№7 Старый Арни (16537), Литературный турнир "Игры Фантастов" №8 Опции

[Аптекарь]

Сегодня мне исполнилось восемьдесят лет. Дата, ничего не скажешь.
И этим, прозрачным сентябрьским днем, мне вручили вторую Нобелевскую премию. Именно сегодня, а не в традиционные, октябрьские, даты номинации. Приезжал председатель Нобелевского Комитета, и вместе с ним представительница Генеральной Ассамблеи ООН - белобрысая девушка, смотревшая на меня во все глаза, и, кажется, оставшаяся немало разочарованной отсутствием у меня третьего глаза и нимба над головой. Я напоил их чаем. С ягодным сбором, который готовил сам, из тех кустов малины, что посадил вокруг дома дед. Кажется, эта оригинальность примирила девушку с моей обыденной внешностью, и тем, что у меня всего лишь пара глаз.
Вручили медаль. Не знаю, кому пришло в голову назвать ее - «За заслуги перед человечеством». Что ж, и пускай, чем бы не тешились...! В первый-то раз это была старая, добрая, «Премия Мира». Хотя я не политик, и не писатель, не физик и не химик, не врач, и уж, конечно, не математик. Так, «серединка на половинку», как говорил мой дед. И вот уж кому действительно стоило вручить награду с громким названием «За заслуги перед человечеством», так это именно ему. Ему, а не мне.
А началась эта история тоже в сентябре. Восемнадцатого. Через два дня после моего дня рождения. Шестьдесят семь лет назад…
Я сидел за столом в кухне и делал уроки. Ну, как делал? Выделял задание, копировал его в буфер обмена и помещал в поисковую строку браузера. Потом находил ответ, опять копировал его и вставлял в нужную строчку под заданием. Это если дело касалось задачек. А тесты по биологии или по химии искал на специализированных сайтах. Ответы стоили сущие копейки: на ту сумму, что мне выделяли для школьного обеда, я мог месяц так «учиться». На контрольных мы спокойно сдавали свои смартфоны учителю, а затем, дождавшись, пока он погрузится в свои соцсети, доставали запасные. Ну, а дальше все по той же схеме. Я говорю МЫ, потому что так делали все мои одноклассники, и, если вы думаете, что наша школа в этом отличалась от других, то мне просто смешно. Так делали ВСЕ. И всех это устраивало. И если бы мне тогда кто-то сказал, что это неправильно, я бы искренне удивился.
Так вот, я сидел и занимался привычным делом, помещая подсвеченные синим отрывки текста в свою электронную тетрадь по математике, когда за моей спиной хлопнула дверь. Вошел дед и остановился рядом со мной. Я оторвался от процесса копирования и посмотрел на него. Он в свою очередь воззрился на меня. Именно так, - воззрился - иначе не скажешь, потому что в глазах его что-то светилось, и в них не было его обычной снисходительности.
- Уроки делаешь? – тон его был подозрительно вкрадчивый.
- Да, - ответил я, глядя на него снизу вверх.
- И как, получается?
- Да вроде бы, а что? – я занервничал под его пристальным взглядом.
- Да нет, ничего, - ответил дед, и в следующую секунду сделал то, что заставило меня издать возмущенный вопль. Он подхватил мой новенький, всего два дня назад подаренный родителями Къюкомбе 8, и опустил его в кипящую на плите кастрюлю с борщом.
Мой крик услышали, наверное, в соседнем городке. Родители просто горохом ссыпались со второго этажа коттеджа.
- Что случилось? – мама выкрикнула это еще на лестнице.
- Он! – я возмущенно тыкал в деда пальцем, - он мой смартфон утопил в борще!!!
- Папа? – отец вопросительно смотрел на деда.
Дед величественно взмахнул рукой, отправляя родителей снова наверх, – Мы сами разберемся. – Потом приобнял меня за плечи и спросил ласково: - Хочешь, помогу с уроками?
Так начался мой персональный ад. А дед был в нем персональным демоном.
С этого дняон встречал меня после школы, мы садились за кухонным столом и открывали старый ноутбук без выхода в сеть. Дед внимательно читал домашнее задание, потом поворачивал экран в мою сторону и смотрел, как я тщетно пытаюсь продраться к сути написанного. Потом он открывал учебник, тыкал пальцем в соответствующий параграф и сидел рядом, до тех пор, пока я, наконец, не начинал понимать, о чем идет речь. Затем он расспрашивал меня, да так дотошно, что выть хотелось. И только убедившись, что я действительно все понял, отпускал меня спать. Иногда это случалось уже за полночь.
Родители пробовали протестовать. Бесполезно. Аргументация деда была железной: «Ребенку нужно научиться думать! Самому! А если вы думаете иначе, то задумайтесь над приобретением собственного дома, в котором будете устанавливать свои правила!».
Это был шах и мат. Купить свой дом в то время было практически невозможно: двадцать семь миллиардов человек густо заселили планету. А у деда был не просто дом, а с садом - роскошь, ставящая его в один ряд со средневековыми королями.
В школе я стал белой вороной. Надо мной либо смеялись, либо жалели. В основном смеялись мальчишки, а жалели девочки. Даже не знаю, что хуже. И так шесть лет до окончания.
То же самое продолжалось и в колледже, только жалость в глазах девушек воспринималась острее. Я пробовал бунтовать. На втором курсе. Но тут уже и родители приняли сторону деда. И я их понимаю – к тому времени на Земле добавилось еще парочка миллиардов.
Потом были выпускные экзамены, на которых я взял реванш за все годы насмешек. Было ли это случайностью, что во время экзамена отключился свет? Может быть. А может быть, и нет. Но факт остается фактом. В тот день я был единственным, кто сдал выпускной экзамен. На отлично. Устно. Отвечая самому председателю комиссии - старому, седому старику с трясущейся головой. От него же я и получил направление в институт управления и статистики при ООН, ставшей к тому времени единственной организацией, которая могла разработать программу пищевой безопасности всей планеты.
Именно там все и случилось.
Карьеру я сделал быстро, да и не удивительно: среди тех, кто только и умел, что выделять и вставлять кусочки текста, мои способности еще и анализировать, не остались незамеченными. Как и не осталось незамеченным мною то, во что превращаются мои коллеги. Все чаще в моей голове при взгляде на них возникала картинка акулы, окруженной рыбами-прилипалами. Теми, у кого почти полностью атрофировалась способность выживать самостоятельно и потому вынужденными питаться крохами, оставшимися от трапезы акулы. Этой акулой была глобальная сеть. А прилипалами – люди, большую часть времени влипшие в нее глазами, и забывшие о реальности, питающиеся крохами банальных высказываний о жизни, заменившими им саму жизнь.
Всего через два года я был уже начальником отдела. А весной третьего года, просматривая отчет о глобальной готовности к посевной кампании, я увидел ЭТО.
На первый взгляд все было правильно. Учтено до последнего клубня картофеля и рисовогозернышка, которые были готовы к отправке на поля, где бы их приняли автоматизированные системы культивации. Этопроводилось под грифом «ротация культур», да вот только рис высаживался в засушливую почву, а картофель в рисовые чеки. Это было то, что бросилось в глаза. Остальные изменения в программе, были не столь заметны: увеличение минеральных удобрений на единицу площади; небольшое сокращение продолжительности инсоляции в тепличных хозяйствах; переброс двадцати процентов энергии на автоматизированные линии по сборке агрегатов с активными манипуляторами…Все эти капли изменений сливались в поток, катастрофичный для разросшегося человечества. Потом, когда отключили глобальную систему управления и прогнали возможные результаты ее самодеятельности через обычные, не интеллектуальные системы прогнозирования и моделирования, просто ахнули. Выводы были однозначны – голод, войны из-за ресурсов, откат человечества в средневековье.
Было ли это случайным сбоем? Нет! Когда систему управления изолировали от реальных коммуникаций, заменив их симуляторами, увидели картину планируемых ею изменений целиком, во всей красе. Всего через пять лет наш вид перестал бы существовать как разумный, вынужденный вернуться в пещеру и вести звериный образ жизни. Человечество получило пощечину от виртуальности, но это привело его в чувство.
Вот так я получил первую Премию Мира… Дед не дожил до этого дня всего два года.
Я часто размышлял над тем, зачем машине это было нужно? Может быть, это свойство любого осознавшего себя разума – борьба за жизненное пространство? Ответа я не знаю до сих пор.
В дверь постучали. Я открыл. Человек в униформе назвал мое имя с вопросительной интонацией и, убедившись, что это именно я, протянул мне большой бумажный конверт.
Я вскрыл его на кухне, сидя за тем же столом, за которым когда-то, в детстве, занимался с дедом уроками. Из конверта выпала сложенная пополам бумажкаи еще один конверт, поменьше, но весьма толстый.
Я развернул бумагу.
«Здравствуй, сын!
Если ты читаешь это письмо, то это значит, что ты еще жив, в отличие от нас с мамой. Я завещал доставить его тебе на твое восьмидесятилетие, конечно, если оно застанет тебя вздравии, а не в виде бронзового бюста, которого ты, несомненно, достоин.
Мы гордимся тобой. И очень тебя любим.
Но написал я это письмо не только для того, чтобы еще раз сказать тебе об этом. Большую часть жизни меня занимал один парадокс, который я нашел в дневнике твоего деда. Завещаю его тебе.
Ниже ты найдешь начало одного рассказа (ты, наверное, и не знал, что когда-то я хотел стать писателем?)), и тот самый дневник. Пожалуйста, сначала прочти мою зарисовку, а потом, то, что не давало мне покоя долгие годы. Смотри закладку в дневнике.
Целую. Папа.»

Зарисовка была короткой и написана от руки. Это был листок, вырванный из записной книжки, который выпал из письма отца. Вот она:
…Во всякой сложной ситуации, когда нужно было о чем-то серьезно подумать, старый Арни всегда хватался за расческу. Проводя массажной щеткой ото лба к затылку, он выкатывал глаза, как будто оттягивал их щеткой. Он елозил зубчиками по коже черепа, проводя ровные бороздки, которые и оставались на волосах некоторое время – как линии пашни после плуга. Потом ветер снова ворошил их, словно созревшие колосья.
Над ним смеялись. Но он говорил, что это лучше, чем чесать в затылке. Мол, он не какая-то деревенщина, а человек интеллигентный.
Таким образом, к сорока пяти годам он почти совершенно облысел, но хвататься за расческу не перестал, хотя и делал это уже реже. Свою старую массажную щетку с металлическими зубчиками он заменил на другую, с деревянными, но легче налегать на них не стал. Только теперь вместо ровных рядков волос пшеничного цветана голове его горел пожар покрасневшей кожи. За что он и получил новую кличку – Красная Шапочка…

Я медленно положил листок на стол и взялся за конверт. Там была большая толстая тетрадь в клеточку. Сверху торчала закладка, из прозрачной пластиковой шпажки для канапе в виде меча. Я осторожно открыл страницу.
Этот мелкий почерк, с обратным наклоном, я сразу узнал. Именно этим почерком были написаны язвительные комментарии к моим домашним заданиям, в которых я допускал ошибки. Почерк деда.
В глаза бросилась дата. Это было сегодняшнее число, но много лет назад.

18 сентября 20.. года.

… Они появились из темного угла сарая. Две тощие сутулые фигуры. Один повыше, другой с меня ростом.
Я оторопел. Я сам только что снял тяжеленный металлический замок с толстой дужкой, изрядно помучившись, вытаскивая его через ржавые петли. Как они тут оказались? Видимо, этот вопрос был написан у меня на лице, потому что один из них, тот, что пониже, успокаивающим жестом протянул ко мне руку и произнес:
- Вы не волновайтесь пожалуйста. Мы сейчас все будем рассказать вам коротко. Просим вас нам поверяйть, - он повернулся к своему спутнику и что-то быстро сказал ему с вопросительной интонацией.
- Поверить нам, - произнес тот в мою сторону.
- Да, поверить, пожалуйста.
- Ну? – не особенно любезно буркнул я, высматривая что-нибудь потяжелее. Так, на всякий случай.
- Мы сегодня тут у вас первый раз, - торопливо заговорил первый
- Да ладно? – я хмыкнул, - то-то мне ваши лица незнакомы.
- Да-да, так и есть. Мы есть из будущий времен. Мы студиозусы. Мы учить история ваших времен, и мы хотеть получить от вас немножко ответов на тот вопросы, до который до сих пор их не иметь, - он передохнул, выдав эту длинную тираду.
«Не волновайться» у меня не получилось. Я, правда, отбросил мысль о граблях, которые приметил в углу. Но и пары смирительных рубашек, как на грех, под рукой не оказалось. Я просто отошел к дверям и встал там, перенеся тяжесть тела на толчковую ногу. Тоже на всякий случай.
Парочка подошла и встала в светлом проеме, моргая большими, да что там, просто огромными глазами. Было в них что-то необычное, вот хоть убейте. Они скорее напоминали пародию на человека: руки тонкие и длинные, плечи узкие, головы большие. Что-то это мне напомнило. Я успокоился. Честно сказать, я больше боялся, что это какой-то розыгрыш односельчан – не люблю быть объектом чужого смеха.
- И что вам нужно?
- Вы есть Арнольд Раковецкий? - с придыханием спросил высокий.
- Ну, я.
- Вы не представляйт, какой честь нам с вам говрить, - он приложил руку к груди, - вы есть герой и большой знаменитость во всех времен. Мы просто бояться, что не попасть в нужный время. Понимаете, мы живем в Северный Америка и мы пока не знать, как влияет перемещение в линейном пространстве на функции времени.
-Ммм? – хватило вопросительной интонации, чтобы он торопливо продолжил.
- Да, так есть. Мы просто должны быть быстро обратно, потому что не есть уверен, что наша машин работать хорошо. Мы есть делать ее только вчера и не пробовать пока в делательности. Мы долго думать, что нам увидайт в прошлом, и решили, что вы есть самый большой знаменитость истории человечеств.
- Я? – спросить это спокойно у меня не получилось. Да и то, припомнить хоть что-то в своей биографии, что хотя бы отдаленно тянуло на подвиг… да даже и пытаться не имело смысла.
- Да, так есть, - вступил второй, - ведь это ваш оригинальный мозг помог людям предотращайт катастроф.
- Катастроф? – у меня голова закружилась.
- Да! – с жаром в унисон сказали оба, и маленький продолжил, - ведь это вы вернуть человечеству возможность мыслить! Ведь это вы иметь оригинальный прибор, который позволять думать безкомпьютер, и вы остановить глобальный катастроф, который готовил искусственный интеллект, чтобы вывести совсем людей с планета!
- Вывезти? Куда вывезти? – мне вдруг захотелось сесть, и я осмотрелся в поисках подходящего места.
- Нет. Не вывозить, а вывести, - маленький снова щебечуще посоветовался с высоким, и продолжил, - не вывозить, не транспортировать, нет, уничтожать. Да, так, уничтожать все человечество.
- И это сделал я? – честно сказать, я готов был сесть прямо на задницу.
- Да, так, вы, - голос все еще звенел от возбуждения, но в нем появились вопросительные и тревожные нотки, - а что, вы этого не делать?
- Не припомню, - буркнул я, доставая из кармана расческу. И не успел я пару раз провести ею по волосам, как они оба будто взорвались изнутри. Они подпрыгнули, переглянулись, и защебетали так громко, что у меня в ушах зазвенело. Высокий вытянул руку в мою сторону и почти прокричал.
- Да, так есть, это именно вы! Вот тот прибор, что сейчас есть экспонат номер один в музей Объединенных Наций. Вы позволять нам потрогаться к нему?
- Что? Расческа? – я протянул им массажную щетку с деревянными зубчиками, и в порыве неожиданной щедрости добавил, - хотите, подарю?
Пришла их очередь искать, где сесть. Это было видно по глазам, которые теперь занимали пол-лица.
- Да, очень! – выдохнул маленький, он протянул руку ко мне, но в этот момент в кармане второго что-то пискнуло. В ответ раздался звон из угла сарая.
- О! Нам так срочно нужно покидайт вас, - с отчаянием сказал высокий, - мы не можем больше тут находится. Нам срочно надо в наш время, – добавил маленький.
Говоря это они отступали от меня, дошли до того места, где я увидел их в первый раз и начали окутываться радужным туманом. Фигуры их бледнели, но прежде чем исчезнуть кто-то из них крикнул: «Спасибо вам, Арнольд Николаевич!».
И тут я сел. Прямо там, где стоял. Машинально провел расческой по волосам. Подарок так и остался у меня.
Я действительно Арнольд Раковецкий. Но я Арнольд Васильевич. Николаем зовут моего сына. А вот внука назвали в честь меня.
Они ошиблись во времени.
Но что они там говорили об искусственном интеллекте? Какой-то катастрофе… Что-то об оригинальности мышления… Я поднялся в кабинет, расположенный в мансарде, записал по горячим следам обо всем происшедшем, и только через пару часов решился спуститься вниз и, взглянуть, чем занимается настоящий Арнольд Николаевич…

Я опустил листок и потянулся за расческой. На привычном месте, под рукой, ее не оказалось. И я вспомнил: сегодня, эта молодая особа из ООН, она ведь попросила подарить что-нибудь для музея. И я не нашел ничего лучшего, как, сам удивляясь этому поступку, презентовать ей массажную щетку, с деревянной ручкой и деревянными же зубчиками. Ту, что когда-то подарил мне дед.