№ 7 В конце тоннеля, Литературный турнир "Игры Фантастов" №4 Опции

[NatashaKasher]

Этой ночью голубой свет не принял меня. Я с нетерпением ждал сна и погружения в волшебный туман ночных грез, но был волнован, не мог заснуть, время тянулось медленно, и чем отчаяннее становилось мое желание очутиться в лесу и встретиться с Пеланчей, тем очевиднее было то, что сегодня не та счастливая ночь, когда я смогу сделать это. Долгие часы я лежал в темноте, водил по каменной стене рукой, чувствовал как капли ледяного конденсата стекают через запястье в сгиб локтя, потом по плечу к шее и напитывают рогожу, покрывающую мое жалкое ложе.
Утром зажглась неоновая лампа, несколько раз неуверенно мигнула, и наконец осветила мою клеть. Из четырех стен, три мрачные каменные, одна земляная, в которой черной дырой зияет вход в тоннель. Клеть небольшая, всего в восемь шагов от стены до стены. Два каменных выступа, один служащий мне постелью, а второй столом. В углу уходящая желобом вниз выгребная яма, на потолке, прямо над ложем люк, ведущий в абсолютный лабиринт. Это то, что я вижу каждое утро, возвращаясь из голубого света от Пеланчи. Сон позади, до следующей ночи далеко -много часов мрачной, безысходной реальности. За стеной шумно заработал конвейер, с другой стороны бухнуло о стену, значит завтрак уже в нише. Я отодвинул заслонку, достал миску с безвкусной, пестрой жижей и выпил ее. Едой пренебрегать нельзя, и если я собираюсь копать в тоннеле, мне нужны силы. Сегодня я решил обязательно вернуться в клеть до вечернего обхода. Из всех вохров Двенц самый разговорчивый, вернее кроме него, никто их них так ни разу и не заговорил со мной. Мне молча мерят пульс и температуру, меняют воду в ведре, чистят клеть от грязи, которую я наношу из тоннеля, когда сбрасываю излишки земли в выгребную я мы, и так же молча исчезают за тяжелой дверью в каменной стене. Двенц получил свое имя, потому что всегда приходил на двенадцатый день, я считаю дни и благодаря моим царапинам на столе, я знаю точно, когда его ожидать.
Посидев на стульчаке вделанном в край бездонной, выгребной ямы, я выпил несвежей воды из ведра, сбросил рубище и голым вполз в тоннель. Если бы я мог испытывать чувство гордости по поводу хотя бы чего-нибудь в моей жизни, я бы испытывал его из-за тоннеля. Разветвленный, уходящий вниз и вверх, когда я отчаивался копать по горизонтали, он был моим творением, от первого сковырнутого комка земли и до самой стены, в которую я безнадежно уперся вчера. Здесь можно было провести несколько дней, не проходя по одному и тому же маршруту дважды. Это очень соблазняет, никогда не возвращаться в клеть и ночевать в тоннеле, но голод и жажда всегда загоняют меня обратно.
Стремление вырваться из этой реальности которую представляет моя клеть, помогало мне не отчаиваться и продолжать жить. Благодаря голубому свету в моих снах, я знаю, что я не отсюда. До недавнего времени я ничего не помнил, но сны постепенно возвращают мне потерянную память. Да и в реальности, когда я вижу что-то из прошлой жизни, я мгновенно идентифицирую предметы или явления. Когда я в первый раз увидел кротовую крысу в тоннеле, я сразу же сказал себе : Это кротовая крыса, я знаю что такое кротовая крыса. Знание это поразило меня. Слепая, лысая морда с длинными верхними резцами, тыкалась мне в лицо. Я лежал как завороженный, видел ее длинное уродливое тело, кривые лапы, желтые мощные когти и чувствовал тепло другого, возможно родственного мне существа. Она испражнилась мне в руку и я долго нюхал этот запах другого мира, к которому скорее всего принадлежу и я. Была ли эта крыса из голубого света? Я не знаю, но в ту ночь я не спал, потому что был так взволнован, надежда моя когда-нибудь выйти отсюда, укрепилась. Я не знаю откуда я пришел и как оказался здесь. Моя правая нога выкрашена в несмываемый красный цвет, что здесь, в этой реальности совершенно не имеет никакого смысла, и я думаю, что объяснение этому нужно искать в голубом свете. Мне бы хотелось спросить об этом у Пеланчи, но я забываю обо всем, когда она со мной.
В моих снах бескрайний голубой свет простирается над головой настолько, насколько хватит глаз. Свежий, густой лес шелестит буйными кронами молодых деревьев, шумы его смешиваются в моей голове в живую, многослойную музыку. Там есть звонкое пение маленьких, разноцветных птиц, глухая тоска кукушки, энергичный треск дятла. Журчание ледяного ручья о гладкие, блестящие камни, сводит меня с ума. Если вглядеться, на дне его можно обнаружить прошлогодние желто-бурые листья. В этом лесу есть запахи цветущего зверобоя и эремурусов, пряного разнотравья, и многого другого, несомненно очень живого. Я сижу на низко-растущей параллельно земле ветви вяза, у самой воды. Раскинувшись внизу, Пеланча лежит на хрустящей, недавно проклюнувшейся сквозь землю траве. То, что я испытываю в такие моменты - можно назвать законченностью всего, высшей наградой за долгое мучительное ожидание, моим выстраданным в полной мере счастьем. Я спускаюсь к ней, мы сидим молча, и теплый, легкий ветер колышет ее волосы, а когда они залепляют мне лицо, я испытываю что-то вроде обморока и в эту минуту боюсь проснуться в мрачной клети больше всего.
Вчера я почти потерял надежду. В тоннеле я наткнулся на твердую, непробиваемую стену и копал вдоль нее целый день, но стена не кончалась. И сейчас, вобравши живот, чтобы стать тоньше, я ползу надеясь, что стена оборвется и можно будет копать дальше. В попытке обмануть реальность, глупое заигрывание с сознанием, но надежда - последнее прибежище отчаявшихся. Копать тоннель я начал после того, как потерял веру в абсолютный лабиринт. Там я провел много долгих, бесполезных лет. Лабиринт не просто огромен, он бесконечен, он сделан из камня, в нем сухо и относительно тепло. По нему удобно перемещаться, там можно стоять в полный рост. Когда я обнаружил его, я был полон глупого энтузиазма, мне казалось, что именно там и должна быть точка входа в голубой свет. Там я и научился видеть в темноте. После нескольких лет блуждания в полном мраке, я заметил, что мне больше не нужно ощупывать стены, я находил повороты не по памяти и не на ощупь, я видел их. Я был вне себя от радости, потому что я мог перемещаться в нем гораздо быстрее. Лабиринт коварен, он дает ложное ощущение безопасности, и когда уже мне казалось, что я знаю все его кольца, повороты и тупики, обнаруживался новый коридор . Однажды я заблудился и ночевал несколько дней в незнакомом, запутанном рукаве, из которого не мог выбраться. В последний день, когда я уже думал что никогда не выберусь оттуда, обезвоженный и обессиленный я выполз в знакомое кольцо и нашел дорогу к люку, ведущему в мою комнату. Я распустил почти полотна, из которых была сделана моя одежда , и с тех пор ходил в лабиринт по нитке, привязывая ее к открытой дверце потолочного люка.
За все время, которое я провел в лабиринте, я не увидел ничего нового. Но однажды, за полтора дня ходьбы от люка, я обнаружил новое кольцо, которое имело целых десять тупиков и в одном из них я обнаружил двух мертвых. Я уже хорошо видел в темноте, к тому же с собой у меня была гнилушка, которую я нашел начав копать тоннель в клети. Ее зеленоватое мерцание высветило в полной мере то, что лежало передо мною. Плоть уже ссушилась на костях, видимо здесь они лежали давно, на темных, стянутых лицах зияли пустые глазницы. Я понял - они не смогли найти точку входа и умерли здесь без воды и пищи. До тех пор я думал, что в лабиринте брожу один. Сердце мое заколотилось и в панике я бросился прочь оттуда, оборвал нитку и еле нашел дорогу назад. Это был мой последний день в лабиринте. Той ночью я закрыл потолочный люк навсегда.
С тех пор я бросил все свои силы на тоннель в земляной стене моей клети. Без него я бы свихнулся. У меня больше нет ногтей на пальцах, они не успевают вырасти, стачиваясь о грунт. Моя голова, колени и локти покрылись шишковатыми, мозолистыми наростами, которые мне помогают копать и утрамбовывать почву. Я знаю здесь каждый сантиметр, ведь я вырыл этот каждый сантиметр, я сбросил этот каждый сантиметр в выгребную яму в моей клети собственными руками. Никаких сюрпризов, я знаю каждый поворот, каждый торчащий камень из почвы. Здесь есть влажный участок, и я думал, что именно он проходит под ручьем, поэтому земля здесь влажная и рыхлая, и копать было одно удовольствие. На этом участке я изменил направление, взял вверх и стал рыть поднимаясь ступенчато над уровнем моей клети. Через пару десятков метров я впервые наткнулся на стену. Я спустился вниз и снова стал рыть горизонтально. После влажного участка шел песчаный, сухой грунт, а немного дальше почва стала каменистой, здесь я потратил больше всего времени. В те дни я приносил камни с собой и внимательно рассматривал их при свете лампы, точно такие же я видел в голубом свете. Ручей омывал их и они сверкали на солнце, черные голыши с желтоватыми подпалинами.
К вечернему обходу я, тяжело дыша, вполз в клеть. Вохрам все равно где я нахожусь во время их посещения. Я мог пропадать днями в лабиринте или тоннеле. Но сегодня я должен был поговорить с Двенцем. Стена уничтожила меня морально и физически, я копал вдоль нее весь день, но всюду натыкался на каменную твердь, которую пробить было невозможно. Немного отдохнув на ложе, я зачерпнул противно-теплой воды из ведра и выпил. В эту же минуту, загремели засовы и в комнате появился Двенц. Все вохры похожи как братья -близнецы, но Двенца я узнаю всегда. У него прорвана на спине одна ноздря, и через зияющую дыру можно видеть переливающуюся, оранжевую плоть. Он выставил пустое ведро из под воды за дверь.
– Мне бы хотелось очень холодной воды, как из ручья, – сказал я.
Головные мышцы у вохров не развиты, невозможно считывать их эмоции, но мне показалось что он опешил на пару секунд.
– Такой слова нет - "руччиа", - просвистел он.
Издавая звуки, имитирующие слова, вохры как будто свистят себе в гортань. Свист был ровный, но я заметил, как на мгновение его рука застыла на моих ребрах, когда он измерял мне температуру.
– А что есть?
– Лабиринт есть, я есть, ты есть.., –на этом его список иссяк.
– А кротовые крысы есть?
Он помолчал.
– Не знаю, моя не видеть.
– Если ты не знаешь про крыс, ты можешь не знать и про ручей! – вскрикнул я.
– Мусорить... – укорил он меня, указывая на комья земли, которые я не успел скатать рогожей в выгребной колодец. – Почему копать, когда Лабиринт? – Он вытянул свою клешню вверх в сторону закрытого люка на потолке.
Я бросился к своему тюфяку на ложе и достал из под него обломок раковины улитки, гнилушку, и желтый, длинный зуб кротовой крысы. – Что все это? Если всего этого нет? Я нашел это все в тоннеле. Твоя не видела ничего, но оно же существует, – от злости я начал коверкать речь, подражая ему. –Я нашел! Двенц, я вижу сны, я вижу ручей, я вижу деревья, я вижу солнце! И это все оттуда!
Вохр клешней сгреб мои редкие находки, которые я вечерами перебирал как сокровища, и выкинул в яму.
– Я видел мертвых в тоннеле! Двуногих, как я!
– Как видеть? – недоверчиво спросил он. – Ты ничего не видеть, там нет свет.
– Теперь я вижу в темноте! – закричал я. – Там два мертвых тела, хочешь покажу?
Двенц уставился на меня и мне показалось что я впервые увидел у вохра что-то вроде улыбки. Зеленые волны разошлись от его наружных слюнных желез к ноздрям на спине, гребень поднялся как парус, надуваемый ветром. Парус, – подумал я. – Я знаю что такое парус.
Я очнулся от того, что мне было холодно. Конечности мои онемели, тело мое было покрыто блестящей, липкой субстанцией. Приклеенный к гладкой, огромной платформе, я не могу пошевелиться. Что-то склеило все мои члены. Невозможно яркий свет слепит меня, каждый раз когда я открываю глаза, мне приходится снова жмуриться. Наконец я немного привыкаю к этому свету. Массивное, вогнутое стекло нависает над всем моим телом. Сквозь него на меня смотрит огромный фиолетовый глаз, зрачок в форме ладьи сосредоточено изучает меня. Внезапно меня оглушает громкий треск, который несмотря на частоту, четко делится на слова и фразы в моей голове. Я все понимаю.
– Что это за мутация?
– Видение в темноте.
– Да, это необычно.
– У них хорошая спектральная светочувствительность, но они совершенно неадаптированы к жизни без света.
– Интересно, а как обнаружили эту скотопическую мутацию?
– Он нашел в лабиринте двух погибших хуманов. Тех, которые там жили до него. Видимо заблудились в лабиринте и не смогли найти дорогу назад....
– Я всегда говорил, что гадский лабиринт - насмешка дизайнера. Ни один вохр не полезет туда добровольно, чтобы вытаскивать подопытных хуманов. Зачем вообще нужен был этот лабиринт?
– Как все неразвитые существа, хуманы эмоционально неуравновешенны. Ум подавляется инстинктами, поэтому они плохо управляемы, но именно это и делает их предсказуемыми. Без вызовов в повседневной жизни они начинают буквально биться об стену, какое-то странное устройство мозга. Они не способны к глубоким мыслительным процессам, для них очень важна физика, движение...Лабиринт развлекает их инквизитивный, но ограниченный разум.
Глаз моргает несколько раз. Я начинаю что-то выкрикивать, протестовать, я плохо понимаю что происходит. Но они продолжают говорить между собой, как будто не слышат меня.
– Почему он так корчится, вы дали ему газ?
– Видимо недостаточно...Подожди малыш, сейчас тебе будет хорошо.
– О, кажется у него ваша маркировка, Пеланча. Посмотрите на окрашенную, красную конечность, это же ваш отдел.
Фиолетовый глаз пропал и вместо него линзу заливает другой, с небесно-голубой радужкой. Я замер, тот самый цвет. Треск учащастился и становится еще громче, у меня заболели уши, хочется прикрыть их руками, но я не могу пошевелить даже пальцем.
– Да, это мой...Единственный после заражения всей партии. Удивлена что он еще жив, у них короткий жизненный цикл. Этот эксперимент был катастрофой с самого начала. Я планировала использовать метод Кешархи с нейростимуляторами, чтобы они хоть как-то смогли научиться понимать нас.
– И что, биоэлектронный процесс не пошел? Коммуникации не получилось?
– Я же говорю, катастрофа! Месяц назад мне доставили три тысячи особей для проекта. Но при транспортировке, эти идиоты поставили контейнеры хуманов рядом с контейнерами, заполненными гервапрахами, которые и заразили хуманов мозаичным фангусом. Я проработала всего пару дней, успела напрочь стереть им память, чтобы освободить нейроны, их примитивный мозг может обрабатывать только ограниченное количество информации...И вдруг они начали умирать...Выжил только этот, с ним я повозилась еще пару дней, и мне даже показалось, что была какая-то позитивная реакция, когда я говорила с ним, но потом и у него началась восходящая лихорадка. Из-за погибшего лабматериала проект закрыли, а я передала этого последнего хумана вольерщикам. Удивительно, что он выжил.
– А не мог ли мозаичный фангус спровоцировать скотопическое видение в темноте?
– Вот это мы сейчас и проверим!
– Вам не жаль этого последнего, Пеланча?
– Наука прежде всего. К тому же, у него была прекрасная жизнь, ему дали все, чего можно было желать хуману. Знаете, в вольерах работают настоящие фанаты своего дела. Я слышала, что кроме лабиринта, в камерах хуманов размещают кусочек экосистемы с их планеты. А этому малышу даже думали подсадить списанную самку, но вдруг обнаружилась эта странная мутация. В первый раз слышу, что они могут видеть в темноте.
Треск, раскалывающий мне голову, прекратился. Сбоку на меня надвигается труба и я чувствую приятный запах леса после дождя. Что-то ледяное вливается мне в уши, ноздри и рот. Сознание стало притупляться, но я долго, как завороженный, смотрю на голубой глаз, который заполняет всю линзу необыкновенно нежным, голубым светом, и мне кажется, что на яркой радужке я вижу летящие по небу облака. Облака. Я ведь знаю, что такое облака.