и много-много еще всего. Участок кажется Ване огромным, хотя, на самом-то деле, от забора до забора — шагов пятьдесят, не больше.
Уборка закончена. Мальчик с отцом вытаскивают матрас и подушки, отец набирает в ведро воды у крана возле грядок и начинает мыть окна.
Ване скучно наблюдать, и он идет назад к печке, садится рядом на прогретый чурбачок. Огонь разошелся, и стало тепло. Мальчик вытягивает ноги. На коленку садится комар, выбирает место, долго ползает туда-сюда, наконец, разочарованно улетает. Грязные коленки мальчишки ему не по вкусу.
Солнце понемногу сокращает тень, верхушка черешни уже золотится и слепит цветом. Мальчик размышляет, чем бы ему заняться. Вчера было столько планов, сегодня — в голове пусто. Все основные дела в мастерской, в сарае за домом. Но туда не пройти…
Сарай находится за домом, туда ведет проход под навесом, между боковой стеной дома и забором. Но сейчас он завален хламом. Зимой отец привез на дачу все вещи из гаража, который готовили к продаже, и свалил рядом с домом под навес, чтобы далеко не таскать. И даже не подумал, что хлам закроет подступы к стратегически важному для мальчика объекту.
«Пап, ты проход завалил», — говорит Ваня.
«Какой проход?» — спрашивает отец, отвлекаясь от окна, он смотрит на Ваню сквозь стекло в мыльной пене: мальчик стоит руки в бока, постепенно на него сползает пенное облако.
«А, ты про это, — наконец сообразив, о чем идет речь, говорит отец, — ты потаскай там сам, в сторону, что полегче. А я пока с домом закончу, а потом помогу».
Дело освобождения пути идет с трудом. Ваня оттаскивает в сторону тяжелые деревянные стулья с рваной обивкой. Складывает, одна на другую, книжные полки. Завал коварен и идет на все, чтобы не быть разобранным. Мальчик внезапно находит свои старые коньки и клюшку, радуется и долго вспоминает тот день, когда их подарили, вспоминает, как отец привел его на хоккейную коробку в первый раз. Потом Ваня приходит в себя, отбрасывает воспоминания, вместе с клюшкой и коньками, в сторону и продолжает разгребать кучу.
Основной преградой на пути встает холодильник «Орск». «Холодильный Орк» — думает мальчик и невольно смеется, такая игра букв его забавит. Из холодильника жутко пахнет, сдвинуть его не удается. И Ваня решается на отчаянный шаг, он тянет холодильник на себя, опрокидывая его. Холодильник с тоскливым лязгом заваливается вперед, и за ним открывается долгожданный проход.
Ваня забирается на поверженного холодильного орка и спрыгивает в манящую тень прохода. Тропинка между забором и домом заросла сорняками. Трава шевелится, кто-то спасается бегством, может быть, ящерица, может быть, мышь.
В лучах солнца, проникающего сквозь щели в заборе, видно паутину, преградившую путь. Ваня, воображая из себя отчаянного кладоискателя, пытается пролезть под паутиной, но все же зацепляет ее спиной.
И вот он заворачивает за угол дома. Сарай - во всей красе: покосившаяся, висящая на одной петле дверь, пыльное окошко, между стеклами которого бьется муха. Стены сарая обиты разноцветным кровельным прозрачным пластиком. Под ним видно рассохшиеся доски, дохлых жуков, листву и прочий мусор, который летит в щели с крыши. К стене сарая прислонена ржавая кроватная сетка, рядом валяется остов трехколесного велосипеда и корыто с засохшим раствором. А еще рядом с сараем есть бочка.
Врытая в землю бочка.
В бочке по стоку скапливается дождевая вода, в ней моют руки после работы в сарае. Бочка всегда накрыта досками, чтобы в воду случайно никто не свалился. Но привычная бочка, которую помнит Ваня, теперь совсем другая. Доски валяются в стороне. Поверхность воды, обычно переливающаяся бликами, теперь подернута зеленоватой пленкой. Что-то пузырится там, на глубине. Пленку то и дело прорывают маленькие темные пятнышки, всплывающие пузырьки воздуха.
Ваня подходит ближе и садится возле бочки на корточки. Он берет узкую доску и пихает ее в воду. Возит туда-сюда, наматывая зеленую тину. Вытаскивает доску, стучит ей о бочку.
Бочка отзывается глухим металлическим гулом. Бочка большая, дна не видно, вода непривычно темная. Теперь в ней отражается край крыши и облака, мальчик заглядывает в бочку и видит свое отражение, улыбается. Медленно улыбка пропадает с его лица. Губы вытягиваются в тонкую напряженную линию. Он что-то слышит. Шепот? Шелест ветра в деревьях?
Ваня встает, вытягивается в струнку, стягивает с себя футболку и бросает ее в траву. Следом за футболкой на землю летят кроссовки и шорты. Тело покрывается мурашками, за домом холодно. А от бочки ползет по воздуху еще более леденящая, болотная сырость. Мальчику страшно, но он ничего не может с собой поделать.

Его тело и разум внезапно перестали друг друга понимать. Или он просто перестал понимать собственные желания. Мальчик шагнул к бочке и заскулил.
Что-то родное, Ванино, вырвалось наружу в это последнее мгновение, перед тем, как тело исчезло под водой. Бочка была большая, и мальчик ушел под воду с головой.
Стало тихо. Муха билась в окошке сарая. Вода в бочке успокоилась, поверхность стала гладкой. Прилетела и села на край бочки стрекоза. Мир отражался в тысячах ее глазков. Реакция стрекозы была молниеносной, но она не успела заметить опасность и среагировать. Рука, выскользнувшая из воды, сжала ее в кулак, белоснежные зубы размололи туловище.
Мальчик выбрался из бочки и застыл, прислушиваясь. Закрыл глаза. Он втянул воздух носом и странно повел головой в сторону. Открыв глаза, посмотрел на свое тело, а затем на одежду на земле. Стал неуверенно одеваться, удивленно разглядывая вещи. Мальчик заглянул в бочку и, заметив на лице темные, зеленоватые разводы, принялся оттирать их, зачерпывая воду ладонью.

Дачный день подходит к концу. Огонь в печке не горит, но тепло еще идет. Ваня сидит на чурбачке и смотрит, как муравьи тащат куда-то останки пчелы.
Отец закрывает домик. Дела, запланированные на сегодня, закончены. Остатки завала он разобрал в одиночку. Холодильник утащил в домик. Весь остальной хлам занял свое место в сарае и на чердаке.
«Пойдем», — говорит отец, открывая калитку.
Ваня встает и идет следом.
«Что-то вид у тебя помятый, умаялся?» — спрашивает отец и, не дожидаясь ответа, протягивает Ване связку ключей.
«Закрывай дверь», — говорит отец и идет к машине.
Мальчик склоняет голову и долго возится с ключами, но когда он отходит от двери, видно, что замок висит не по правилам, а защитная проволочка не намотана, как полагается.
Ваня идет к машине, непривычно сутулясь.
Он залезает внутрь, отдает ключи отцу.
«Ну, поехали», — улыбается отец. — «Ничего не забыли?»
Ваня мотает головой и смотрит в даль, над крышами дач, туда, где разрастается медленно поглощающий дачные постройки город.