«...Буря ярилась целый день, и еще один день, и еще день, и еще день, и тогда Он сказал, что приведет помощь: дойдет до края земли, но найдет того, кто заговорит непогоду. И осталась Она ждать его.
Стекали луны одна за другой по склону горы, а Он всё не приходил. Буря не стихала – грызла камни люто, швырялась снегом. А Она ждала его, ждала, ждала и снова ждала. И снег шел, шел, шел и шел, пока не засыпал всю землю.»

В оранжерее было душно и влажно, но ему нравилось. Шорох зеленых листьев, глухой стук капель из тонких трубок – все это успокаивало Кира. Он проводил здесь часы: смотрел, как зреют помидоры под искусственным желтым светом; играл между тонкими и длинными стеллажами, прятался от разозленной мамы; воображал себя другим – не настоящим мальчиком – подкидышем, подменышем, заблудившимся между мирами. А полуночный шёпот, раздающийся редко, но постоянно, – то были голоса его потерянной наатоящей семьи.
Но зеркала упрямо твердили: он сын своих родителей, у него мамины живые черные глаза, вытянутые к вискам, у него отцовские жесты и такая же упрямая чёлка, свисающая на лоб. И весь он – юркий, как ласка, смуглый и резко-плавный – воплощение старых двумерных фотографий, с которых исподлобья глядели незнакомые предки.
Кира это огорчало. Плоские картинки – срез времени – не говорили с ним, но доказывали, что в истории с подменышем не хватает главного – самого подменыша.
Мама смеялась над ним. И брат смеялся, и папа тоже. Кир не мог этого доказать, но корабельный искин тоже подсмеивался над ним. От обидного смеха он и прятался в оранжерее – куполе, соединяющемся с кораблем недлинной кишкой перехода.
За стенами выло и грохотало. Впрочем, погода не менялась вот уже пять месяцев, все то время, что родители исследовали Аллари – белую снежную планету. Но кроме воя ветра и грохота льдин Кир слышал шаги. Именно из-за них все началось.
Он доказывал семье, что тут живут люди, а ему никто не верил. А он знал. Слышал, как ночами горько плачет женщина. И ходит кругами вокруг их небольшого – пылинка на огромной равнине – кораблика, ищет кого-то родного, но далекого, зовет. Ее зов он не сразу услышал. Сначала думал, что это ветер. Затем – что это сон.
— Ну вот ты где! — На лбу у мамы снова проступила черточка между бровей. — Пойдем, Кир, хватит прятаться.
— Нет.
— Да. Пора спать. И прекращай уже со мной спорить.
Она взяла его за плечо крепкими пальцами и повела в каюту. По коридору носились звуки музыки, смех отбивался от блестящих стен, а Кир упрямо хмурился, напоминая маму, шагавшую рядом точно с таким же выражением лица.
— Спокойной ночи.
— Ага, — буркнул Кир, уворачиваясь от поцелуя, и уставился в иллюминатор.
За круглым экраном пестрела тьма. На Аллари хватало только двух вещей: тьмы и снега. Родители искали что-то в недрах, отсылали разведчиков и отчеты, но Кира это мало интересовало. Он хотел наружу, хотел валяться в сугробах, строить крепость и драться снежками.
В черно-белой каше из снега и тьмы мелькнуло что-то необычное. Что-то не то. Кир пододвинулся ближе, уперся носом о ненастоящее стекло. Что-то необычное показалось справа. А затем слева. А затем снова справа. А потом прямо напротив его, Кира, появилось чужое лицо. «Это ты? Это ты?..» – бился в его голове чужой голос.
— Это я…
Необычные глаза – светлые, почти белые – прожигали насквозь толстый экран. В них кружились снежинки, погребали под безмолвием все обиды, страхи и чувства. За ними, этими огромными глазами, проглядывало что-то знакомое и родное.
Кир и помнил себя, и забыл. Он разделился надвое: один Кир сердился и не понимал, почему забирается в скафандр и выходит в воющую бурю, второй же стремился поскорее добраться до теплых глаз.
Очень высокая и стройная даже в мехах фигура проступила сквозь снег. Белое лицо, белые волосы, бело-голубые глаза. Длинные руки, изящные тонкие пальцы, которых было всего четыре, холодная кожа – холодная настолько, что даже через скафандр Кир почувствовал ее прикосновение. Ее – ведь это была женщина. Непохожая на людей, неотличимая от людей.
Удлиненные к вискам глаза прикрывали тонкие полупрозрачные веки; с острых скул на впалые щеки ложились густые синие тени и играли в уголках широкого рта. На подбородке ломала лучи нарисованная снежинка. Такие же узоры, вышитые голубой нитью, украшали меховую накидку и обувь.
«Это ты», — улыбнулась Шоай. Так ее звали. Кир знал, что ей уже трижды по три солнца и век ее подходит к концу; знал, что муж ее – охотник на зависть многим – сгинул в море; знал, что сын ее, Кайар, пропал. Он не знал ничего о высокой и худой аборигенке – он знал о Шоай всё. Образы и картины вползали в сознание ледяными червями, устраивались поудобнее в его памяти, и он переполнялся чужой жизнью – еще чуть-чуть и его самого не станет.
— Нет! — крикнул Кир. — Да, — шепнул он-другой, тот, что слышал ее зов сквозь вой ветра.
«Я так долго искала тебя, Кайар, — думала Шоай и гладила его шлем тонкими, длинными пальцами, — никто не верил, что ты жив». Он прижался к ней всем телом, не в силах отвергнуть сейчас эту печальную женщину. О том, что он не ее сын, он расскажет потом, позже. А пока можно и промолчать.
Шоай ухватила его за руку и свистнула. Из сугробов взметнулось длинное сильное тело. Не то огромная змея, не то рыба скользнула чешуйчатым телом по снегу, лишь слегка примяв его, и обвилась кольцом у ног хозяйки.
«Ну же, Кайар. Или ты забыл нашего Грука? Садись», — велела она, и Кир сел на спину неведомому зверю. Шоай села позади него и ухватила его руками крепко-крепко, так, что он даже задохнулся немного. А может, он задохнулся от того, что Грук оттолкнулся от земли и взмыл в чёрное небо – и упал в сугробы, и заскользил по ним быстрее, чем Кир слетал на санках с любых горок.
От гонки закладывало уши, хоть его и защищал скафандр; Кир вцепился в худые руки, скрытые в пушистой накидке, и закрыл глаза. Корабль оставался все дальше – голоса родных звучали в его голове все тише, а зов моря – все громче.
Они летели по снежным волнам долго: у Кира слипались глаза, он впал в странное оцепенение – балансировал на грани сна и яви и не мог отличить правду от фантазии.
— Детеныш со звёзд…
— Шоай совсем разум потеряла…
— Верни его обратно!
— Это Кайар! Мой Кайар!
За шумом голосов проступали мысли – их, в отличие от слов, он понимал. Над ним, обвисшим на руках у Шоай, нависли аборигены: высокие, выше любого виденного им человека, худые и изящные, некоторые льдисто-голубые, другие бледно-зеленые, третьи – белые. Они шумели и пререкались, размахивали длинными руками и взывали к богу ли, к вождю ли.
— Я не отдам его! — Шоай прижала его к себе еще крепче, и Кир простонал от боли. У него начала болеть голова – от сияния, окружающего высокие фигуры, слезились глаза.
Он провалился в сияющий океан, где плескались звери, подобные Груку. На их спинах льдинки висели кристаллами, и кристаллы эти складывались в лица всех тех, кого он знал. Вот мамино лицо: она зовёт его, ищет – и плачет; брат хмурится, смотрит голофильм с ним, с Киром, а затем отшвыривает в сторону голофон – дорогой, вымоленный на день рождения; папа молчит и смотрит – долго смотрит, так долго, что кажется ненастоящим, – а потом велит искину взлетать. И звери, сплетясь телами, вспыхивают ярко-ярко и опрокидываются навзничь – падают в бесконечное темное небо, превращаются в крохотный кораблик, улетающий с чужой холодной планеты, забравшей их сына…

Раньше Руани гордилась собой. Никто не мог угнаться за нею, бежавшей быстрее ветра. Никто не пел так чисто. А теперь она – не она, а только половинка себя прежней.
Кто же знал, что за спиной у того живоглота пряталась вымоина? Кто знал, что ледяной козырек не выдержит их двоих? Великая Мать знала, но промолчала, не стала предупреждать зазнавшуюся дочь. И теперь она, Руани, ничуть не лучше приемыша – низкорослого, неуклюжего пришлеца, занявшего места Кайара.
— Как твое горло, Руани? — У нового Кайара повадки снежного змея: голос тихий, вкрадчивый, движения спокойные, но веет от него опасностью. Не зря сам шаман в ученики взял беспородного.
Она дернула плечом. От холодной воды болели руки, но лучше елозить тяжкой шкурой по острым камням, чем смотреть в чёрные – зимний океан, беззвездная ночь – глаза его и видеть там жалость. Да как он смеет! Он!.. Тот, кто пролежал во льду алтаря трижды по три дня и еще трижды, и еще. Даже старикам, почти увидевшим Мать, хватало трех дней, чтобы окрепнуть.
— А ноги? Что с ногами? — не отставал мерзкий приемыш. — Ты делаешь все, что я…
— Делаю! — не выдержала она. Шкура полетела к его ногам. — Я делаю всё. Всё.
Он взял ее за руку – от его горячих пальцев, казалось, дымится кожа – и подвел к сухому камню, выступавшему из земли. Усадил, не обратив внимания на слабые попытки оттолкнуть, и занялся делом.
Руани смотрела на его склоненную голову, на руки, ловко снующие между сумкой с шаманскими зельями и ее ногами, и сдерживала слезы. На свои раны смотреть она не хотела. Никогда больше не бежать ей за ветром, не обгонять солнце, никогда.
Лучше б ей было умереть тогда! Утонула бы и Великая Мать прибрала б ее, Руани, к себе в чертоги, где она навсегда осталась здоровой и молодой.
От мыслей этих слезы все же прорвались сквозь преграду и закапали вниз, на голову Кайара. Он сделал вид, что ничего не заметил – склонился еще ниже, едва не уткнувшись лицом в воспаленную кожу. Переломы заживали плохо. Даже шаман отказался ее лечить, а вот приемыш... а Кайар взялся. Она не помнит – в беспамятстве металась, но тетка рассказала, что лишь его наговоры и зелья ей помогли.
Почему-то от этого становилось только хуже. И Руани терпела боль от переломанных ног вперемешку с гордостью: она, охотница и добытчица, стала способной лишь на труд старух. Молодые да здоровые охотились. В подземельях искали грибы. Собирали в низинах плоды и ягоды, успевшие взойти за короткие теплые дни. А она трепала соленые шкуры, не в силах доковылять даже до опушки леса.
— Я, помню, долго привыкал к вам, — сказал Кайар. Он все так же сидел у её ног, убирал в сумку мазь. — Все ждал, когда за мной придут и заберут домой.
Этого она не знала. Помнила только, как безумная Шоай вернулась однажды из-за края земли и принесла с собой чужого человечка. На него, спящего во льду купели, ходили смотреть всем племенем. Они никогда не видели, чтоб кто-то был таким маленьким и темным. Кожа, и волосы, и глаза – особенно глаза, всё было темным.
— А потом привык. — Он встал, оказавшись вровень с нею сидящей, и отвернулся к голубой полоске леса. — И ты, Руани, привыкнешь.
— К чему? К чему я привыкну? К жалости? — С каждым ее вопросом он выпрямлялся, становясь все прямее и прямее. — К тому, что теперь моя судьба – со старухами во льду прятаться? Или больных охаживать, выискивая тех, кто послабее?
О последних словах она тут же пожалела. Только вот упрямо вздернула подбородок выше – не соврала ведь ни в чем.
Кайар постоял еще, любуясь узкой горной речушкой, не замерзающей даже в самые сильные морозы, а потом нагнулся за сумкой. Уходя вверх по тропке к пещерам, где племя устроило стойбище, он бросил:
— И к этому тоже.

Кир так и не свыкся с новым именем. И с новым домом он тоже не свыкся. Сколько б дней не прошло с того мига, как помешавшаяся от горя женщина увела его, он ни на миг не забывал о своей семье. Как она смогла спрятать его от всевидящих глаз искина, от разведчиков?
Он не свыкся с презрением и брезгливым отношением – коротышка, карлик, черныш! – но смирился. Смирился из-за Шоай – той, которая считала его своим сыном и любила больше жизни. Из-за учителя – шамана, утратившего имя, но обретшего голос, способный собрать воедино умы и сознания всего племени. Смирился с тем, что его никогда не примут как равного, что его оставили, что не нашли.
— Держи. — Его мысли – всегда одни и те же, всегда о том, что было бы, если б он не ушел, – прервал хлопок по плечу. — Ну?
Руани. Она протягивала ему сверток, из которого тянуло острым ароматом сыра.
— Спасибо, Руани, — ему нравилось произносить ее имя. Ру-а-ни. Такое же красивое, как и она сама. Тонкая, легкая, вся – как острое копье, которым пронзают рыбу, и та трепещет на лезвии, теряя последние крохи жизни.
Она не смотрела ему в глаза. Даже такая – потерявшая голос после ледяной купели, неловко стоящая на непослушных ногах – она оставалась гордой. Смешная.
— Пойдем, провожу. Мне надо навестить… — Он попытался вспомнить, кто живет рядом с Руани, но она уже шла прочь, не вслушиваясь в его бормотание.
Он догнал ее и зашагал рядом. Кир доставал ей лишь до плеча, впрочем, он был ниже всех, даже старух.
— А это правда?
— Что? — Кир запрокинул голову и вгляделся в ее раскосые глаза.
— Ты слышишь нас? Нас всех. И даже…
Кир мотнул головой.
— Нет. И да – вас могу слышать. Но не всегда, ты не думай, — он залился краской смущения. На скулах проступили пятна.
Руани хмыкнул весело.
— А что еще ты можешь? Тетка говорила, что все шаманы поцелованы Матерью. А ты же чужой, у Великой никогда не бывал.
Настал черед Кира хмыкать. Дома – это он помнил хорошо – его способности были слабее. И воспринимались чудачеством, выдумками слишком чувствительного ребенка.
— Я могу лечить.
— Это я знаю.
— Нет, не только травами. Я могу заговаривать раны и болезни.
Она остановилась слишком резко: все еще слабые ноги подвели ее – Руани упала на колени. И вцепилась в его руки. Но не для того, чтобы встать. Она смотрела на него не отводя взгляда, и слёзы стекали по бело-голубым щекам.
— Так вылечи меня! — Руани поколебалась и закрыла глаза. — Пожалуйста...
Кир бросился ее поднимать, а она, как пустая шкура, снятая с живоглота, обвисла безвольно. То ли устала, то ли лишилась гордости.
Бросив напрасные попытки, Кир сел рядом – опустился на пятки и окликнул ее:
— Руани!
Сквозь густые белые ресницы пробивались слезы. Кир приподнял ее подбородок.
— Руани, я уже исцелил тебя. Тогда, помнишь, ты лежала в беспамятстве? Я заговаривал болезнь. И раны.
Она отвернулась.
— Пожалуйста, Руани, посмотри на меня. Пожалуйста.
Солнце гладило ее по щеке, в белых прозрачных волосах сияли искры, и была она прекраснее всех. Кир сам не знал, как так вышло, что он поцеловал ее. И она – его.

Самой себе Руани могла признаться: она – жалкая. Вот и полюбить ее смог лишь приемыш, которому и вовсе ничего не светило. Ходит вокруг нее кругами, обихаживает как дитя малое: то лучший кусок мяса из туши живоглота принесет, то ягод журы – последних, сладких до вяжущей оскомы, – наберет на скалистых отрогах.
Тетка молчала. Только уходила прочь из пещеры, когда Кайар к ним заглядывал. Оно и к лучшему – при ней можно было лишь сидеть напротив друг друга, потупив глаза, и говорить о том, что Великая Мать все чаще плачет, и от слёз этих снега заметают всю землю и не торопятся таять.
Ох, не до слез Матери ей было! Кайар как заворожил ее своими черными глазами – она не видела ничего, кроме них, не чувствовала ничего, кроме его рук, и будто бы не жила, когда он уходил.
Лихорадка летняя, съедающая тело и разум, та лихорадка, от которой не ждали пощады – она забрала ее родных и еще половину племени круг солнца назад, – она казалась Руани слабее той хвори, что одолела ее. Она боролась. Уходила далеко от стойбища, тащила тяжелые соленые шкуры вверх по течению, а там, весь день скобля их и трепля, вспоминала первый поцелуй с Кайаром. Нет, она и раньше целовалась, знала, что за этим следует, и не однажды с парнями веселилась. Только вот от мыслей о глазах Кайара ее пробирала дрожь.
А он не отступал. Приходил, говорил, трогал робко ее волосы. Гладил шрамы нежными руками – смуглое, белое, голубое – проводил пальцами по бугристой коже. И сердце Руани замирало – и оживало, и колотилось, и стучало в такт его движениям, взглядам, вздохам.
И она сдалась.
О них знало все племя. Кто-то пожимал плечами равнодушно – до любви ли сейчас, когда подступают снега? Кто-то насмешничал и скалился злобно – так ей и надо, гордячке. От этих шепотков и взглядов у нее немела спина и голубели щеки. Только вот куда подевалась вся её гордость? Ушла, исчезла, спряталась поглубже в ее, Руани, душе, в том уголке, которому никогда не объединиться с ее народом и Великой Матерью.
И лишь ночами, когда Кайар засыпал на ее плече, вцепившись в нее руками и ногами, как цепкий детеныш клура, гордость выползала на свет. Садилась рядом с ее головой и шептала на ухо Руани то, что она и так знала. Ей никогда не стать прежней. Ей никогда больше не мчаться по горам, перепрыгивая обрывы, обгоняя ликующий крик. Ей не стать женой высокого и красивого охотника. Ей не стать матерью. А все из-за него, из-за чужака, что жив лишь милостью шамана да мольбами безумной Шоай.
Ночь уходила и уносила с собой дурные мысли; утром же Кайар заполнял собой ее всю, и не оставалось никаких сил на что-либо иное.
Околдованной она проходила до первых сильных морозов. А как только реку сковало льдом и они отправились на север, к никогда не замерзающему океану, к ней пришел шаман.
солнце.
— Руани, мне нужна твоя помощь.
Он сел рядом, уперся в нее худым костистым плечом и умолк. Руани передала ему миску с похлебкой. Руки не тряслись – странно. Наверняка он пришел к ней из-за Кайара.
— Что ты знаешь о Кире? — Шаман утер жирные губы ладонью. На сухой
коже ломались рисунки: угловатые звезды, колючие снежинки, острое солнце.
— О ком?
— О Кайаре. Это его другое – настоящее – имя.
А ей он об этом не рассказал. Потому что не верит, шепнула гордость. Потому что она – жалкая.
— Наверняка меньше, чем ты.
От огня таял снег, и, чтоб не сидеть в луже, Руани положила на землю сверток шкур. Но сейчас под собой она чуяла не приятное тепло, не ледяной холод, а пропасть. Бездонную и чёрную пропасть, в которую ее столкнет шаман.
— Да, я знаю о нем многое, но не все. — У шамана давно выцвели глаза, так
что белизну, роднящую его со снегом, пятнали лишь цветные рисунки. — Но я знаю другое: он не останется с нами.
— А куда же он денется? — И голос не дрогнул даже, когда она отвернулась подбросить горючих камней в костер – скрыть слезы.
— Великая Мать редко говорит со мной, — начал шаман издалека, — но голос ее нельзя перепутать ни с чем другим. Я всегда знал, когда сон – не сон и не явь. Она… Ее нельзя увидеть глазами.
Он помолчал. Пламя трещало, пожирало камни. Руани думала о Кайаре: как он там, на охоте? все ли с ним хорошо?
— И она показывает мне, что случится. Так я узнал о Кайаре еще до того, как Шоай отправилась на его поиски. И о тебе знал. Прости.
Она кивнула: поняла.
— А вот теперь Матерь показала мне племя без Кайара. Он должен уйти, понимаешь? — спросил он, но не услышал ответа. — Отпусти его. Отпусти, оттолкни, забудь. Ты еще молодая, Руани, и найдешь мужа достойного. А его ждет другая жизнь.
Шаман давно ушел, а она все сидела у костра. Подбрасывала камни в пламя – пыталась согреться. А сердце грыз лютый холод. Он уйдет – он бросит ее, потому что даже приемышу не нужна такая. Шаман не мог соврать, Мать не могла обманывать!

Все было по-другому. Он был другим. И воздух пах иначе – не морем и рыбой, а надеждой и крохотными цветками журы.
Кир не всматривался в следы, почти неразличимые на белом снегу, он думал о своем. Охотники лишь хмыкали понимающе. Что с него взять? Слабый, медленный. Умеет лечить – так пускай сидит в схроне и ждет, когда позовут, храни Мать от такого.
Он не обижался: сам знал, что за зверем ему не угнаться и не убить. Его, когда-то тепличного ребенка, и сейчас подташнивало от вида сырого мяса. А вот Руани нисколько не боялась испачкать руки. С ножом она обращалась ловко: отсекала жилы, нарезала ровными ломтями мясо, чистила шкуры. Наверное, и сейчас хлопочет над очагом.
Своей улыбки Кир не видел, поэтому даже не представлял, каким глупым кажется. Парочка охотников постарше, переглянувшись, рассмеялись над такой явной и неприкрытой влюбленностью.
Из грез его вырвал шёпот. Знакомый голос то затихал, то усиливался – и не прекращался ни на миг. Кир оглянулся: от мыслей местных он научился закрываться давным-давно, это было первым уроком его учителя.
Неразборчивый голос шумел постоянно. Он то кричал – отчаянно, сильно, обрушивая небо, то шептал – и тихий шепот волновал сильнее надрывного вопля. Кир вслушивался что было сил. И наконец услышал. «Кир... Он должен быть здесь, он наверняка жив... Мама права... где же он?»
Мир вновь перевернулся. Теперь он не один! Его не забыли. Не оставили, не бросили. Странно – он и не знал, что у него были раны, пока те не начали заживать. Кир сидел в ледяной пещере, ожидая охотников, и перебирал воспоминания. Старые поблекшие картинки. Забытые запахи. Одичавшие чувства. И надежда – горячее огня, ярче солнца – надежда разгоралась в нем, как первая звезда в долгой ночи.
Когда они возвращались с охоты, Кир уже знал, что уйдет. Голос стал ближе, и говорил он многое такое, что он не до конца понимал – «отчеты запаздывают… залегают слишком глубоко… прогнозы неблагоприятные», – но чувствовал, что надо торопиться.
Руани встретила его первой. Стояла на камне, неподвижная, как столетнее дерево, и такая же холодная – от ее рук он и сам замерз. Кир кивнул охотникам – я догоню, – и те прошли мимо, не скрывая смеха.
— Руани! Ты не поверишь, что случилось! — Его радости хватило бы на весь мир. — Я и сам до конца не верю!
Она молчала и смотрела на него во все глаза.
— Руани, я могу вернуться домой! — он почти кричал от счастья. — За мной вернулись. Меня не забыли! Я услышал голос брата, значит, он где-то совсем рядом. Где-то близко, так близко, что я могу дойти до него за день.
— Это хорошо. — Руани погладила его по щеке, по волосам.
— Я так долго злился на них… А еще боялся. Думал, что так никогда больше и не увижу свою семью... Ох, прости! Как ты? Я так скучал.
— Возьми меня с собой.
Кир онемел. На краткий миг он увидел свою Руани глазами обычного землянина: высоченная аборигенка с бело-голубой кожей, белыми же волосами – почти альбинос; голубая кровь, проступающая жилками под тонкой кожей; четыре пальца и третье прозрачное веко. Он увидел, как вводит ее по трапу на корабль, и как брат смотрит на её самодельную одежду, разглядывает, склонив голову, наивную вышивку, морщится от терпкого запаха рыбы, жира и ягод.
И она словно заглянула в его голову, прочла его мысли.
— Уходи.
Кир отшатнулся. Схватил ее за плечи, прижал к себе – к сердцу, которое колотилось так сильно, словно хотелось вырваться наружу и остаться с нею. Руани оставалась холодной. И пальцем не пошевелила, чтобы оттолкнуть его, но Кир отстранился сам. Продолжал держать ее плечи, но уже и сам проваливался в бездну между ними.
— Почему? Руани, но почему? Пойдем со мной, пожалуйста! Я не смогу без тебя…
— Уходи.
Она развернулась и ушла, а он не стал ее удерживать. Просто глядел ей в спину – ровную, прямую и уже чужую. Пускай он знает, что у нее на лопатке есть шрам, а на пояснице – родинка, но что с того, когда она ушла. И все его воспоминания о ней – громкий смех, страх высоты, что она так старательно прячет даже от себя самой, привычка кусать губы – лишь еще одни картинки в старомодном альбоме.
А вдруг?.. Он потянулся к ней собой-Кайаром, той своей частью, что была сродни этому миру, потянулся с бешеной, неистовой надеждой – и нащупал ее мысли. «Уйти. Надо уйти. Он чужой», – услышал он и оборвал связь, так и не уловив вторую часть: «Я ему не нужна – шаман прав во всем. Только не плакать, только не при нем!»
Кир не стал слушать Шоай, бросившуюся к нему, как только он вошел в их жилище. Шамана, слившегося со стеной, он так и не заметил. Он никого не видел: перед глазами стояла только уходящая прочь Руани.
Порвать с племенем оказалось легко: хрупкие нити связывали его лишь с тремя людьми, и сегодня эти нити обледенели и разлетелись холодными осколками.
Кир тоже не оглядывался, когда уходил на рассвете. Но Шоай, уже давно не безумная Шоай не оставила его и теперь. Она шла за своим мальчиком, за Кайаром туда, где на бескрайнем белом полотне равнины виднелась сияющая точка чужого дома. Шла след в след и утирала слезы. Он прожил с нею так долго – он исцелил ее раны. А его раны… Он так молод – они заживут сами.
Шоай долго смотрела в белое небо: ее мальчик улетел к звёздам. Он вернулся туда, где его настоящий дом. Теперь он будет счастлив. А она – а ей хватит и того, что было. Она возвращалась по их следам и думала о своей длиной жизни, в которой хватило всего. А вверху, там, где звезды нежились в прохладной тьме, Кир знакомился с незнакомым высоким парнем, у которого были такие знакомые глаза.

Теперь у нее всегда болело что-то внутри. Руани думала, что боль пройдет быстро, ведь даже ноги её уже зажили и носили хозяйку уверенно и честно. Но каждый день – просыпаясь и засыпая – первой и последней она ощущала боль. Потом приходили воспоминания. Но в самый краткий миг между сном и явью она зависала в бесцветном ничто, где ее словно грызла тысяча живоглотов.
Она похудела. Тонкую кожу расчертили реки голубых венок. Она ослабела, теперь ей не поручали даже женскую работу – отправили к старухам присматривать за малышами.
— Она не переживет зиму, — шептались женщины.
— Ее прокляли, — клялись сплетники.
— Мы воззвем к Матери, — решил шаман, когда однажды Руани не смогла проснуться.
Ее, легкую как снежинку, несли к исцеляющей ледяной купели четверо. В темную воду она погрузилась с головой и перестала дышать. А вокруг, взявшись за руки, стояли большие и малые люди, стояли и не дышали, стояли и слушали. Все они, слившиеся в единое тело, молили Мать о новой жизни для ее дочери, и та услышала: Руани вдохнула воду, лёд, воздух – и увидела мир. Белый яркий шар бился в руках прекрасной женщины, ловил ее слезы. Они стекали вниз по снежным шапкам, растапливая себе путь – и собирались в океане.
Рядом с Матерью кружились другие миры: бесприютные, ничейные. Мелькали искрами чужие летучие лодки – в них шумели люди. Может быть, где-то там и Кайар? Руани позвала его – тихо-тихо, но он услышал и поднял голову. Под его черными глазами залегли глубокие тени: Руани показалось, что он тоже тоскует, и от этого у нее сладко заныло сердце.
Кайар сидел за столом в крохотной лодочке, облетающей ладони Матери. За его спиной виднелись прозрачные фигуры: у них были его глаза, его кожа и чужие мысли. Они обнимали его, тянули к себе, уводили все дальше от мира и от нее.
Руани не хотела больше смотреть на это. И Мать улыбнулась ей и протянула ей мир. И она увидела, как по зеленым морям плывут чудные звери; как под солнцем парит земля, выдыхая облегченно; как растет племя, и уходят прочь не изгои, но искатели. Взлетали и обрушивались волны на берегах скалистых, а мир кружился, и с каждым ударом воды что-то менялось. Вот ее стойбище. Вот и Шоай – маленькая, притянутая к земле солнцем – она обнимает кого-то смуглого. Кого-то знакомого. Кого-то самого родного. Того, с кем бьется ее, Руани, сердце.
И когда Руани исцелилась, она знала – он вернется к ней.
«И когда снег скрыл всю землю, и не осталось в мире ничего, Она перестала ждать. Вышла Она в новый мир и пошла, пошла туда, где никогда не была, пошла далеко, пошла долго. И шла Она день, и еще один, и еще, и еще. А когда дошла до края земли, то нашла Его. Слезы ее упали на него, и Он проснулся. А Она не могла остановиться – плакала, плакала, плакала, плакала, пока слезы не растопили снег…»

Очень романтичное произведение)
Нежное и трепетное.
Всё такое голубое, хрустальное, тут же горячее и там же холодное.
Сложно на самом деле выдержать притчевость и дать диалоги и бытовые подробности - но автор преуспел, смотрится всё целостно.
И всё-таки - сокращение пошло бы на пользу.

Редко, но постоянно.. это? "Буду бить больно, но аккуратно", - понятнее чем это..

как-то корявенько

тоже


необычное, необычное, необычное...

Очень красиво

Еще красивее...

Мне очень понравился рассказ, как будто побывал в настоящем-придуманном (как , наверное, сказал бы автор) мире.. Спасибо... люблю такую литературу...

Красивое название.
И главный герой очень четкий, метающийся такой, словно саламандра в огне, оплавляющем лед.
С одной стороны вроде и тех и тех понимает, а нет мира ему ни у тех ни у этих.
Вечная неудовлетворенность, ни смотря на иррациональную любовь и к людям и к аборигенам ледяного мира.
Мне вот что интересно, шаман изменил метаболизм мальчика в ледяной купели что ли, приспособив землянский организм к местных холодам?
У Андерсона в "Зовите меня Джо", по сути, Ю-сфинкс был временным вместилищем личности человека, а тут автор как-то аккуратно обошел этот момент, как Кир-Кайар выжил-то?


непохожая-неотличимая - вот это замечательно! Одновременное существование в двух личностях двух миров



Но она потом провожала его к кораблю, вернувшемуся за Киром, а ведь минуло несколько солнц.. Может, век ее вовсе не подходил к концу или Автору имело смысл дать этому созданию мирно умереть от старости в счастье обретения сына, пока мальчик, а потом и юноша жил в ледяных пещерах аборигенов?


Вот, кстати, эту историю я бы противопоставила рассказу про "Договорись с собой". В это - веришь. Нет карамельной приторности и нежданно-негаданно свалившегося за веру чуда, а примирение с собой и попытка избежать обжигающей жалости через ледяной щит гордости - есть.


Автор, тут, наверное, была фраза. Интересно, что-то хотелось добавить или, напротив, недочищено редактурой после вычитки?

И еще у землян нет огненной купели. Она, привыкшая к скудному отраженному ото льда свету, просто погибнет под землянским солнцем. Об этом прямо не написано, но это чувствуется и понимается.

Все может быть. Вообще при столь грустном финале все равно чувствуется что-то жизнеутверждающее.

Мне понравилась ледяная легенда.
И не думаю, что надо что-то сокращать, хоть знаков и много, вписано органично.

Красиво написано.
Надо сказать, увидев имя Кир (а тем более Кайар), я немедленно вспомнил "Снежную королеву" и начал искать женский персонаж с именем, напоминающим Герду. Но не нашел. В общем, не фанфик оказался. Или, точнее, полуфанфик: мальчик налицо, похитившая его обитательница льдов - тоже...
Однако от концовки ждал чего-то большего, чем "пришло время, и он вернулся к своим". Чего именно? Если бы знать...

Вот ведь... Истории всяких там Маугли-Тарзанов-Малышей переиначены в сознательный поиск желаемой мечты-реальности. А сколько мальчику лет? Грезит о всяких глупостях как типичный подросток, то о доме тоскует как малыш, а до поцелуев дело дошло - я совсем сбился. "А, может, мальчика-то и не было?"(с)
Что до метафор и прочих красот, то почему бы нет, если работает. Тем более, прямо сказано: "легенда". Только не соглашусь, что сочетание ЛЕ (дна)+ЛЕ(нда) - ледяная легенда - так уж благозвучно.

Ромео и Джульетта? С квазихэппиэндом? Ну что ж, тоже очень может быть. Хотя фэнтэзи - не мой жанр. Но за красивое изложение спасибо.

ЗЫ. В голофильм - верю. В головизор - верю. Даже в голокоммуникатор - верю. Но в голоФОН - нет.

Здравствуй. автор. Написано, как уже сказано выше, и как, скорее всего, будет сказано неоднократно ниже, красиво. Что тут ещё можно сказать? Хорошая история, продуманная любовная линия, но в одном месте поведение героев какие-то нечёткое, нелогичное, не вплетающееся (для меня) во все предыдущие события. Я понимаю, что нужно было разлучить их, поэтому закрываю глаза на эти детские "Он меня покинет, Мать не может врать" и "Прочитал мысли и ладно, больше не буду". В итоге все остались на своих местах... Всё, по большому счёту, как и было в самом начале. Только Руани, как я понял, живёт в светлом и благополучном мире, а Кир грустит со своими родственниками. Жаль, что у главного героя жизнь по большому счёту в положительную сторону не изменилась. Удачи вам, автор!

Мелькают весьма странные образы (вроде "упрямой чёлки"). Звучит красиво, высокопарно. Но представить это как? Как оно вообще выглядит?
Но мелькают они периодически, впечатления не портят. Просто не надо увлекаться высокопарным слогом, чтоб от таких эфемерных образов не возникал вопрос "Чего?"(=выглядит красиво, но что сказать-то хотели?).

Сама легенда вопросов не вызывает.
Но вот начало нужно натягивать на глобус так называемое "Художественное допущение".
Ребёнок на чужой планете может вот так просто слинять в буран. Двери не "запирают", иксин не контролирует входы-выходы, на скафандрах маячков нет, внешнего наблюдения, судя по всему, тоже нет (как и внутреннего), нет видеосъёмки, единственный способ наблюдения - посмотреть в иллюминатор. И ещё много всяких мелочей.
Это не принципиально, так как рассказ вообще не о том.
Но, блин, там же незнакомая планета (на которую почему-то взяли детей), со сложными условиями, не курорт, не загородный домик у озера. И ребёнок может просто взять и выйти. Беспрепятственно.
Слишком много для художественного допущения, пусть и совсем незначительная деталь.
...как и необходимость карантина, в который поместили бы человека, если б он пообщался с аборигенами с другой планеты.
Но сказка же.

Сама легенда, опять же, без вопросов хороша.
Хоть и некоторые персонажи ведут себя, как идиоты (хотя такое и в жизни бывает).

Эх! Обожаю легенды, обожаю такой поэтичный стиль. Но что-то мне мешает при погружении в этот мир. Перечитать в четвёртый раз, что ли?

Любовная любовь в инопланетных декорациях. С претензией.
Как-то скомкано, не хватает объяснялок.

Красиво, поэтично. История, хорошо известная - но мне нравится, как она рассказана.

Вот только мать, перепутавшая своего сына с чужим, меня смущает. И способность к телепатии, непонятно откуда взявшаяся у землянина.

Тут дело не в этом

Всё это красиво, конечно, романтично. Не каждый может так написать. Но читать я устала. Вот так бывает у меня: все кричат "шедевр!" - а я еле смогла дочитать. Просто я предпочитаю в произведении лёгкость чтения и глубокие смыслы. Здесь автор всё словно загадками говорит, как-то на полутонах, недоговаривая, мол, догадаетесь сами, я ж для умных людей пишу. И все такие: мы всё поняли, мы же умные. Да и красиво ж...
Но что я придираюсь, действительно, красиво ж. Спасибо, автор. И удачи!

Очень люблю рассказы о холодных мирах. Получилось хорошо про любовь, без слащавости.
Понятно, что повтор слов это такой приём, но после очередного повтора поймала себя на мысли, что подсчитываю:
ещё день - 4 раза, ждала - 4 раза, шёл - 4 раза, плакала - 4 раза. А это разрушало образ.

Отличный рассказ! Во всех отношениях, придираться не к чему: 10 из 10. Мастерски написано, сюжет увлекательный, все на месте.
Спасибо большое, получила истинное удовольствие от прочтения!

Ледяная легенда

Как легенда, тем более ледяная, просто замечательно. Хотя, порой, воображение зашкаливало. И не всегда в положительном смысле. Сбежал ребёнок, причём из здания колонистов-переселенцев, которое, по идее, должно быть окружено хоть каким-то периметром (вспоминается "Посёлок" Булычёва, хоть там и живут после кораблекрушения, но хоть маленький, но тын, который защищает жителей, возведён, да и охрана какая-никакая имелась). То есть подходи любой зверь и заглядывай в окна. Ну да ладно, закроем глаза, ведь речь же не об этом. Идём дальше, допустим, охотница выкрала детёныша. Опять же жители (брат там, родители в конце концов) поселения даже не спохватились. Да, в последствии будет показано, что семья не оставила надежд на счастливый исход и продолжала поиски пропавшего ребёнка. Кстати, из текста так и не выяснилось, какого возраста мальчишка. Разумеется, для легенды это не существенно, но для развития сюжета - важная составляющая.
Теперь жизнь среди чуждого племени. Аллари, кроме Шоай и Руани, пришельца не особо так и приняли. Допустим, у меня и у самого такой рассказ есть. Но в моём рассказе всё же герои антропоморфны, а тут чужды (судя по описанию) не только внешним, так сказать, первичным признакам, но и, внутренне, то есть, по генетике. И тем не менее... Вспоминается почему-то одноимённый фильм по рассказу Барри Лонгиера "Враг мой". Уточню, чтобы не читавшие и не смотревшие не подумали чего лишнего, там упор на дружбе различных, да ещё ко всему прочему воюющих рас. Тем не менее, параллель (хоть и строго наказывал себе не проводить параллели и не искать в читаемых рассказах аллюзии на другие произведения других авторов, но ничего не могу с собой поделать) напрашивается. Я имею в виду взаимоотношения мальчика (всё-таки сколько ему годков-то?) и женщины (она же всё-таки взрослая женщина или я ошибаюсь?).
Словом, всё дальше читаешь, тем больше вопросов возникает, на которых, в принципе, не требуешь ответа. Опять же если исходить из того, что перед нами не обычный фантастический рассказ, где властвует наука и логика, а претензия на легенду, где образность и общее впечатление куда важнее всего остального.
Только в этом случае автору рассказа легенды многое прощаешь и просто наслаждаешься происходящим.
Но в ином случае...

Искать его никто не собирается? И маячок в скафандр как раз для таких случаев, уж коли спасения больше ждать не от кого, воткнуть забыли.


Так что у неё с ногами? Бегать не может, а тащить тяжести - без проблем.



После трёх, в принципе, мысль уже ясна.

А "Малыш" Стругацких+"Левая рука тьмы" Ле Гуин, вкупе с "Двериндой" Д. Трускиновской - не? Особенно последняя, хотя влияние первых двух, на мой взгляд, ощущается.

Это всё потому, что Лонгиера я читал года два назад, поэтому ещё в памяти, а Малыша и Лет Гуин читал аж тридцать лет назад, естественно, запамятовал, а упомянутую Трускиновскую не читал вовсе, так что, Алексей, что есть в памяти, тем и пользуюсь

Аналогично: Стругацких тридцать пять, Лонгиера двадцать пять, Ле Гуин двадцать пять и Трускиновскую тридцать лет назад - в журнале "Техника-молодёжи". В этом проблема.

Плавный и нежный рассказ, похож на сказания северных народов. Очень хорошо написано, понравился язык автора, выдержанность стиля. Концовка осталась не понятной, что именно поняла после пробуждения Руани, но может это и не важно. Передана атмосфера мира, хотя и остаются вопросы - всегда ли там зима? Хочется подробностей про быт побольше.

- как-то не очень фразочка.

- мне кажется тут надо НЕГО

- у меня мозг сломался, пытаясь это предствить



- и много было этих мест?

- таки она или он это?

- нет такого слова. Есть воззовём. Ворд не подчеркнул?


Итак легенда. Но попадается на глаза голофон и вспоминается сразу мелофон, а это моментально портит картинку. Очень много шероховатостей, о которые спотыкаешься и это тоже не добавляет. Очень много красивостей, которые сами по себе вроде бы и ничего, но количеством своим тоже не в положительную сторону тянут. Далее. У легенды есть чёткие рамки изложения материала. А тут только два абзаца - начало и конец. Всё остальное - совершенно иной фокал. В целом картинка сложилась и читать было интересно. Бросить, пробежать строки наискосок желания не возникло. Но почистить бы не помешало.

Иногда коробил высокий штиль, но в целом крайне симпатичная легенда.

Мне показалось, что после ледяной купели Руани становится похожей на Кайара и шамана - живет двумя мирами, возможно, тоже станет лечить, кто ее знает, ей же нужно было занять свои руки, раз она не может полноценно бегать и охотиться. В некотором роде прощальный дар вернувшегося к своим Кайара

Ну это же просто замечательно! Стиль, характеры, сюжет, атмосфера -- все супер.

Красивое произведение... Прям повеяло холодом и сказками народов Севера. Как сказка - супер.
По логике - согласен с felidae - есть вопросы. Как он так легко ушел, почему его никто не ищет, если сломается/порвется скафандр, то сказка должна кончится и т.д.
И текст хорошо бы вычитать - попадаются ошибки и странные обороты, отмеченные выше. От себя добавлю:
1. "... голоса его потерянной наатоящей семьи" - настоящей.
2. "... драться снежками" - хм, сложновато.
3. "... через скафандр Кир почувствовал ее прикосновение" - очень облегающий скафандр, видимо.
4. "... не то рыба ... обвилась кольцом у ног хозяйки" - как это?
5. "... к ней пришел шаман. солнце" и дальше диалог - что-то здесь не то.

Очень хороший рассказ. Любовь на стыке двух разных культур – тема знакомая, но тут автор очень хорошо сделал, что больше показывал "чужой мир" изнутри, а не в сравнении с нашим, и от этого произведение выиграло в плане достоверности.

неплохо

Действительно легенда, действительно сказка. Фантастики здесь - с гулькин хвост. Но, Господи, как красиво! Яркий пример остросоциального текста с современной любому человеку проблематики, пропущенной через хайповый антураж. Впрочем, на конкурсе фантастики смотрится несколько чуждо.

Хорошо так, красиво, поэтично. Но совершенно не моё. Мне не нравятся такие тексты, хотя и сделан он очень качественно.

Очень красивый рассказ. Я бы посмотрела его в виде мультика, в стиле "Песнь моря". Лично мне хотелось бы больше про контакт, чем про любовь, но это дело вкуса уже)

Очень красивое и поэтичное. Я не знаю что тут добавить.

Вот снова очень частая проблема - автору очень интересно писать про центральную сюжетную,даже не интригу, не конфликт, а картинку, просто картинку. Так вот, автору очень интересно об этом писать, но вот незадача, сверху нужно накидать фарша, то есть задекларировать, что вот у героев есть ценности, ради кого стоит жить, близкие и прочее. Но выглядит это всё именно как декларация, очень плоско и мимоходом. Про родственников ГГ вообще нечего сказать, такое ощущение, что он не к семье хочет вернуться, а к объекту 1,2,3. Те полторы строчки характеристик на всех выглядят предельно несерьезно и никаких эмоций не вызывают. Псевдо-мать ГГ, с такими подробностями поданая в начале, оказалась, в итоге, просто картонкой, еще парой строк мимолетом, на которую автор вынужден (и это чувствуется) отвлекаться. А концовка вызывает просто легкое недоумение, при полном отсутствии желания разбираться что к чему. Да,в тексте есть своя поэтика, но какой в ней смысл, если внутри, по сути, ничего и нет. В общем, очень получилась такая вещь в себе, текст ради более-менее красивого текста, на мой взгляд. Хочется влепить 5 ледяных человечков из 10.

Вот этот отзыв меня задел.
Во-первых, я не читала эти книги. Во-вторых, о Трускиновской даже не слышала. В-третьих, грустно, что уже, наверное, и не прочту, потому что все чаще читаю только реализм.

Четыре – отсылка к пальцам и счету.

Вспомнились истории про священников, утративших веру... Ходют, разговаривают, а в глазах ужас пополам с первобытным хаосом плещутся..
Ничего личного.. так.. навеяло

Мне Ваш рассказ понравился. Правда, высший балл я ему не ставил. Но как легенда - вообще класс.

😁
Ничего, в мире еще остался магреализм.

Спасибо.
Ну, из названия ясно, что это именно легенда)