Красная шапка, фэнтези Опции

[Betty]

Красная шапка

Каплями гранатов лопнувшего ожерелья рассыпались бусины по зелёному мшистому ковру. Сорвешь одну, а глаз примечает следующую. Рука сама тянется за новым полупрозрачным шариком. Шаг за шагом, корзинка тяжелеет, губы терпнут от кислого вкуса клюквы. Солнце поднялось уже высоко, растопило лёгкий налёт инея под ногами, подол подмок, но я этого не замечаю в азарте погони. Некогда обернуться: вдруг, пока буду вертеть головой, ягоды разбегутся, попрячутся под тёмно-зелёные упругие листики, утонут в густом мхе. Ещё с десяток соберу – тогда уж посмотрю, куда забрела.
Высокий отдалённый звук разливается над болотом, обдаёт меня пронзительным морозным ветром. Я замираю, вцепившись в ручку корзинки перепачканными соком пальцами. Ужели правда то, что болтают в деревне? Может, обозналась? Иногда топь стонет: отец говорит, это торф проседает, а бабушка Гвен – что это варки, пропащие души, сгинувшие в болоте. Она много чего рассказывала, чем страшней, тем лучше. От её сказок глупый Педди норовил спрятаться под лавку. А мама… Мама махала на неё кухонным полотенцем и говорила: «Да будет вам детей пугать, ночью не заснут».
Мне вот тоже хочется под лавку с перепугу голову спрятать. Но я лишь до хруста сжимаю плетёную ручку и до звона в ушах прислушиваюсь к тишине. Ничего. Только лёгкий шорох ветра, ласкающего вереск. Я сажусь на пятки, вытягиваю шею, оглядываясь – куда ж меня занесло в погоне за ягодами. Тропинка по гребню холма осталась далеко позади. Гранитные глыбы, выпирающие из зелёного ковра, кажутся обглоданными костями неведомого чудища. А топь – вот она, совсем близко, дышит сонно сизым туманом, поблескивает чёрными прогалинами воды. Ох, просил же отец не отходить далеко от тропы, не забираться вглубь болота. Сказки сказками, только люди последнее время уж больно часто пропадали здесь. Молоденькие девушки исчезали без следа. Вон у мельника, дядюшки Йорга, дочь пропала. Искали-искали, да так и не нашли.
– Здравствуй, Нисса.
Я подскакиваю, резко оборачиваюсь – ягоды из корзинки брызгают красными капельками. Он стоит в паре шагов за спиной, даже и не услышала, как подошёл. Так всегда: откуда появился и куда пропал – не уследишь. Плащ, подбитый мехом, глаза чуть раскосые. Не глаза, а ржавая болотная вода. Ни у кого другого таких не видела.
– Дурак ты, Ульв! Напугал! – ледяной страх тает, как иней под солнцем. – Слышал?
Я мотаю головой в сторону топи.
– Нет, – твёрдо говорит он, – ничего не слышал.
Он сдувает со лба неровно подстриженную чёлку какого-то блёклого мышиного цвета, переступает с ноги на ногу:
– Давай провожу, чтобы не страшно было.
– Ну, давай, – соглашаюсь вроде нехотя.
Ульв несёт мою корзинку так бережно, будто я вручила ему главную драгоценность королевской сокровищницы. Он молчит, я – тоже. Он вообще неразговорчив, но рядом с ним молчать уютно, словно всё уже давно сказано и решено. И это приятное чувство защищённости – ничего плохого случиться не может, пока он, отстав на полшага, идёт за моим плечом. Тропинка петляет между камнями, карабкается между чахлыми зарослями ольшаника на вершину Ушастого холма. Отсюда хорошо видно, почему холм так называют: сложенный из огромных обтёсанных глыб древний дольмен развалился. Два камня накренились и сползли ниже по склонам. Похоже на звериную голову с настороженными ушами. Если подняться на вершину, то видна вся округа: дорога, ведущая к деревне и дальше к Веймерскому замку, дуб, старый и покорёженный, на повороте дороги. А ещё видна топь – без конца и края, странное существо, не живое, но и не мёртвое. Она дышит, всхлипывает, иногда тоскливо воет. Ни земля, ни вода; топь, как оборотень, способна за мгновение превратиться из твёрдой и надёжной в жидкую хлябь – и проглотить тебя.
– Пойдём вокруг холма, – предлагает Ульв. Я понимаю, почему: так дорога чуть не в два раза длинней, но ему хочется побыть со мной подольше. К нам на хутор он не зайдёт. Доведёт до одной ему заметной метки – и дальше ни шагу. Знаю, не первый раз он меня провожает. А я и не настаиваю – отцу бы не понравилось.
Вот уже дом мой виден. Приземистый бревенчатый сруб, покрытый замшелой дранкой. С боков к нему жмутся рига да сарай. Вьётся дымок из трубы. Хрипло, с присвистом лает старый пёс на цепи. По дороге от дома уныло топает копытами Голубчик, впряжённый в телегу. Отец встряхивает поводьями, заприметив меня. Ульв вздыхает, отдаёт мне корзинку, стаскивает с головы шапку и настороженно ждёт, пока телега поравняется с нами.
– День добрый, – кланяется он отцу. Тот бурчит что-то неразборчиво и отворачивается.
– Я пойду, – говорит Ульв тихо, глядя в спину отцу. – Я ж ничего такого…
– Он просто не любит, когда я сама на болото хожу. Вот и злится. На меня.
– Я пойду, – ещё раз говорит Ульв, но не уходит, мнёт в руках шапку.
– А знаешь, я завтра снова собираюсь за клюквой. Её много в этом году, но самой мне идти боязно. Вот если б…
Бледная тень улыбки трогает его губы. Он осторожно спрашивает:
– Так, может, вместе пойдём?
– С тобой – не страшно.
Он улыбается, но как-то неумело, недоверчиво. Солнечный луч плавится в янтаре его глаз.
Я бегу вслед за телегой, нагоняю, плюхаюсь вместе с корзинкой на сено:
– На мельницу собрался? – спрашиваю отца: на телеге лежит пара мешков с зерном. – Я с тобой.
– Снова на болото ходила? – отец неодобрительно смотрит на корзинку, доверху наполненную блестящими ягодами. – Просил же…
– Я совсем близенько, около самой тропинки. Ты ж сам говорил, не веришь в бабушкины сказки.
– Я и не верю в сказки. В жизни есть много по-настоящему страшных вещей, кроме придуманных чудищ, Нисса. Не ходила бы ты туда! – в сердцах хлопает поводьями отец, конь раздосадовано мотает головой – люди спорят, а ему отдувайся. – Говорят, Хозяин повадился за Ушастым холмом охотиться. Следы там видели…
– Чьи? – замираю я, вспоминая протяжный звук над болотом.
– Да ничьи! – отец злится. – Не следов я боюсь…
– Варки?
– Ну что ты заладила – варки-варки. Не их надо остерегаться. Варки – хищные звери – охотятся, только когда голодны, ради забавы не убивают, людей не трогают.
– А как же…
– При старом лорде Веймере варки здесь тоже жили. Охотились на дичь, ну, могли овец на пастбищах порвать, ну, корову заплутавшую. Но близко к деревням и хуторам – ни ногой. Людей не убивали. А уж как преставился старый лорд, а следом за ним сгинул без вести молодой наследник – всё покатилось кувырком да в болото.
– Так, может, новый хозяин и наведёт порядок?
– Наведёт… – вздыхает отец, и Голубчик его поддерживает. – Навёл уже. Я раньше не боялся тебя дома одну оставить или за ягодами отпустить.
Мы молчим долго, втроём – я, отец и Голубчик. Только сойка свистит на сухой корявой ветке дуба, когда мы проезжаем мимо. Хорошо бы пойти завтра снова за клюквой, но и отца расстраивать не хочется. Я загребаю полную пригоршню ягод из корзины и протягиваю отцу. Он берёт парочку заскорузлыми пальцами.
– Па, а если я не сама пойду завтра? Отпустишь?
– Он тебе нравится? – спрашивает отец, и я не пытаюсь делать вид, что не поняла вопроса, лишь неопределенно пожимаю плечами. Нравится ли мне Ульв? Не знаю, но он смотрит на меня так, что где-то внутри меня образуется пустота, в которой крылышками трепещет множество мотыльков. И мне щекотно и хочется смеяться.
– Тебе он не нравится, – говорю вместо ответа.
– Да не то чтоб… – бурчит отец. – Но, понимаешь…
Цокает языком, трясёт поводьями. Голубчик устало мотает хвостом и делает вид, что пошёл быстрей. Подвода подпрыгивает на колдобине. Я прижимаюсь спиной к отцу. Я понимаю. Два года назад на нашем дворе было шумно, в доме – тесно, но уютно. А потом пришло моровое поветрие. На холме за домом встали ещё шесть камней, а мы с отцом остались вдвоём в гулком старом доме, построенном ещё его дедом.
Ветер гуляет в пожухлой траве, путается в каменных глыбах – злится, свистит. Колышется вечный туман над затаившейся топью. Дорога снова делает поворот, и впереди видна мутная, пенная Урлиса, добросовестно вертящая колесо мельницы.
Во дворе дядюшки Йорга тихо, ставни в доме закрыты, даже пёс не лает, только голову поднял, когда наша телега во двор заехала, и снова положил на лохматые лапы. Я мельника не сразу и замечаю, хотя сидит он прямо на лавочке у открытой двери. Он всегда такой большой и крикливый, а сейчас похож на полупустой мучной мешок. Здоровенные руки, свешенные между коленями, мнут какую-то бурую тряпку.
– Здравствуй, Йорг! – говорит отец, осматриваясь. – Муки бы мне.
Мельник молчит, смотрит на нас, словно не узнавая.
– А где все твои?
Дядюшка Йорг обводит глазами пустой двор, сжимает кулаки и после долгой паузы мотает головой куда-то в сторону:
– Отправил. Не надо им здесь…
Отец кивает понимающе, забрасывает на спину мешок и тащит внутрь:
– Пойдём, поговорим, Йорг.
Я слезаю с телеги, подхожу к Голубчику, он тычется мне в щеку бархатными ноздрями, успокаивающе всхрапывает.
– Посиди тут, – кидает мне отец, вернувшись за вторым мешком.
Дверь остаётся открытой, отец и дядюшка Йорг разговаривают, стоя совсем близко. Мельник говорит всё громче, но за скрипом жерновов я слов разобрать не могу. Он вытирает лицо зажатой в кулаке тряпкой, голос его больше похож на всхлипы. Отец крепко держит его за локоть. До открытой двери всего несколько шагов, если встать у скамейки, то всё хорошо видно и слышно:
– Уверен? – спрашивает отец. – А может, всё же варки?
– Варки? Не варки сожгли ферму старого Райфара. Ты хорошо это знаешь, Стеон. Легко свалить пропажу одинокой девушки на болотных чудищ. Но не то, что случилось в Форсском монастыре, сам понимаешь. Оборотню не обязательно обрастать шерстью.
– Нашёл что-то?
– Нашёл, – рука дядюшки Йорга разжимается, грязный лоскут падает на припорошенный пол. – Хоть бы похоронить дал по-человечески, рядом с родными. Нет, в болото сбросил. Видно, как волокли тело и где утопили. И следы коней и собак. Уж их со следами варка не спутаешь.
Скрипит жернов, в луче света плывёт мучная пыль.
– Продам мельницу, уеду из Веймера. Был бы один, взялся б за вилы, как Райфар. Но у меня младшие, надо как-то жить. Уеду.
Отец молча грузит мешки на телегу, а дядюшка Йорг стоит в проёме дверей, сгорбившись, держится рукой за косяк. Глаза у него пустые, волосы припорошены мукой.
– Спрячь косы под платок и вообще надвинь его пониже! – просит отец, выезжая с мельницы. Отец торопится, и Голубчик его понимает, старается. Мы уже и поворот с дубом проскочили, и Ушастый остался за спиной. Ещё немного, и свернём к дому. Но на дороге позади нас раздаётся топот конских копыт, лай собак. Отец оборачивается, и лицо у него – точь-в-точь как у Йорга: застывшее, белое. В клубах пыли прямо на нас несётся тёмный вихрь:
– С дороги!
Отец тянет поводья на себя, заставляя Голубчика съехать на обочину, телега скрипит и кренится, так и застревает, скособочившись. Мы спрыгиваем на землю, кланяемся низко, как и положено, встретив на дороге лорда. Отец крепко сжимает мою руку, я слышу его шёпот:
– Хоть бы мимо пронесло.
Но нет – останавливаются. Я смотрю только на дорогу, на конские копыта, что топчутся вокруг нас, на собачьи лапы, что скребут пыль, желая сорваться со сворок.
– Ваша милость, – ещё ниже кланяется отец, тянет меня за руку, чтобы голову не подняла. Я утыкаюсь взглядом в собственные башмаки. Громадная тень нависает надо мной. Я чувствую взгляд; так смотрят на гусеницу: раздавить – или лень ногу поднимать. Сверху цыкают, рукоять плётки упирается мне в подбородок, заставляя поднять лицо.
Он высок – или это мне кажется, глядя снизу вверх. Тонкое, породистое лицо. Может быть, и красивое, если б не хищный прищур глаз. Густо-красная парчовая шапка, отороченная собольим мехом. Такой же камзол – цвет Веймерских лордов. Длинноногий вороной жеребец под ним танцует и зло косится на нас – ради чего всадник прервал его бег?! Хрипят, рвутся со сворок собаки – рыжие, с чёрными подпалинами на вытянутых мордах, с тёмной полосой по чуть горбатым узким спинам.
Он никогда не ездит с большим отрядом. Только двое сопровождающих и свора собак. Ему нечего бояться, он – Хозяин каждой травинки, каждого камушка, каждой жизни здесь.
– Как это я проглядел?! – ухмыляется Хозяин, как кот, обнаруживший забытую на столе крынку со сметаной.
– Господин, – один из сопровождающих решается подать голос. – Аббат ведь ждёт. С утра.
– Жаль… – раздражённо проводит рукой по гладко выбритому подбородку. – Ничего, буду ехать обратно, загляну. Сдаётся, ты мне кое-что задолжал, а, Стеон? У меня хорошая память.
– Год выдался тяжёлый, ваша милость. Погодите ещё немного – всё отдам, – отец комкает в заскорузлых пальцах войлочный колпак.
– Ну вот и обсудим пеню за задержку, – плеть со свистом опускается на круп жеребца. Чёрно-рыжий вихрь уносится прочь, оставляя за собой лишь клубы пыли и холодные капли пота на лбу отца.